Горгород

Там, под нами, копошась, муравейник разевает пасть, как ротвейлер И учит выживать параллельно К тому, как в это время тех, кто наверху, учат решать уравнения И пока город вертикально поделен, он хватает машинально в постели Даже не просыпаясь, мой член, а я улыбаюсь ему и понимаю, что фатально потерян

Среда.

      Антон чувствует, как начинает дергаться глаз от нервного напряжения, свалявшегося внутри клубком шипящих змей.       — Что? — это единственное слово, которое удается выплюнуть, и ему на секунду кажется, что вместе с ним из горла выйдет кровавый кашель. Он буквально ощущает на языке металлический соленый привкус, представляет, как алые капли прокладывают дорожку по его губе и скапливаются на ключицах, запачкав ворот одежды. Ему в этой маленькой квартирке тут же становится слишком душно, и кажется, что паника, с которой он не держался за руки с детства в Гавани, когда мать на своей постели задыхалась от жажды, снова возвращается. Обхватывает ледяными пальцами его запястья, сжимает до боли, едва не ломая хрупкие кости, и утробно урчит ему на ухо о том, что он сам выбрал такой исход. Верную смерть. И продолжит выбирать снова и снова.       Но это всего лишь Арсений. Это его руки холодными удавками ложатся ему на кожу, это его тело приносит успокоение, это его шепот — на самом деле взывающий к внутреннему дзену, а не к самокопанию, — помогает заземлиться. И Антон снова пытается поймать в фокус мир и попытаться вдохнуть. Он не делал этого последние минуты, и теперь легкие жжет.       Он ломается от панической атаки. А Гуру, неотрывно следящий за его реакцией все это время, лишь безразлично пожимает плечами, считывая все грани этого задушенного «что?»       — А что ты хотел, когда приходил сюда, Шаст? — спрашивает он, и голос его сквозь вату наваждения кажется зыбучим, от чего болезненно сводит зубы. — Это не детский утренник. Это революция. Я думал, за те месяцы, что мы провели бок о бок, ты научился чувствовать разницу.       Гуру не звучит разочарованно, скорее устало. Он смотрит своими безликими глазами на то, как Арсений помогает Антону сесть и мягко растирает его запястья, то и дело заглядывая в лицо, контролируя состояние. Если он и хочет что-то на это сказать, не позволяет себе мешать. В глубине души этот доморощенный философ — не жестокая бессердечная груда металла, Шаст это прекрасно знает. Просто нужно же натягивать маску, когда решаешься перекроить одним днем судьбы тысяч людей.       Антон учится дышать снова, и когда получается делать это относительно ровно, наконец все же фокусируется на запахнутой в шубу фигуре. Их взгляды встречаются — крупица морской тины и осеннего леса против черных стекол очков.       — Ты все еще можешь уйти, и я даже не буду тебя держать, Шаст, — говорит Гуру, и в голосе его — лишь пара насмешливых нот, да и те по длительности — одна шестьдесят четверная. Едва уловимы. В остальном тон — все еще стальное великолепие, каменное равнодушие. — Мне, честно, уже по боку. Мои ребята просто возьмут штурмом НБ, установят контроль над толпой на выборах, а Арсений сможет справиться и без тебя. Только не тяни кота за яйца, делай выбор, а. А то я уже устал от твоих закидонов и истерик: я такой Антон Шастун, я кончаю от одной только возможности сделать какую-нибудь антиполитическую пакость, но когда дело доходит до чего-то реального, поджимаю хвост и уползаю в свое гнездышко на четвертом, чтобы никто меня не трогал, — мужчина закатывает глаза.       Антон, окончательно справившись с охватившей его паникой, повторяет его жест. Гуру до противного прав. Он лицемерит, пытается усидеть на двух стульях с табличками «бунт» и «покорность». И даже если сейчас плюнет на все и свалит уже окончательно, не сможет найти себе место. Уже попробовал один раз, вчера, и что из этого вышло? Только факт его пребывания здесь…       — Почему я? — спрашивает, внутри зная, каким будет решение. И пугается сам себя. Неужели стремление к риску внутри так сильно? Или роль сыграло то, что он целых пять лет вдавливал его в самый дальний угол своего сознания, и оно успело соскучиться по свету?       — Ну ты уж не бери на себя всю ответственность, — хмыкает Арсений, все еще мягко растирающий его руки и плечи. Этот жест такой нежный, такой интимный, что Антон пугается. Они будто бы сейчас близки не только физически, но и духовно, а такой грех мужчина брать на сердце не собирается. — Не ты, а мы.       — У вас обоих есть необходимые навыки, — отвечает Гуру, показательно игнорируя или и впрямь не замечая то, что сейчас мягко искрит на кончиках пальцев Ангела и передается через касание. — Не поверю, что ты за пять лет растерял все свои умения.       Антон показательно кривится. Конечно, он пытался забыть то, чем занимался под боком у Гуру, пытался сделать вид, что ничего такого не умеет. Но иногда, самыми темными ночами, в самом пьяном угаре, в темноте перед глазами и желании заплакать от жалости к самому себе, он доставал из тайника между половицами старый компьютер-бокс, привезенный еще из Гавани и переживший, кажется, все на свете тяготы, и привычно скакал непослушными пальцами по клавиатуре, издававшей мелодию скрипов. Антон едва ли делал что-то противозаконное — по крайней мере в сравнении с тем, какие махинации проворачивал за те месяцы, что жил с Гуру. Просто выводил из строя центры слежки при Надзоре Безопасности, чтобы подрочить по-человечески. Или входил в запороленную систему «Бериллы», чтобы почитать личный дневник Матвиенко и узнать, собирается ли он печатать его рассказы-одностранички или снова даст от ворот поворот.       Взломам Антон научился еще в те годы, когда его романы были чересчур кричащими, и некоторые самые скандальные приходилось распространять тайно. Находились фанаты-олухи, считающие себя неубиенными, и иногда, после облав на особо неосторожных антиполитических элементов, книги за авторством Шаста попадали не в те руки. Приходилось устранять чужие ошибки, учиться отключать сигнализации, обходить защиты, а позже, когда в Форествилле наконец научились делать технику сложнее стационарных телефонов, и разработки распространились по всему Новому Миру, Антон научился обходить и незамысловатые запороленные системы. Воспользовался своим умением выводить из строя все, что его окружает.       Вот только Гуру прекрасно знает, почему Антон с этим завязал, по крайней мере, перестал заниматься взломами так масштабно. Сам же приложил к этому руку, отдав приказ. Попытка похитить личные данные Мэра — информацию о семье, близких людях, биографию. На этом Антона и поймали. После этого началась его жизнь на четвертом. После этого он похоронил себя настоящего…       — Ты хочешь, чтобы я взломал сигнализацию, — Антон не спрашивает, он утверждает. Гуру, к сожалению, смог выучить его слишком хорошо за такой короткий срок их личного знакомства. Это бесит до чертиков. Это вызывает пугающее уважение.       — Ага, — мужчина не меняется в лице. Он — статуя с усмешкой у краешка губ. — Просто поможешь Арсению проникнуть внутрь. Вот и все. Тебя даже не поймают, просто уйдешь оттуда сразу, все остальное он сделает сам. Разве это так сложно для великого и ужасного Шаста?       — Прекрати насмехаться, — Антон кривится снова, не отрывая взгляда от перьев на чужой шубе. Гуру лишь хмыкает себе в усы. — И у вас конечно же есть необходимое оборудование и схема системы безопасности?       — Обижаешь, — мужчина достает из складок одежды гору смятых листов, роется в них пару секунд и выуживает какой-то обглоданный по краям клочок. — Максимально схематично, но ты, думаю, разберешься.              Антон бросает короткий взгляд на схему. Карандашные пометки, засилие прямоугольников и кружков, обрывки кодов и формул. Но он и впрямь понимает.       — Ожидал, что Резиденция будет охраняться тщательнее, — бормочет он, складывая лист и убирая в карман, подальше от чужих глаз.       — Этот старый дурак думает, что он неприкосновенен, — Гуру на этих словах даже в лице меняется: его мягкие черты обретают пугающую угловатость, а в медленно проступающих морщинах залегает неприязнь. — Свято верит, что никто его и пальцем тронуть не посмеет в его собственном доме. Но мы еще как посмеем, уж будь уверен.       В этот момент он звучит, как маньяк, приметивший новую жертву, так идеально подходящую ему по типажу. Он убьет ее совсем скоро, а пока лишь хохочет. представляя кровавую расправу в своей голове со всеми деталями. Но это длится совсем недолго. Спустя пару мгновений Гуру собирается, снова крепит к лицу стоическую маску и продолжает, как ни в чем не бывало.       — Бомба очень мощная. Разнесет половину здания, так что мы вряд ли промахнемся. Она дистанционная, управляется с пультика, который останется у меня. Никаких незапланированных взрывов, все по часам и по моему хотению, — он кривит жутковатую усмешку и, замечая недоверие Антона, поясняет: — Недавняя разработка Корпуса Исследований. Позов принес. Мы тестировали в дальней части фавел: принцип работы действительно соответствует моему описанию.       У Шаста от этих слов сердце делает кульбит, но не докручивает и застревает где-то в глотке. Они проверяли силу взрыва здесь, где дома натыканы друг на друга, как деревянные блоки в Дженге. И свободы интерпретации в этом не может быть. Бомба такой мощности должна была выкасить целый квартал.       Злость и тревога под ребрами танцуют танго, постоянно наступая друг другу на ноги, но Антон молчит. «Мэр пачками вырезает неугодных», — бьется в голове довод то ли разума, то ли уже давно поехавшей кукухи. «Ему плевать на жертвы, лишь бы потирать рученьки на своем несдвигаемом троне. Почему мы не можем поступиться кем-то ради благородных целей?» Но тихий шепот сердца пытается доораться до чего-то потаенного. «Ты меняешь шило на мыло, Шаст. Ты идешь на заклание независимо от выбора стороны. Все в итоге ведет тебя к виселице, физической или ментальной». Но он не прислушивается. Вместо этого возвращается из ваты своих мыслей в реальность и уточняет:              — А какая конечная цель?       — Цель, — Гуру хохочет громко, проглатывая это слово, словно самый приятный десерт. — Моя цель не меняется годами, Антон. Я хочу вернуть этот город его полноправным владельцам — народу. Я хочу, чтобы они перестали бояться, прятаться, умирать по мановению чьей-то руки. И ради этого я готов перестрелять всех, понимаешь? Всех, кто эти годы лизал пятки Мэру с собачьей самоотдачей. Но я благородный, ты же знаешь. Поэтому мне будет достаточно, если вы приведете мне этого старого мудака коленопреклоненным. Мертвым или живым, не важно. Главное, чтобы сдавшимся.              В комнате повисает тишина. Чтобы снова не уходить в свои мысли, Антон поворачивает голову к Ангелу и украдкой наблюдает за ним. Арсений смотрит на Гуру, как на икону в храме. В его синих глазах — безумная буря. Он едва ли не тянет к мужчине руки. И это одновременно красиво и нездорово. И Антон восхищается и боится, не может оторвать взгляд и пытается отвернуться. Он на перепутье, на обрыве, и дальше выбор — развернуться и уйти, оставив Ангела с его божеством, или прыгнуть вслед за ними.       И до этой секунды все свои доводы Антон делил на два. Его не могло убедить до конца ни вечное стремление к бунту, ни скука, ни давнее знакомство с Гуру, ни повышенное чувство справедливости. Но сейчас, глядя в шторм синевы чужих радужек, Шаст понимает, что готов сделать шаг вперед. Потому что то доверие, с которым смотрит Арсений на Гуру, сыграть невозможно. И Антон, не способный согласиться даже с самим собой, вдруг идет за эмоциями этого странного парня, так красиво смотрящегося у него на члене ртом и задницей, так великолепно выглядящего в шмотках вне моды, на любом уровне, в любом амплуа, голым и одетым. Такого небесного и такого дьявольского. И говорит:       — Хорошо, пусть будет по-твоему, старый ты маразматик.       И Гуру улыбается так, будто знает, что именно стало последней каплей в чаше антонова терпения. Будто бы он все понял, выучил досконально каждое шастово чувство, описал его, дал название и поместил в особую энциклопедию. А сам Антон так и не справляется с идентификацией всего, что происходит внутри. Решает просто плыть по течению, позволив волнам окружающего безумия себя захлеснуть.       — Вам нужно будет провернуть это на рассвете, до того, как обитатели Резиденции очухаются. Мои информаторы доложили, что Мэр регулярно просыпается в девять. До этого времени вы должны сделать все чисто и свалить так, чтобы вас не засекли, — продолжает объяснять мужчина, почесывая бровь, будто этот жест помогает ему ничего не забыть. — И это касается вас обоих. Понял, Арс, без самодеятельности? Делаешь, что надо, и крутишь оттуда педали, пока пизды не дали, слышишь?       — Да знаю я, знаю, хватит это повторять, — бурчит Ангел, на каком-то автопилоте кладя ладонь Антону на голову и невесомо перебирая пальцами его кудряшки. Кажется, он ищет в этом успокоение, а мужчина иррационально плавится, пытаясь не поддаваться искушению и не льнуть к чужой руке.       — А что дальше будет? — осмеливается он задать вопрос, разросшийся розовым кустом у него в груди. Шипы не дают вдохнуть, и Антон спешит выплюнуть слова до того, как воздух кончится. — В плане, вот мы с Арсом закончим свою часть работы, заминируем Резиденцию, а что потом?       Гуру переводит на него взгляд, хмыкает и расплывается в кривой улыбки.       — А это уже моя задача, Шаст. Тебе этим голову лучше не забивать, — говорит он с нажимом, намекая, что этим советом не стоит пренебрегать. — Но поверь, все схвачено.       Антону хочется рассмеяться. Вот как, значит. Все-таки Гуру не настолько безрассудный идиот, как иногда кажется. Он показывает свое доверие к «прополитичной шавке» лишь до тех пор, пока сам находит это безопасным. Тонко чувствует грань, за которой может разверзнуться пропасть предательства, из которой выкарабкаться у него не получится.       — Ладно, — Антон показательно пожимает плечами. Он все еще совсем не любопытный, пусть отголоски тревоги за успешность всей этой авантюры колют под ребрами. — Мое дело — взлом системы, дальше более посвященные в происходящее ребятки порешают вопросики, а я сижу и не высовываюсь до конца. Так?       — Всегда знал, что ты догадливый, — иронично бросает Гуру и, отвернувшись, ставит на газ чайник, чтобы вскипятить его повторно. — Надеюсь, с этим проблем не возникнет?       — Нет, — мужчина пытается звучать уверенно. — Я и сам не хочу подставляться лишний раз.       — Врешь, как дышишь, — старый маразматик хихикает совсем по-детски, и его плечи подпрыгивают, заставляя перья на шубе топорщиться. — Ты же адреналиновый наркоман, который пять лет в завязке сидел, — это Антону крыть нечем, потому что слова задевают какие-то ржавые струны души, попадают в самую цель. — Но я все-таки в этот раз надеюсь на твое благоразумие. Сам хочешь подставиться, окей, как знаешь. Но Арса мне не угробь.       Шаст ничего не отвечает, кивая себе под нос, и диалог сходит на нет. В квартире повисает звинящая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением чайника и дыханием Ангела, который все еще предательски близко — перебирает белыми пальцами непослушные кудряшки, лишь иногда оттягивая их до легкой боли. За окном день уже давно догорел, и сейчас темнота, окутавшая фавелы, скрывает всю боль и бесчинства, которые идут с этим местом рука об руку. В кромешной черноте ночи нельзя увидеть болтающиеся в петлях трупы, не получится разглядеть черты скрючившихся на асфальте в ломке наркоманов, не удастся выцепить взглядом людское разложение. И Антона это устраивает. В это время суток фавелы кажутся даже романтичными.       — Останетесь здесь на ночь или пойдете? — нарушает наконец застоявшееся молчание Гуру. Этот вопрос — не намек, лишь искренний интерес к их дальнейшим планам, и Арсений отвечает на него так же просто, не советуясь с Антоном.       — Я Шаста к себе на завтрашний день заберу, — его голос сейчас — слегка дрожащий, и мужчина с испугом думает, что так может начинаться люминексовая ломка. Неосознанно скрещивает пальцы и кидает в бога короткой молитвой. Просит, чтобы этот тремор оказался лишь переутомлением. Пугается своего беспокойства так же, как какое-то время назад удивлялся интимной нежности со стороны Ангела. Но не впадает в рефлексию. Слишком много всего происходит сейчас в его жизни, чтобы анализировать резко проснувшееся под ребрами чувство пылающего восхищения и безумного желания защитить. — Ему лучше сейчас у себя не показываться, да и удобнее будет, если мы с ним сразу в куче будем.       Антону не дают возмутиться принятому за него решению. Гуру кивает отстраненно.       — Ты прав, это будет самым подходящим вариантом. Заодно продумаете план, тайминги рассчитаете, схему вместе изучите, — отзывается он задумчиво и машет рукой в сторону двери. Вот это — точно намек, но разочарования от того, что их выгоняют вот так, жестом, Антон не испытывает. Встает, опираясь на руку Ангела, — нога все еще слегка ноет, да и последствия панической атаки пульсируют головокружением, — и направляется к выходу.       Когда они уже собираются покинуть квартиру, Гуру вдруг снова подает голос.       — Арсень, — в его голосе снова плещется эта жутковатая, всеобъемлющая нежность, тепло дома, отеческая печаль.       — М? — парень на него не смотрит, лишь продолжает буравить дверь своими вмиг потемневшими синими глазами.       — Береги себя, хорошо? — только и спрашивает Гуру, стоя у плиты и пристально рассматривая его спину. Антон наблюдает за этой сценой со стороны и чувствует, что стал свидетелем чего-то очень личного. Он здесь лишний между двумя людьми, разделяющими напополам… что? Боль? Мечту? Прошлое? Ответа на этот вопрос нет, и Шаст его не ищет. Только отворачивается к стене, позволяя этим двоим замереть в своем мгновении.       И слышит совсем тихое, трепыхающееся крыльями бабочки в разреженном воздухе:       — Ты тоже. Только посмей сдохнуть. Только посмей.       А потом Ангел выходит из квартиры, утягивая Антона за собой за руку с таким рвением, что больная нога отдается рычащей болью, и мужчина кривится, пытаясь не зашипеть. В черноте лестничной клетки лица Арса не видно, но Шаст может поклясться — он видит блеск в его глазах.       — Старый дурак, — шепчет парень и направляется к лестнице.       И Антон идет следом, слегка прихрамывая. И молчит, позволяя Ангелу справиться с чем-то черным и усталым, бурлящим внутри. ***

Четверг.

      — Так значит, ты у нас взломщик? — Арсений ставит на стол две глубокие тарелки и разливает по ним куриный суп. Он пришел в себя уже в подъемнике, доставившим их на восьмой, и после этого болтал без умолку, спрашивал какие-то ничего не значащие вопросы, прикрываясь тем, что просто хочет узнать больше о великом писателе. Антон отвечал на них терпеливо и покорно, понимая, что сейчас Ангелу нужна перезагрузка.       Уже дома Арс впихнул в себя таблетку люминекса и наконец расслабился окончательно, из клубка оголенных нервов снова превращаясь в самого себя. Он на скорую руку сварганил суп, и теперь они сидят на кухне, пытаясь лишний раз не смотреть в окно, где на потешных столбах все еще болтаются полуразложившиеся за пару дней трупы, и продолжают непринужденно болтать. Часы показывают три утра, но сна у обоих ни в одном глазу.       — Гуру так сильно преувеличил мои умения, что я в его речах превратился в какого-то гениального преступника, — Антон усмехается, отправляя в рот ложку супа. Бульон приятно обжигает горло, и он невольно облизывается, на что ловит пошловатый блеск кобальтовых глаз напротив.       — А на самом деле…? — уточняет Арсений, копируя движения чужого языка, скользя им по своим припухшим губам, и Шаст от этого давится слюной и чувствует нарастающее возбуждение. И как у этого змея получается распалить его такой простой шалостью?       — А на самом деле я весьма посредственен в этом, — он пожимает плечами, пытаясь казаться невозмутимым, и продолжает есть суп. — Просто тяжелая жизнь полуопального писаки вынудила научиться, а когда мы с Гуру познакомились, у него еще не было таких связей, вот он и завербовал меня творить всякую пакость, используя навыки взломщика. За то время я поднатаскался. Теперь-то вообще не знаю, что у меня получится. Боюсь подвести, знаешь ли? Такая ответственность. Не хочу подставлять под пули твою охуенную задницу, — он закатывает глаза, чувствуя, как мерзко сладко звучит его голос. