Горгород

Город — как пирамидка из колечек Каждый человечек в нём наполовинку искалечен Молчит диспетчер, пуст автоответчик И не стоит свеч игра в «любит — не любит», в «чёт и нечет» Одни долечиваются, либо они далече У других девиз: «Дивиться нечему, делиться нечем»

Вторник.

      Марк стоит перед толпой. У Марка за спиной невидимые крылья перекрывают небо. Ему кажется, одно неверное движение — и они поднимут его в воздух, вознесут, как Мессию, над всеми этими лицами, внимающими ему с покорностью псов. У всех людей перед ним — одно и то же выражение. Слепая надежда. Они все — обездоленные физически или духовно, одинокие, страстно и рьяно ненавидящие. Он — один из них. Он выше них. Потому что знает истину. Потому что верит: сегодня ночью старое падет к его ногам, и он, Марк, его растопчет. Без сомнений и сожалений. Придавит Этьена Сореля к асфальту лицом своих шахтерских сапогов. Это будет его страна. Его Апокалипсис, горящий в бликах луны, приломляющихся через кровь по улицам. Это будет их мир. Всех замученных несправедливостью, всех искусанных болью. Всех, кто не Сорель. Всех, решившихся пойти против.       — Господа, — он встает на возвышение. По правую руку от него — Нэнси улыбается своей влюбленной улыбкой, от которой Марка передергивает. Он ее не заслуживает. Он слишком зациклен на цели, чтобы быть Богом только для нее. По левую руку — Широкий из бульдогомордых. Он так и не спросил его имени. Это не имело особого значения. Даже несмотря на то, что эти трое армейцев помогли ему организовать эту закрытую встречу, он мало пекся об их душах. Для этого будет время. Позже. Когда все закончится. — Приветствую вас всех на финальной встрече по обсуждению плана «Апокалипсис».              Толпа разражается аплодисментами, улюлюкает его имя, и Марк позволяет себе сдержанную улыбку. Невидимые крылья за спиной хлопают в такт бияния его сердца — громко и перебоями.       — Но прежде, чем мы начнем, — он тихо прокашливается, — позвольте мне сказать небольшую речь. Простите мне эту сентиментальность, но я обязан, — ухмылка трогает его пересушенные от шахтовой пыли губы, серые и совсем убогие. Он никогда не понимал, почему Нэнси так нравится их целовать. — Сегодня свершится Суд, господа! Сегодня мы в роли Божией покараем тех, кто так долго убивал нас с вами. Кто посмел вообразить, что власть стоит всех человеческих жизней, принесенных ей на алтарь. Этьен Сорель вообразил себя Величием во плоти. Он загоняет в рамки. Он убивает нас штабелями. Чтобы что? Правильно, чтобы оставаться на вершине. Он чувствует себя безнаказанным, пока мы все привязаны на тросы к своим убогим халупам и своей работе, за которую нам платят краюху черствого хлеба и пинок под зад. Расстрелы. Расстрелы, мать его. Правила, сотни ненужных правил. Он придумал это все, чтобы посадить нас на цепь. Так давайте этой ночью выйдем на улицы и покажем ему, что мы не его домашние псы, готовые дать лапу по команде! Мы хищники, способные загрызть его. Давайте сделаем так, чтобы мир снова принадлежал нам!       Окружающая действительность тонет в аплодисментах, и у Марка начинает кружиться голова. Он и вправду это сказал. Он прикрывает глаза, пытаясь не улыбаться, но даже под опущенными веками не перестает маячить это боготворящее его лицо Нэнси. Почему он не может выкинуть это из головы? Почему так сложно отвлечься от ее совершенно безумно влюбленных глаз?        Антон выскакивает из своих мыслей с громким щелчком чайника. Еще раз проглядывает написанное и передергивается, снимая с себя наваждение. Почему это выходит из-под его пера? Почему это так сильно похоже на него прошлого, на него сражающегося? Неужели он и вправду так соскучился по той реальности, наполненной постоянными схватками с редакторами за каждое дерзкое слово? Или никогда не переставал в глубине души ненавидеть несправедливость мира?       