Горгород

Тут лести нет, как пятна на белой стене А если видишь бедность и гнев, то дело в тебе Тело в тепле, мы сильнее и целостнее Винить систему стало теперь уделом свиней У таких прицел на спине: ну же, начни с себя Докажи, что ты не свинья, укажи, кто змея Накажи за себя, за других, община, семья За тебя, земляк, отомсти, если мнишь мужчиной себя Вперёд!

Среда.

      Арсений выдыхает азбукой Морзе, когда Антон касается губами бледной кожи его ягодиц, соединяет россыпь веснушек и родинок в единый рисунок, как картинки по точкам в детском журнале. Гладит тонкие светлые волоски, которые так приятно ощущаются на подушечках пальцев. Ведет выше, по пояснице, вызывая легкую щекотку, и оставляет пару засосов на копчике. Они тут же наливаются сначала алым, а потом фиолетовым, словно букет фиалок, вытатуированный на холсте чужой спины.       — Ты ебаное искусство, ты в курсе? — спрашивает Шаст и, не сдерживаясь, размашисто ведет по ягодицам языком, собирая губами солоноватый пот. Затем слегка раздвигает их и любуется видом. Ангел на его кровати, застывший на четвереньках, раскрытый для него, — нечто запредельное и невозможное, и Антон облизывается лишь от одной этой картинки перед глазами, желая покрыть это прекрасное тело отпечатками себя с ног до головы.       — Ага, — дерзко отзывается Арсений и захлебывается стоном, когда мужчина проходится-таки языком по его анусу, лишь слегка входя внутрь, дразнясь и измываясь над этим небожителем.       Они трахаются, не переставая, уже несколько часов, как последние кролики. На поздний звонок Арс лишь рассмеялся своим фирменным звоном церковных колокольчиков и без обиняков спросил:       — Мне прямо сейчас к тебе приехать или до утра подождем?              И Антон без задней мысли выпалил:       — Пригоняй.       Вот Арсений и пригнал. Разодетый в блядушного вида футболку-сеточку до пупка и рваные на коленях джинсы. Все еще вне моды любого из уровней, но будто бы специально для Антона — горячий, ухмыляющийся. Воплощение святой похоти. Шаст, до этого и впрямь настроенный на серьезный разговор, пересмотрел приоритеты, едва увидев такого Арса у себя на пороге. Прижал его там же к стене и стребовал с него обещание. Ангел отсасывал самозабвенно, беря до горла и пошло хлюпая на каждом толчке. Эти звуки, писатель мог поклясться, слышали его соседи со всех этажей, а люди из Надзора Безопасности, мониторящие камеры, стыдливо отводили глаза от экранов. Именно ссылаясь на это, Антон отключил на время все записывающие устройства в квартире, когда с минетом было покончено. Он пообещал себе, что, если сверху будут задавать вопросы, даже не станет лгать. Расскажет про бурный и бесконечный секс, на который посторонним глазам смотреть вряд ли захотелось бы.       Потом они переместились в спальню, и Арсений самозабвенно скакал у Антона на члене, пока тот надрачивал ему, проверяя на прочность чужую гиперчувствительность. У Шаста складывалось ощущение, что в доме Иры ему кто-то снова подсыпал возбудитель, потому что даже после пары крышесносных оргазмов на Ангела у него продолжало стоять все так же крепко. И именно поэтому сейчас они замерли в темноте комнаты так — Арсений в позе собачки и Антон, устроившийся у него между ног и трахающий языком чужую задницу.       — Блять, Шаст, скажи мне кто, когда я дрочил на твои книги, что ты еще и такая секс-машина, я бы тебя где угодно разыскал, привязал к любой плоской поверхности и седлал бы с утра до вечера, — шепчет Арсений на грани сипа, когда Антон входит в него языком еще глубже, чувствуя привкус собственной спермы. Шаст бы и хотел что-то ответить, но сейчас лишь мычит и крепче впивается пальцами в бледную кожу ягодиц. — Я серьезно, где ты пропадал все мои годы с наступления совершеннолетия? Какого хуя я трахался с какими-то идиотами, если мог трахаться с тобой?       Арсений, кажется, едва осознает, что болтает в порыве предоргазменного бреда. Он дрочит себе грубо и быстро, то и дело сбиваясь с ритма, пока Антон жадно вылизывает его, избавляя от последних следов своего присутствия внутри. По комнате разносится лишь громкое сбивчивое дыхание и имя мужчины, срывающееся с губ Ангела без особой регулярности, на грани пика.       Когда Арс наконец кончает, Антон с пошлым хлюпом выходит из него, проводит пальцем по покрасневшему и напряженному колечку мышц. Облизывается показательно громко и оставляет последний засос на правой ягодице, дополняя уже алеющий там узор.       — Вкусный, — бросает он, начиная лениво надрачивать себе, глядя на взъерошенного и вспотевшего Ангела. Кажется, это первый раз, когда на его вечно бледной коже проступает подобие румянца, и Антон заворожен этим до предела. Хочется снова наклониться, снова собрать этот цвет губами, исследовать вкус такого редкого красного на чужом теле. Антон может поклясться, что румянец Арсения пахнет вишней и гором. Но он сдерживает себя. Лишь пару раз толкается членом в руку, кончая задушенным вдохом, и расплывается в довольной разморенной улыбке, повторяя еще раз, для закрепления эффекта: — Ты чертовски вкусный.       — Заткнись, — Ангел от этих слов краснеет, кажется, еще сильнее и глупо хихикает.       — Что, как самому вести грязные разговорчики, это ты мастер, а как я начинаю, все, святоша? — Антон ухмыляется, оглядывая Арса с ног до головы — он теперь весь покрыт розами страсти: шея, ключицы, живот, бедра, ягодицы — все пестреет засосами. И Шаст доволен увиденным. Ему кажется, что сейчас он пошел против веры и господа бога, настолько обесчестив Ангела, проводив его за рученьку до обрыва, с которого падают в Ад. Но почему-то это ощущается так закономерно и правильно, что он прикрывает глаза и удовлетворенно стонет.       — Я просто не привык, что у кого-то тоже может быть острый язычок, — бубнит между тем Арсений, тоже оглядывая себя. — Наследил ты конечно знатно.       — Язычок у меня не только острый, но и вертлявый, — снова пошлит Антон. — А мои следы тебе чертовски идут. И вообще, что ты там говорил про дрочку на книги? Что-то ты не упоминал, что являешься моей преданной фанаточкой.       Арсений после его слов, кажется, тушуется еще сильнее, отворачивается лицом к окну, за которым в свои права начинает медленно вступать новый день, и отзывается лишь спустя пару долгих секунд:       — Это я так. В порыве страсти, — что-то в тоне его голоса заставляет усомниться в честности парня, но Антон не из тех, кто давит. Он от природы совсем не любопытный, даже если дело касается его самого. Поэтому мужчина лишь пожимает плечами и вместо этого спрашивает:       — Но что-то ты все равно читал, да? Ты же меня откуда-то знал, когда мы впервые встретились. А моим ебальником торгуют только на обложках старых бестселлеров и у Матвиенко на попойках.       Арсений все также смотрит в окно, обнаженный и напряженный, будто пытается высмотреть что-то за пределами этой квартирки на четвертом, но на вопрос кивает.       — Читал, — его снова побелевшие пальцы начинают нервно теребить край одеяла, и Антон душит в себе порыв взять его за руку, поинтересоваться, что стряслось, и успокоить. — Вряд ли вообще в этом ебучем Новом Мире найдется кто-то, кто не держал в руках ни одной твоей книги.       — Лестная оценка, — Антон ухмыляется. Арсений не первый, кто так ему говорит. Ира втирала ему похожую дичь, когда они познакомились тогда, пять лет назад. «Ой, Антошенька, ты же у нас легенда в мире литературы, я так хочу с тобой работать!» Иногда ему кажется, что всю его жизнь каждая шавка ему безбожно врет, и на самом деле ничтожеством он стал не за последние пять лет. Он таковым был всегда. — И как оно, слишком погано пишу?       Вопрос повисает в воздухе. Арсений будто бы и не слышит его, замерев статуей на границе пробивающегося из-за штор рассветного солнца и темных простыней шастовой кровати. Антон любуется тем, как на глубоких вдохах ходят ходуном его тонкие точеные плечи, будто вырезанные из мрамора, на глаз измеряет угол наклона головы, облизывает взглядом линию запястий, контрастирующих с чернотой ткани.       — Ты же неместный, да? — вдруг спрашивает Ангел, отрываясь от окна и снова оборачиваясь к мужчине. В его синем взгляде — какая-то странная буря, которая сейчас кажется совсем неуместной. Всего пару мгновений назад Арсений выстанывал его имя на самых глубоких толчках. Сейчас смотрит вот так. Его настроение — шторм, думает Антон. И почему-то ему, клиническому идиоту с отвратительной чуйкой на людей, это нравится до чертиков.       — Ага, — мужчина кивает размеренно, будто пытаясь этим ровным тоном нащупать в парне спокойствие. — Родился в Гавани.       — И зачем тебя сюда потянуло? — в голосе Ангела звучит странное осуждение. Будто, переехав в Горгород, Антон совершил самую большую глупость в своей жизни. Хотя, признаться честно, Шаст и сам так считает.       — Захотелось экстрима, наверное, — мужчина отвечает полуправдой, потому что полной и сам не знает. — Нужно было набрать материала для нового романа. А про это место ходили слишком противоречивые отзывы. Кто-то вещал, что это рай на земле. Кто-то отплевывался и открещивался даже от упоминания Горгорода всуе. Я просто хотел узнать, за чем из этого скрывается истина.       — А зачем остался? — Арс кривится на чужих словах про рай на земле, будто проглотил целиком что-то в разы кислее лимона. — Неужели в Гавани оказалось хуже, чем здесь?       Антон задумывается над его вопросом, тоже начиная гипнотизировать взглядом мир за шторами. Еще пару дней назад он бы точно ответил утвердительно. Он мельком вспоминает свое детство, проведенное в Гавани. Перебирает в памяти эпизод за эпизодом то, как мама, укутавшись в продранный уродливый дождевик, в шторм стояла в очереди за чистой водой, выплату которой в очередной раз задерживали и приходилось пропаривать соленую. Как взрослые и дети ходили с травмами от укусов морских обитателей, появившихся в пределах города-государства после Раскола. И никакой отлов на правительственном уровне не помогал. У кого-то не было конечностей, кто-то больше никогда не вставал с постели. Вспоминал, как отец, работавший торговцем, однажды отправился в экспидицию на сушу и так и не вернулся. Его корабль попал в бурю, капитан потерял управление. На радары в Гавани поступило экстренное сообщение о крушении, но команда по спасению так и не смогла выплыть на помощь из-за адских погодных условий. Отца забрала к себе бездна. Антону тогда было всего пять. В Новом Мире не всем так повезло с местом жительства. Пока люди в Форествилле жили припиваюче, задумываясь лишь о том, в какую бы часть огромного города поехать на отдых, в других точках опустевшего после Раскола земного шара люди мечтали лишь открыть глаза следующим утром. Горгороду в этом плане еще повезло. Здесь и туристические зоны на втором и третьем уровне, и развитая алкогольная промышленность, и приятный горный климат, и недостаток некоторых продуктов ощущается не так остро, как в других местах.       — В Гавани я каждый день думал только о выживании, — в конце концов Антон решает ответить честно. Арсений почему-то действует на него, как детектор лжи или сыворотка правды. Ему не хочется лукавить. — Я и писать-то начал, потому что отца унесло море, а мать постоянно болела, а литров чистой воды не хватало. Здесь у людей другие проблемы. Знаешь, в Гавани люди и помыслить не могут о перевороте или революции. Они помирают от жажды, голода и постоянных бурь. Политикой начинаешь интересоваться только тогда, когда все биологические потребности удовлетворены хотя бы наполовину.       Это жестоко, возможно в какой-то степени умаляет проблемы Горгорода, может быть даже лицемерно. Но для Антона это — правда. Здесь, несмотря на все, ему лучше. Он застрял в этом месте не потому, что не мог покинуть, а потому, что сам этого хотел.       Арсений, словно через «не хочу», принимает его истину, кивает слегка резко и снова отводит глаза.       — А я бы с радостью свалил отсюда даже в место, где могу умереть от элементарного голода. Всяко лучше, чем жить в этом, — признается он через пару мучительных мгновений тишины. Плечи его ходят ходуном, а в голосе — какая-то затаенная ярость. Неясно, что именно он имеет в виду под «этим», но явно не только политическую ситуацию в Горгороде. Это что-то личное, думается Шасту. Что-то куда глубже простого террора Мэра.       Антон не соглашается и не спорит. И ничего не уточняет, потому что это не его дело. У Ангела свои проблемы и взгляды на жизнь, у мужчины свои. Они друг другу — не мужья и не лучшие друзья. Только любовники-одноночки, оказавшиеся волею судьбы в одной лодке. У Антона нет никакого права лезть в чужую душу.       И все же когда Арсений снова отмирает и ползет через кровать к своим упавшим на пол штанам, извлекая из кармана привычный уже блистер с таблетками, Шаст не может удержаться от вопроса.       — Раз у нас тут утро откровенности, могу я тоже кое-что узнать?       Ангел выколупывает капсулу из ячейки и отправляет в рот, начиная, как и вчера в подъемнике, гонять ее из стороны в сторону языком. Кивает молча, давая зеленый свет. Скорее всего, заранее знает, о чем пойдет разговор.       — Давно ты этим увлекаешься? — Антон не называет вещи своими именами, предпочитает пустые местоимения, но Арсений понимает. На губах его появляется горькая улыбка. Если собрать ее поцелуем, можно почувствовать вкус цедры лимона, мужчина может поклясться.       — Иногда мне кажется, что я уже родился обдолбанным, — парень усмехается, и у Антона все внутри сковывает льдом, сочащимся из этого звука. — Но если серьезно, — Арс снова отправляет сине-красный кругляшок за щеку, — наверное, лет с четырнадцати. Может раньше начал, но помню то время слишком размыто, чтобы сказать тебе точно.       — Жизнь на нижних уровнях довела? — выдвигает предположение Антон. Он не имеет права парня осуждать, но ничего не может с собой поделать. Он конечно сам тот еще алкоголик, но слишком многое увидел за годы, проведенные в Горгороде. Это взрастило ненависть к люминексу в частности и любым наркотикам вообще.       — Да нет, — улыбка на чужих губах становится кривее, Ангел сжимает и так меловые губы едва ли не до прозрачности. — Просто мой отец, — на этом слове он с трудом держится, чтобы не сплюнуть на чужие темные простыни, будто это самое отчаянное ругательство, — скажем так, мудоеб последний.       — Довел? — коротко спрашивает Шаст, поднимаясь с кровати и натягивая рубашку прямо на дрожащее, липкое от пота тело.       — Довел, — подтверждает Ангел, следуя его примеру.       Антон снова обходится без уточняющих вопросов. Ему не плевать, ни в коем случае, он не такой черствый. Просто он слишком уважает личное пространство других людей. Если Ангелу будет нужно, расскажет сам.       — Во сколько там Гуру проповедь читать собирался? — вместо этого спрашивает он, включая свет в ванной.       — Часа в два сегодня планировал, — отзывается Арсений.       — Отлично, — Антон кивает своим внутренним часам. — Тогда сейчас мы по очереди в душ, если, конечно, не хочешь одарить меня еще одним прекрасным минетом.       — Я бы с радостью, — Ангел впервые после секса смеется искренне. — Но ебальник болит — пиздец. Ты же в меня до глотки втрахивался. Пожалей мальчика, дядь.       — Ладно, слабак, — Шаст хмыкает и машет рукой. — Тогда топай первый мойся, а я пока еще раз передерну, думая о твоих прекрасных губах на моем члене.       — Тогда я отплачу той же монетой и обкончаю твой душ, вспоминая о твоем языке в моей заднице, — парирует Арсений и, пока Антон не придумал еще какую-нибудь пошлую колкость, скрывается за дверью ванной.       Шаст же, пусть и правда отчаянно желает еще раз подрочить, натягивает брюки — прямо так, без белья. Возвращает камеры в привычный рабочий режим. Звонит в Надзор Безопасности, чтобы оставить голосовой рапорт о том, почему было приостановлено видеонаблюдение, даже не пытаясь скрыть правду — ему сейчас совершенно плевать на всех офисных крыс наверху, которые определенно над ним посмеются.       Собирает все черновики «Полигона», новое перо, запечатанную баночку чернил, выданных ему всего пару дней назад, и кидает все это в небольшую сумку через плечо. Прозванивает Ире и, когда трубку так никто и не берет, оставляет на голосовой почте простое и лаконичное — «Прости, дорогая, забегу к Вам через пару дней и обязательно поздравлю с годовщиной. Сегодня и завтра завал по делам». Врет ей безбожно и знает прекрасно, что агент в его ложь не поверит. Но что-то внутри клокочет предчувствием — домой он сегодня не вернется. Если вернется когда-либо вообще… ***       На фавелах как всегда пахнет трупными газами, квашеной капустой и дерьмом. Антон успел забыть, каково это — находиться в эпицентре этого тяжелого зловония, быть его частью, срастаться с ним, ловить на одежду и волосы его крупицы и уносить с собой наверх, чтобы от тебя шарахался каждый уважающий себя представитель элиты.              По дороге Арсений рассказывает, что за пять лет, которые Антон отсиживался на четвертом, Гуру стало мало подножья. Теперь у него аж три площадки для проповеди — избушка внизу, недалеко от его собственной, квартира в глубине фавел и комната в одном из клубов второго. На последнем факте Шаст праведно охуевает.       — Этот старый идиот серьезно имеет настолько стальные яйца, чтобы показываться под боком у тех, кто пытается прикрыть его шайку-лейку? — возмущается он, в очередной раз сомневаясь, что под началом такого лидера он не сдохнет через пару часов.       — Ты удивишься, — Арсений лишь встречает эти интонации лукавой ухмылкой и продолжает вести их через хитросплетение улочек на девятом.       Здесь дома наслаиваются друг на друга, перекрывают друг другу обзор, мешают вздохнуть. Нижние уровни разрастаются с каждым годом все больше, спускаются по склону лапами паука. Разномастное, разношерстное, дикое и безумное население этих мест — люминексовые наркоманы, горовые алкаши, уродливые нимфы, будущие суицидники, люди на грани ЗППП, рака легких, туберкулеза, ходячие трупы. Ничтожества всех сортов и мастей, попавшие сюда кто по собственному желанию, а кто — из-за работы государственной машины. И пусть первых было большинство, за вторых готовы были бороться такие, как Гуру. Такие, каким был прошлый Антон. Каким он снова становился сейчас.       Местные дышат пылью и трупными газами, местные возвышают свою особенную ничтожность и гневят всех вокруг. Местные готовы перегрызть глотки за пару флоринов, таблетку люминекса или стопку гора. Они хранят в тайниках под половицами разрушенных халуп с протекающей крышей ножи и пистолеты. И многих из них Антон понимает, не в состоянии осудить. Он знает, во что может превратить человека Горгород. Он прошел через это преображение. Просто оказался по другую сторону медали.       Антон ненавидит фавелы. И боготворит их с той же силой. Потому что вот они — герои его книг, те, чьим голосом он говорил. Те самые, для кого его слово когда-то заменяло мать и отца. Об этих ли легионах говорил безумный фанат? На эти ли армии верных саратников намекал? Антон не знает, но, проходя мимо бедняков, пьяниц и наркоманов, бросающих на него мельком заинтересованные, узнающие взгляды, он чувствует злость на них за эту странную покорность, за принятие, за отголоски былой надежды. И в то же время благодарность за то, что до сих пор помнят, кто он такой и кем так долго был для подобных им. Кем еще обязательно станет.       — Скучал по этому? — спрашивает Ангел, беря его за руку и переплетая их пальцы. Это такой странный жест, необычно дружеский, но Антон понимает, что сейчас ему нужно именно это — немая поддержка.       — Просто не представляешь, насколько, — он улыбается одними глазами и сжимает чужую ладонь в жесте благодарности за такое расположение. Совсем человеческое для небожителя, подобного Арсению.       Когда они пересекают одну из многочисленных площадей, на которой дома еще не успели сгрудиться в кучу, Антон едва сдерживает тошноту от открывшейся картины. Он стойкий к мерзостям, привыкший к страданиям, но с тем, что он сейчас видит перед собой, примириться невозможно.       Потешные столбы. На каждом уровне есть свои, да, но здесь, сейчас, на этом клочке земли их будто особенно много. И все они — обвешаны. Колонна разукрашенных кровью трупов. Шуты, как их любят называть на верхушке, чтобы снова скрасить углы человеческой боли. Это не романтический образ висельника, это уродство в его первозданном виде. Синие лица, белые губы, на которых скомкалась рвота, остекленевшие глаза, стойкий запах мочи по всему пространству вокруг. Шеи набекрень, свернутые в момент, когда из-под ног выбивали опору, и эти люди летели вниз на пару сантиметров, навстречу своей гибели.       — Почему их так много? — Антон пытается пересчитать колонну столбов. Сбивается на третьем десятке.       — Стащили все с других уровней. Всю ночь подъемники туда-сюда гоняли, — Арсений смотрит на картину перед собой, словно на полотно безумного художника — с отвращением, граничащим с равнодушием. — Я думал, ты слышал про это. На верхушке ведь обычно быстро слухи летят, нет?       — Я вчера ни с кем не общался кроме Иры, а она в такое не лезет, — отзывается мужчина, заставляя себя продолжать разглядывать — уродливые изгибы ртов, углы излома шей, желтые лужи на асфальте.       — Это шестерки из НБ. Все, кто вчера был на площади и еще какие-то, которых случайно гневом зацепило. Мэр и ребята из ПолитКабинета решили таким образом наказать их за то, что допустили взрыв. Других же крайних не нашлось, — объясняет Арсений сухо, отстраненно и неуловимо зло, утягивая Антона подальше от этого места и от зловония толпы трупов.       Мужчина то и дело оборачивается, пока они не доходят до очередного поворота в лабиринте фавел, и только когда декаданс террора остается позади, сглатывает громыхающее в горле «Ублюдки!» У него не хватает слов, чтобы описать увиденное. Он и за всю жизнь не подберет правильное выражение, чтобы назвать им чувство, родившееся в этот момент в его груди. Но оно есть. И оно распирает.       Все это правильно, думает он, дыша по квадрату и надеясь, что ревущая внутри паническая атака отступит сама, без вмешательства извне. Правильно, что он сейчас идет к Гуру, правильно, что снова возвращается в безумие игры власти и народа. Потому что как бы он себя не убеждал, как бы не ненавидел себя за все это, но Шаст — писатель, гражданин, человек — не способен смотреть, как невинных делают шутами. ***       Квартира Гуру на девятом слишком просторная и ухоженная для фавел. Сюда свободно умещается человек двадцать, и в помещении еще остается воздух и возможность сделать вдох. О том, где они на самом деле находятся, напоминает только извечный запах и царящая в помещении полутьма — этот дом со всех сторон обступил пяток таких же, тесно прижавшихся друг к другу.       Антон понимает, почему Арсений усмехнулся на его негодование по поводу проповедей на втором, почти сразу. Потому что и тут видит знакомые лица — с кем-то он пересекался в «Берилле», кого-то видел на официальных мероприятиях, кто-то с большей охотой появлялся на казнях, но и их Шаст выцеплял краем глаза из толпы на верхних уровнял. Вынимает и сейчас. И усмехается, невольно проводя параллели со своим романом, черновики с которым сейчас оттягивают ему плечо. Сегодня он почти не писал, лишь исправил пару уродливых мест, дополнил метафоры, а самые удачные части переписал на чистовик и отпраавил Ире утренней почтой, чтобы она поняла, что работа идет полным ходом. Пусть это и ложь чистой воды. До вечера ни строчки написать не удастся, думается ему. Может, оно и к лучшему.       Мероприятие не походит на те проповеди, к которым Антон привык с Гуру. Это скорее квартирник тире фуршет, с накрытой поляной — с гором, закусками и десертами — воздухом, прокуренным излюбленным табаком жителя подножья и слегка поддатыми участниками. Чем-то напоминает вечеринки в «Берилле» только без комнат для секса. Ну и всяких веществ тут будет явно поменьше — Гуру, как и Шаст, ненавидит люминекс.       Глава всего этого мракобесия восседает за кухонным столом, ожидая, видимо, пока все наедятся из его кармана и наговорятся. Завидев Антона и Арсения, встает и слегка приподнимает свою шляпу в знак приветствия. Глаз за очками как обычно не разглядеть, и Шаст представляет про себя, что сейчас они лучатся дружелюбием. Просто так, чтобы успокоить нервы.       — Какие люди, — Гуру хрипло смеется — похоже, вчера под дождем посадил голос. — А я же говорил, что ты приползешь ко мне, как миленький, стоит нам тебе одно слово сказать.       — Как видишь, я не на коленях, а на своих двоих, так что прав ты оказался не во всем, — Антон пытается уходить в браваду, но знает прекрасно, что смысла это не имеет. В итоге он проиграл, а Гуру победил. Ничего нового. — Что у вас тут вообще за пьянка? Так ты теперь проповедуешь пастве свое «переплетено»?       — Нет, что ты, — мужчина добродушно ухмыляется в усы и переводит взгляд на Арсения: — Ты что же, ему совсем ничего не объяснил, да? Небось достоинство в его штанах тебе весь разум заполонило, м?       — Ты слишком хорошо меня знаешь, — отзывается игриво Ангел, заставляя Антона краснеть. — А если серьезно, просто хотел, чтобы ты это сделал. Я все равно тонкостей не знаю.              Гуру кивает и снова переводит взгляд на Антона.       — Мы сегодня празднуем, Шаст, — наконец говорит он, обводя рукой помещение.       — И какой же повод? — недоверчиво спрашивает писатель, краем глаза замечая, как к ним через толпу пробирается до боли знакомая фигура.       — Все идет строго по нашему плану, — самодовольно отзывается Гуру. — Мэр перенес выборы на пятницу, как мы и ожидали.       Антон пару секунд пытается обработать эту информацию и в итоге приходит к неутишительному выводу.       — Вы планируете действовать уже послезавтра? — удивленно уточняет он, глядя на мужчину перед собой во все глаза.       — Ага, — Гуру пожимает плечами. — Не знаю, чему ты так удивляешься, мы давно к этому готовились. То, что ты решил к нам присоединиться, — это уж точно не тот веский повод, который может заставить нас отсрочить переворот. Тем более, — он поднимает вверх свой крючковатый палец, — у меня для тебя уже есть отличное задание. Поверь, зная твои таланты… Тебе должно понравиться.       Он не успевает сказать что-то еще. До боли знакомая фигура наконец добирается до их небольшой компании, и Антон неверяще таращится на стоящего перед ним человека.       — Позов? — Шаст только и может, что выпалить это, смеряя низенького лысеющего мужчину с внушительной бородой и подслеповатым прищуром. Он перешел с очков на линзы совсем недавно и, видимо, все еще не мог привыкнуть. Перед ним стоит Дмитрий Темурович Позов собственной персоной. Видный член Корпуса Исследований, давно метящий на место главы. Именно он в свое время предложил первые разработки бесшумного оружия, а сейчас пытался вывести формулу люминекса нового типа, который бы не имел таких страшных последствий для здоровья.       Именно этот человек, лицо с трибун, стоит сейчас перед Антоном и улыбается слегка пьяно.       — Антон Андреевич, — Дмитрий протягивает руку для приветствия, и мужчина спешит ее пожать. — И Вас сюда нелегкая занесла, я смотрю? Тоже устали жить из-под палки этого отродья в маске?              Антон на вопрос Позова ничего не отвечает, продолжая недоверчиво гипнотизировать его взглядом. Будто заметив его замешательство, Гуру, все еще стоящий рядом, хлопает Шаста по плечу.       — Да харе так выпадать при каждом удобном случае, а, — просит он. — Он сам к нам пришел, даже вербовать не пришлось. Поставляет нам оружие.       — Я же говорю, мы не просто подрывники-идиоты, — вторит своему наставнику Арсений. — За нами есть реальная сила.       Дмитрий улыбается пьяно, слушая диалог о себе, а потом перебивает на полуслове и уводит у них Гуру под видом какого-то серьезного разговора. Прежде, чем уйти, тот отряхивает невидимые пылинки с перьев на шубе и бросает через плечо:       — Шаст, оттянись пока на славу, хорошо? А то когда во все это окончательно втянешься, шанс может уже и не выпасть.       Пока его грузная фигура смешивается с толпой, Антон размышляет над его словами. Этот загадочный, невыносимый человек опять чертовски прав. Может, сегодня и вовсе последний день в его короткой жизни, когда он может хлебнуть гора и просто с кем-то поболтать.       — Ну что, бухнуть и сосаться? — будто читая его мысли, предлагает Ангел. — Гуру все равно ничего тебе не скажет, пока тут народу поменьше не будет.       — Бухать и сосаться, — соглашается Антон и спешит в эпицентр давки исполнять этот простой и понятный план. ***       Уже в медленно опускающихся сумерках они втроем сият за кухонным столом и пьют зеленый чай со слегка заветренными пряниками.       — Надеюсь, ты знаешь, что я искренне рад твоему возвращению? — спрашивает Гуру у Антона. У него в усах запутались крошки, и это так не сочетается с его образом главы сопротивления, что Шасту хочется расхохотаться.       — Ага, — тот лишь кивает и улыбается. — Без меня совсем никак, да? Некому грязную работу выполнять?       — Вот на это мастеров хватает, уж поверь, — Гуру пожимает плечами. — Гонять по уровням и разносить письма и рекрутируемый молодняк может. А у тебя как-то мастерски получалось ломать все так, чтобы никто не понял, что это было сделано намеренно.       — Что конкретно от меня надо? — прерывает его Шаст, понимая, к чему тот клонит, и одновременно не желая проваливаться в пучину воспоминаний. — Ты сказал, что нашел мне место в вашем плане. Так озвучь его, перестань тянуть кота за яйца.              На пару секунд, тянущихся липким киселем, в комнате замирает абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим хмыканием Ангела. А потом Гуру громко вдыхает в легкие побольше воздуха и выдает:       — Вы с Арсом заложите взрывчатку под Резиденцию. ***       — Антон, привет. Не знаю, почему ты не берешь трубку и что у тебя там за дела такие неотложные, но надеюсь, что ты сейчас не с Арсением. Он мне совсем не нравится. Мы вообще не знаем, кто он такой и чем занимается. Тебе не кажется странным, что он выглядит так, будто живет на всех уровнях одновременно? И в целом он весь, блять, из себя какой-то подозрительный!       Писк. Пауза длиной в полчаса. Треск.       — Ты все еще не отвечаешь, и меня это бесит. Ты же обещал мне ебать какое поздравление на годовщину, а я его так и не дождалась. Ладно, не об этом. Глянула «Полигон». Это все конечно очень хорошо, но тебе не кажется, что это как-то ну очень политизировано? Я конечно понимаю, вы там с этим Арсением трахаетесь, все дела, он тебе, не дай боги, навязал эту философию Гуру. Но два дня, серьезно? Будь с этим осторожен, окей?       Писк. Гудки. Пауза еще в четыре часа. Гудки. Треск.       — И перезвони мне наконец, ты, ублюдочное создание!