Матвиенко никогда не пропустит это в официальную печать, думает он. Ни в коем случае роман, выступающий против антиутопичности Горгорода столь очевидно, не появится на книжных полках под красивой маркировкой КультРазвБюро. Но почему-то сейчас так хочется дописать эту книгу как можно скорее. Печатать ее из-под полы и раздавать всем тем, кто разделяет описанные в ней идеи, как в старые-добрые. Хочется дебоширить и ходить по грани. Чертов Гуру и чертов Арсений, притащивший его сюда. Все эти мысли из-за знакомой обстановки абсолютной безнаказанности, никак иначе.       — Эй, ты чего? — Ангел стоит у стола, разливает вскипевшую воду по старым пыльным чашкам. Антон может поклясться, что с тех пор, как он бывал тут в последний раз, этой посуды не касалось ни капли мыла. Арсений на него не смотрит, но будто бы кожей чувствует чужое волнение. Он снял рубашку, и его белые-белые плечи в майке-алкоголичке подскакивают с регулярностью раз в пару секунд. Нервный тик.       — Я, походу, пишу политическую сатиру, — Антон не знает, зачем говорит правду. То ли так сильно устал скрывать все ото всех, что хочется хоть раз ответить честно, то ли этот пацаненок влияет на него так сильно своим магнитическим телом, своим наркотическим тремором и своим похотливым взглядом, сейчас, правда, обращенным к столешнице.       — И это плохо? — уточняет Ангел, наконец оборачиваясь. В его глазах привычно застыли волны безумия, то накатывающие цунами, то возвращающиеся куда-то вглубь.       — В нашем мире? — отвечает Антон вопросом на вопрос, и Арсений кивает понимающе.       — Но ты все равно продолжаешь писать, — подмечает он, осторожно поднимая со стола одну чашку, которая и впрямь выглядит так, будто через секунду развалится прямо в его руках, и протягивая ее мужчине. В ней плещется нечто, напоминающее травяной сбор. Антон может поклясться, что это то же самое средство, которым Гуру обрабатывал его ногу, просто разведенное кипятком. Но ради приличия он отхлебывает, непроизвольно громко сербая и обжигая небо. Чай оказывается не таким уж и плохим, слава богам. Даже не отравленным, хотя это даже чуть расстраивает. Здесь его опасность будто не воспринимают всерьез.       — Не люблю не дописывать начатое, — признается Антон, хотя и ему, и, очевидно, Арсению понятно, что это только половина правды. Но тот никак это не комментирует, лишь кивает, как бы говоря: «Ври самому себе, сколько хочешь, Шаст. Я тебе в этом не помощник, но и препятствовать не буду». Вместо этого он снова садится на кровать, понимая, что дальше работать Антон больше не намерен, и спрашивает будничным тоном:       — Как нога?       Только тут мужчина в полной мере вспоминает о травме, осторожно двигает бедром, стараясь не сильно провоцировать боль, но проверить состояние. Мышцы отдают легким покалыванием, но той нечеловеческой рези, которая была всего пару часов назад, он больше не чувствует. Видимо, горные травы и правда творят чудеса. Ну или это какая-то магия Гуру, Антон уже ничему с этим человеком бы не удивился.       — Порядок, — отзывается он на вопросительный взгляд голубых глаз и снова делает глоток чая. Жидкость обжигает глотку, но это почему-то не приносит боли. Скорее долгожданное внутреннее успокоение.       Пару долгих минут они сидят в полной тишине. Не обсуждают произошедшее на площади перед Мэрией, пусть Шаст и хочет узнать, какую роль парень во всем этом играет. Не говорят о вчерашней ночи, потому что это не имеет никакого смысла. В вакууме пространства, где двое так абсолютно молчат, можно уловить каждый шорох. Антон слышит, как ветер колышит малиновые кусты снаружи, как поет какая-то мелкая пташка, пытаясь пародировать соловьев, но в итоге срываясь на совсем немелодичный ор. Как бродит муха по столу. Туда-сюда. Туда-сюда.       Эта тишина не гнетущая и не злобная, какой подчас бывает тишина наедине с другим человеком или с самим собой. В этой точке пространства, с Ангелом под боком, с Гуру, проповедующим свои теории против Мэра, на расстоянии пары домов отсюда, удивительно комфортно молчать. И Антону хочется продлить эти мгновения, потому что он знает: как только покинет эту лачужку, в которой запечатаны его краткие, но такие яркие воспоминания, ему станет страшно. Он сейчас будто в паучьей паутине. Он влип в историю, пусть пока и не понимает, насколько глубоко. И она его так просто не отпустит. Или все-таки он ее?       — Мне не нравится, когда ты хмуришься, — Арсений все же решает разбить тишину на осколки. Ставит свою кружку на пол, делая ее еще грязнее, потому что к мокрым стенкам налипает еще больше пыли, и осторожно ведет своим пальцем, холодным даже сейчас, после чая, по складочке между антоновых бровей. Тот непроизвольно напрягает лицо еще сильнее, и на это Ангел лишь легонько щелкает его по лбу. — Расслабься, Шаст, а то становишься похожым на собачью жопу. А я ненавижу собачьи жопы.       — Но любишь просто жопы, да? — Антон не может позволить себе пропустить возможность высказать эту шутку. Знает почему-то, что Ангел оценит. И не ошибается — тот тихо прыскает себе в ладонь.       — Вообще-то я люблю, чтобы любили мою жопу, — отмечает он, напуская на себя наигранно серьезный вид.       — Это приглашение? — уточняет Антон, все еще ощущая, как чужие ледяные пальцы мягко касаются его лица — перебегают с переносицы на щеки, гладят их легонько, словно водят перышком.       — Если только ты не боишься, что Гуру застанет нас в таком пикантном положении, — бросает Арсений, улыбаясь так похотливо, что с него в пору писать эротический роман. «Его улыбка была подобна шепоту змея-искусителя. С его губ можно было собирать капли жажды». — Но тогда учти, что я добавлю к твоему резюме, рядом с пунктом «мужеложец» еще и заметку «фанат публичного секса».       — Сегодня тебе повезло, — Антон непроизвольно заливается краской от их грязных разговоров, но подыгрывать не прекращает. Не признаваться же ему сейчас, что все это пусть совсем слегка, но заводит. — Я не горю желанием трахаться на глазах у этого старого пердуна. У него и так слишком много поводов меня шантажировать. Не хочу добровольно давать в его сальные рученьки еще один.       В этот момент дверь громко скрипит, и, будто услышав через вату пространства, что говорят о нем, в лачужку привычно царственно вплывает Гуру. Шуба на нем сбилась в кучу и покрылась грязными пятнами. Похоже, на улице за это время уже успел пролиться неприятный дождь. Шляпа, кажется, сползла еще ниже, и теперь под ней не было видно даже извечных черных очков.       Гуру оглядывает свои владения с королевским вниманием и останавливает глаза неизвестного цвета, спрятанные за мутным пластиком, на Антоне.       — А этот почему все еще тут? — спрашивает он у Арсения, кидая на стол какие-то бумаги и поправляя шляпу. Когда она снова закрывает только лоб, Антон неожиданно для себя выдыхает. Так этот мужчина кажется более привычным и менее зловещим.       — Отлеживался, — рапортует Ангел, на губах которого ходит ходуном лукавая улыбка. И Гуру, лишь раз мазнув по нему взглядом, тут же будто считывает скрытый за ней посыл, морщится, становясь тут же на пару десятков лет старше от паутинки морщин, пробороздивших его лицо, и выплевывает:       — Только посмей сказать мне, что вы ебались на моей постели!              Арсений откровенно смеется на это предположение, пока Антон второй раз заливается краской, на этот раз — стыд, смешанный в равных пропорциях с праведным возмущением.       — До этого не дошло, не беспокойся. Я предлагал, но Шаст слишком порядочный, — Ангел откровенно ухохатывается, пока Гуру плюхается за стол и буравит его взглядом. После пары долгих мгновений такой тщательной зрительной экспертизы он машет рукой и подводит итог:       — Дурак ты, Арсень.       — Ты каждый раз так говоришь, — парирует парень, и его мутные синие радужки искрятся демонятами. — Но все еще продолжаешь меня терпеть.       — Потому что в глубине души ты чудо, — бормочет мужчина себе в усы, всего на долю секунды становясь каким-то мягким и даже, кажется, нежным, но тут же собирается, и это ощущение доброты уходит, как галлюцинация. — Как нога?       — Пойдет, — по инерции отзывается Антон, снова неосознанно двигая бедром. Все то же покалывание и все так же нет ощущения внутреннего пожара.       — Ну тогда пиздуй отсюда, мне работать надо, — несмотря на грубость слов, это звучит добродушно. Так Гуру общался с Антоном раньше, когда тот особенно хорошо выполнял какое-то сложное задание. Где-то внутри сворачивается комочком забытая теплота, но мужчина гонит ее от себя воображаемыми ссаными тряпками. Он не имеет права позволять этим мыслям захватить свой холодный рассудок. — Арсень, проводи его, а то сейчас чего-нибудь набедокурит, а мне потом это дерьмо разгребать.       Арсений кивает, помогает Антону встать с кровати, осторожно поддерживая, и легонько подталкивает к двери.       — И что, прямо вот так просто отпустишь? — Шаст смотрит на закутанного в шубу мужчину, что-то внимательно изучающего в документах. — И никаких угроз, что если кому-то расскажу, мне пизда?       — А что, хочешь, чтобы тебе ноги переломали на прощание? Типа сам полечил, сам искалечил, для баланса действительности? — Гуру не отрывается от своего занятия, не смотрит на Антона. Говорить со спиной неприятно, но мужчина привык. На верхних уровнях это — обычная практика. Верхушка считает себя слишком гордой, чтобы смотреть собеседнику в глаза.       — Ну я же типа могу на вас доложить, — Антон пожимает плечами, забыв, что его не видят. — Прополитичная шавка в стане врага.       — Антон, — Гуру все-таки поворачивается к нему, и Шаст кожей чувствует, что взгляд под очками — одновременно насмешливый и чересчур серьезный. — Давай так. Я признаюсь тебе честно, если уж ты тут разводишь эту дурацкую полемику. Я не верю в то, что ты доложишь на меня. Потому что ты сам этого не хочешь. Ты бы сделал это давным-давно, если бы был действительно… как ты там сказал? Прополитичной шавкой? Более того, — его увешанный кольцами крючковатый палец, вид которого выдает реальный возраст мужчины, указывает Антону прямо в грудь, — я могу дать на отсечение вот эту вот руку, поставив ее на то, что если бы я рассказал тебе про наши планы, ты бы поотрицал их день-другой, а потом приполз бы с острым желанием присоединиться.       Антон открывает рот в немом желании начать перечить, но Арсений выталкивает его из лачужки раньше. В спину летит лишь насмешливое: «Припомни завтра мои слова, Шаст. И поймешь, что я, как всегда, абсолютно прав».       И как бы зол Антон ни был на этого невозможного человека, строящего из себя пуп земли, он почему-то чувствует — все так и будет. ***       — Так это все-таки ты заложил что-то под сцену на выборах? — Антон смотрит на Арсения, который на вопрос лишь пожимает плечами. Лифтер не обращает на них никакого внимания, продолжая молча выполнять свою работу. Мужчина сначала опасался говорить что-то при нем, но Ангел заверил, что этому парню можно всецело доверять.       — Я бы сказал, что я координатор, но не исполнитель, — отзывается Арс, вырисовывая пальцами какие-то узоры на потеющих стеклах. — Пришел проверить, как все пройдет.       Антон все еще удивляется, что они оба, и Гуру, и Ангел, так просто говорят об этом с ним. Будто и вправду совсем не боятся последствий. Будто он для них ни стоит и гроша, представляет не больше опасности, чем муха, придавленная ботинком. И от этого обидно. Он же может взять и вот прямо сейчас поехать на первый, прямо в Резиденцию Мэра, окруженную красивым садом, набитым разными сортами лилий, и все сдать. Может… Но хочет ли? Блядский, блядский Гуру и чертово зерно сомнения, снова посаженное в его нестабильный, вечно пьяный, уставший от всего мозг!       — И какова была конечная цель? Просто напакостить? — они проезжают пятый уровень. Еще немного, и Антон будет дома. Этот разговор нужно завершить поскорее, чтобы узнать побольше. Арсений идет на контакт с такой легкостью, будто говорит не о подрыве, а о погоде… Из него можно вытащить все, что Шаста интересует. А потом… А что потом? Он и сам не понимает, зачем лезет во все это. Любопытство? Отнюдь, он никогда не замечал за собой такой черты. Тогда какого черта?       — Ну не делай из нас подрывников-придурков, которые хотят просто сделать бум, — Арсений смеется удивительно мягко и строит гримасу, в которой не идентифицируется ни одной конкретной эмоции. — Мы хотели отсрочить «выборы».       Он показывает в воздухе ковычки и шарится в карманах. Извлекает из них блистер таблеток — очевидно, люминекс или какой-то его аналог, который варганят барыги на нижних уровнях, — достает сразу два, глотает одну так, на сухую, а вторую принимается катать во рту. На вопросительный взгляд Антона лишь снова пожимает плечами и одними губами произносит: «Допинг».       Антону почему-то становится грустно. Он уже второй раз видит, как Ангел употребляет в его компании. Почему-то сразу кажется, что это он виноват — недостаточно интересный, недостаточно красивый, недостаточно влиятельный. Недостаточно, недостаточно, недостаточно. Хотя… Антон ведь ни разу не видел самого прихода. Может быть, парень употребляет уже так давно, что больше не вставляет, и это — лишь заевшая пластинкой привычка, допинг, как он сам только что сказал. От этого довода не легче, но паршивое «недостаточно» хоть чуть-чуть отступает, и Шаст продолжает допрос.       — И зачем же вам это нужно? — ему думается, что вряд ли Арсений так просто раскроет ему все планы Гуру. И точно, тот игнорирует вопрос, вместо этого закрывая глаза и блаженно улыбаясь, перекатывая таблетку от щеки к щеке. Антон завороженно смотрит на движения его языка, представляя, как бы он сейчас ощущался на члене, краснеет лишь слегка, что не укрывается от взгляда Ангела. Тот хихикает и легонько ударяет его по плечу, чуть не потеряв равновесие.       — Прекрати, — просит он насмешливо. — Я уже понял, как сильно ты меня хочешь. Теперь это уже выглядит, как лесть.       Они выходят из подъемника, Арсений привычно говорит что-то лифтеру, снова делая это так, чтобы слова ускользнули от Шаста, и они медленно идут в сторону дома Антона, перебрасываясь ничего не значащими пошлыми фразами.       Арсений удивительно органичен на четвертом, подмечает про себя мужчина. Органичнее его самого. В этой своей рубашке, одетый в принципе вне модных стандартов любого из уровней, уверенный в себе, незаметно обдолбанный, горячий, как чертов вулкан. Антон бывал в городе-государстве, находящемся прямо в жерле. Если сравнивать температуру вокруг, Арсений бы победил.       Когда они доходят до дверей подъезда, Шаст останавливается, чтобы попрощаться. Он уже хочет спросить, когда Ангел все-таки собирается сдержать свое обещание, как тот смеривает его пристальным взглядом и говорит ровно, будто снова комментирует какую-то элитную глупость, мимо которой они проходили, типа статуи рыбы около чьего-то коттеджа или клумбы кактусов, которые вообще в этом климате расти не должны:       — Революция.       И Антон замирает. Так и застывает с открытым ртом, пока с лица стекает на кривой асфальт в колдобинах хитрая улыбка. Это ответ на его вопрос. Гуру готовит революцию. И Арсений сейчас говорит ему об этом. Вот таким тоном, ничего не значащим. Ему, человеку на короткой ноге с важными членами правительства. У него два рукопожатия до Мэра, а этот сумасшедший тип признается в том, что замешан в перевороте. Да они там совсем не придерживаются конспирации или что?       Но Антон ничего из этого не говорит и не спрашивает. Потому что Арсений начаниет первым:       — Здесь нет камер, мы в слепой зоне, а говорю я тихо, так что не дрожи. Гуру предлагает тебе присоединиться. Если захочешь нас сдать, твой выбор. Мы это как-нибудь переживем, уж поверь. Но если захочешь узнать больше, — он снова роется в карманах и выуживает оттуда маленький листок, даже огрызок бумажки, неровно оторванный со всех краев, — позвони. Я всегда на связи.       И, не дожидаясь ответа, Арсений наклоняется к мужчине близко-близко, опаляя его своим дыханием и запахом чего-то стойкого и морозного, целует рвано, прокатывая по чужим зажатым в тонкую линию губам уже почти растворившийся наркотик. А потом разворачивается на пятках и уверенным шагом направляется к подъемникам, даже не оглянувшись проверить, что будет делать мужчина.       А Антон ничего не делает. Он лишь смотрит ему вслед, так и не закрыв рот, и рука, в которой он сжимает бумажку, дрожит, как при треморе. ***       Больше в этот день он ничего не пишет. Нет, Антон добросовестно пытается сесть за рукопись, но слова застревают на кончике пера и проливаются на страницы кляксами. Одна. Две. Три. Антон прекращает мучить себя только на седьмой. Встает, пинает ногой ни в чем не повинный стул. Прикладывается к бутылке с гором, делает три внушительных глотка так, что голова становится ватной за секунду. Идет в ванную, окунает голову под кран в раковине и стоит так, пока не начинает захлебываться.       Злосчастный листок с номером мозолит глаза, куда бы он не пошел. Везде ему мерещатся чертовы цифры. Стоит их нажать, и придет Арсений. Они определенно трахнутся, а потом Ангел затащит его в пучину такой авантюры, в которой он точно сдохнет. Без вариантов. Революция, блять! Революция.       Он хочет кричать это слово, но вместо этого кричит:       — БЛЯТЬ! БЛЯТЬ! БЛЯТЬ!       Так громко, что ему стучат сразу снизу и сверху. Но он не прекращает.       Ему бы сжечь этот лист прямо сейчас. Набрать номер Надзора Безопасности — горячую линию, которую каждый гражданин Горгорода знает наизусть, и рассказать все. Ни одного факта не утаить. И он пытается пару раз. Начинает набирать цифры, убедив себя, что донос — самое правильное решение. Но прерывается на четвертой и кладет трубку обратно. И так по кругу, как заводная игрушка.       Дело в том, что слова Гуру не выходят у него из головы. Он и впрямь не доложит на него, потому что не хочет. Но это не значит, что он готов участвовать в каком бы то ни было пиздеце, который этот старый маразматик несомненно придумал. Нет, он не донесет на них, но и не позвонит по номеру. Он забудет об Арсении и обо всем, что между ними проскочило за этот слишком долгий день, обещает Антон себе. Это конец, пусть и начала-то нормального еще не было. Надо глубоко вдохнуть, выдохнуть и сжечь бумажку с номером.       Когда он заходит на очередной круг с убеждением себя, что нужно срочно звонить в НБ, телефон вдруг оживает, и Антон аж подпрыгивает от испуга.       — Ало, — он снимает трубку дрожащими руками, ожидая услышать кого угодно — Арсения, Гуру, да хоть очередного сумасшедшего фаната. Но это всего лишь Ира.       — Антоха! — она буквально кричит в динамик, от чего закладывает уши, и голова начинает трещать еще сильнее, когда алкоголь смешивается с этим шумовым отравлением. — Боже, прости, что не позвонила раньше. Ты в порядке?              Антон угукает в трубку, понимая, что слова сейчас получатся кашей.       — Отлично, — Ира шумно выдыхает. — Это ситуация, конечно, — ужас. Считаю, что об испытании системы безопасности надо заранее предупреждать.       Антон хмыкает. Он видел эти плакаты, когда они с Арсением шли по четвертому. «Так называемый «подрыв» на площади перед Мэрией — опробация нового метода системы безопасности. Просим прощения и настаиваем на сохранении спокойствия!» Он в это ни капли не верит, потому что знает правду. Ира тоже в это не верит, но активно делает вид, что вся эта бессмысленная пропаганда — сплошная правда. И от этого блевать тянет неимоверно. Или это просто алкоголь?       — Говорят, тебя с Арсением видели, — переводит тему Ира, и у Антона сердце в пятки уходит. — Только не говори, что вы спускались вниз.       — Он помог мне добраться до дома, — врет Шаст, отмечая, что его голос на этих словах даже не дрожит. — Мне щепкой ногу зацепило, он помог разобраться с раной.       Ира на том конце выдыхает с облегчением и, кажется, улыбается. По крайней мере, это читается в ее в миг повеселевшем голосе.       — Ну и ладненько, ну и хорошо, — щебечет она, чем-то гремя. — Я собственно, чего звоню-то… Тох, мы со Стасом хоть раз за сто лет хотим куда-то выбраться, давно нигде вдвоем не были. А завтра годовщина, все дела. Короче, не посидишь с Давидом, а? Его просто спать уложить, там ничего сложного, он сейчас спокойный. А сам посидишь, роман попишешь.              Антон кивает, вспоминает пьяно, что Ира его не видит, и снова угукает. Ему нужно отвлечься, ему нужно успокоиться. Ему нужно пожить счастливую жизнь, хоть пару часов, чтобы понять, чего он хочет на самом деле.       — Ну вот и прекрасно! Жду тебя через часик у нас тогда, — говорит Ира и отключается, не дождавшись очередного угука.       Антон еще пару долгих мгновений продолжает стоять так, с трубкой у уха, слушая тишину, а потом отмирает и начинает собираться. Кривую бумажку с набором цифр он зачем-то кладет в карман… ***       В доме Иры и Стаса на третьем как всегда слишком светло для вечера и слишком уютно для Горгорода. Это обжитая территория, здесь люди любят, заботятся и уважают. Здесь живет Семья, именно так, с большой буквы. Иногда Антон своему агенту завидует. Она искренне счастлива в этом богом забытом месте, пусть и устает страшно, пусть иногда сутками не бывает дома. Но у нее есть сын и муж, которые ее поддерживают, а у Шаста нет никого.       — Так, ты все знаешь, — хлопочет Ира, в очередной раз указывая мужчине, где что лежит. Антон кивает, как китайский болванчик, на каждое ее слово. — Просто его уложи и посиди тут, покукуй. Мы к полуночи-часу вернемся.       — Ир, давай уже, мы сейчас в рестик опоздаем, — слышится из прихожей голос Стаса, и Шаст подталкивает девушку к выходу.       — Я все понял, — уверяет он ее. — Все будет в лучшем виде, не переживай. Отдохни там за нас с Давидом тоже!       — Обязательно, — она целует Антона в щеку и упархивает к мужу. Через пару минут слышится звук поворота ключа в замке, и Шаст наконец выдыхает. Он любит и ценит Иру, но она и впрямь производит слишком много шума.       Давид ждет его в своей кроватке, одетый в дорогую фиолетовую пижаму с каким-то книжным героем, в которых Антон совсем не разбирается.       — Ну что, богатырь, чего делать будем? — спрашивает Шаст у мальчишки, который машет ему своими ладошками. Хоть кто-то в этом мире рад его видеть.       — Расскажи мне сказку, — просит Давид, переворачиваясь на бок и ожидая, пока Антон сядет на стул напротив кровати. — Мама всегда так делает, когда мне пора баиньки. А у тебя ведь должны получаться особенные сказки. Ты же пи-са-тель.       Он выговаривает последнее слово по слогам, и Антон улыбается умиленно, глядя, как это чудо устраивается поудобнее, подкладывает руку под голову и смотрит на него своими огромными глазищами.       — Хорошо, будет тебе сказка, — мужчина треплет мальчонку по волосам и легонько щелкает по носу, на что тот заливисто хихикает. — Сказка о маленьком мальчике, который шел к своей мечте. Но готовься, — Антон вздыхает. — Это может быть грустная сказка.       — Я не боюсь грусти, — отзывается Давид, уткнувшись лицом в матрас, и взгляд его на мгновение становится очень осознанным, совсем взрослым. — Это же все выдумка, так? Чтобы мы учились не пускать эту грусть в нашу жизнь.       Антон удивленно моргает, а потом кивает, соглашаясь.       — Ты прав, — он снова проводит ладонью по слегка вьющимся волосам мальчика. — Сказки созданы, чтобы извлекать из них урок. Итак, моя сказка о мальчике, который шел к своей мечте, — Шаст откидывается на стуле и закрывает глаза, погружаясь в историю, которая рождается у него на языке сама собой. — Жил-был мальчик. Самый обычный, ничем не примечательный паренек. Он родился в мире, где царствуют рыбы, где куда не глянь, везде простирается сплошная вода. Нет, не подумай, он был не единственным мальчиком в этих краях. Там были и другие. И он дружил с ними, прятался за подводными камнями, играл заплывы наперегонки, рисовал смешные картинки на песке, засекая, чью быстрее смоет волна. Ему было весело, но чего-то в его жизни не хватало. Это частая практика у таких мальчиков — им всегда чего-то не достает в их абсолютно счастливой жизни. Но наш мальчик хотел найти что-то такое, что подарит его существованию самый настоящий смысл. Он хотел найти мечту. Но она все не приходила и не приходила к нему, как бы он не искал. И он начал просить Богов, в которых верил, дать ему мечту. Те, пусть и очень занятые дядьки, услышали мальчика и даровали ему волшебное перо. И сказал старший из богов: «Береги его, мальчик. В нем заложена большая сила. Все, что бы ты ни писал им, исполнится. Каждая твоя идея станет реальностью. Не сразу, пройдет некоторое время, но ты увидишь, как мир вокруг тебя меняется по мановению твоего слова, замкнутого на бумаге. Но помни, мальчик, с такой силой приходит большая ответственность».       — Это сказка про пи-са-те-ля? — Давид поднимает головку от подушки, полусонно глядя на Антона. Такой проницательный, думает мужчина, укладывая его обратно и успокаивая.       — Да, про писателя. Это, знаешь, и вправду большая сила, — говорит он наставительно. — Но слушай дальше, милый. Мальчик услышал богов и пообещал им внимательно относиться к своей новообретенной силе. Он взял перо и начал писать. Первое время он действительно следовал данному богам слову. Он перестал видеться с друзьями, целыми днями просиживал в своем домике-ракушке и писал истории, в которых все люди на планете были счастливы. Он лечил страшные болезни, останавливал войны, помогал влюбленным обрести счастье. Он был благодетелем целого света. Мальчик рос, его талант креп, и он начал обращаться уже к более сложным проблемам. Он останавливал голод и жажду, избавлял людей от тирании. Однажды он познакомился с седым старичком-гномом, у которого тоже была мечта — другой дар богов — волшебный голос. И они начали приносить людям благодать вдвоем. Но ни одна сказка не обходится без зла, правда ведь? Вот и в нашей тоже есть одно такое зло. В то время в мире бушевал очень страшный дракон. Его боялись все люди, он приносил им много боли. И никто не решался пойти на дракона войной. Все только и делали, что терпели его выходки. Но старичок-гном был не из робких. Однажды он предложил мальчику свергнуть дракона силой их общей мечты. И сначала мальчик согласился. Он загорелся идеей освободить мир от этого зла. Но дракон быстро прознал про план гнома и мальчика. Он знал, что старик мудр и более опытен, а вот мальчик пока еще слишком наивен. Поэтому он приказал своим слугам привести к себе мальчика. Попав в пещеру дракона, наш герой увидел несметные богатства, которыми тот владел. Он не знал, что все это злодей награбил у простых людей, и поэтому восхитился. Увидев это, дракон сказал: «Видишь, мальчик, сколько я заработал своим честным трудом? Не может столь трудолюбивое существо быть плохим». И мальчик согласился. Гуляя по дворцу, мальчик видел слуг с натянутыми улыбками, которые склонялись перед драконом. Он не знал, что этих людей здесь держали насильно, поэтому восхитился второй раз. И дракон, увидев это, сказал: «Видишь, мальчик, как меня любят эти крестьяне? Не может столь почетаемое существо быть плохим». Мальчик доверился дракону, дошел до его покоев. Дракон закрыл за ними дверь и сказал мальчику: «Прикоснись к моей чешуе». Мальчик прикоснулся и почувствовал жар. Он не знал, что внутри дракона живет мертвое пламя, поэтому восхитился в третий раз. И увидев это, дракон сказал: «Видишь, мальчик, как много доброты во мне теплится? Не может столь доброе существо быть плохим». И когда мальчик согласился с его утверждениями в третий раз, дракон выпустил свой огонь. И мальчик выгорел до тла, превратившись в горстку пепла на ковре в покоях.       Антон заканчивает говорить и дергается. Внутри все клокочет и ревет, так и норовя вырваться наружу. Что же он говорил? Была ли это лишь сказка? Или… или…       Он переводит взгляд на Давида. Тот мирно посапывает, пуская слюни на простыни. А у Антона сердце не на месте. Колотится, хочет улететь к хуям собачим, продрав грудную клетку насквозь. Потому что он понимает так отчетливо: это он — тот мальчик, про которого он сейчас так самозабвенно сочинял. Это он выгорел в пламени государственной машины, наивный и глупый. Упустил мечту, оставив за спиной соратника. Друга почти.       Гуру был прав, абсолютно прав, думает Антон, залезая на стул с ногами, обхватывая колени, пытаясь успокоиться. Он не сможет сдать их. Не сможет отказаться от идеи упасть с головой в это безумие. Потому что он всегда был частью этого. Всегда хотел бунта. Просто когда ты пепел, тяжело сражаться. Но эти двое, Гуру и Ангел, люди-позывные, подарили ему отростки крыльев. Он больше не выгоревшее нечто, не сплошной ожог. Он может дышать и говорить. Может жить.       Ира находит его в таком состоянии и спешно спроваживает домой, думая, что Антон просто слишком устал. Но он не устал. Наоборот, в этот момент ему кажется, что он способен на все. Он способен свернуть горы. Горгород.       Поэтому, придя домой, он дрожащей рукой достает из кармана клочок бумаги, набирает заветные цифры и, как только гудки на том конце сменяются заспанным «Але», выпаливает чеканное:       — Я согласен.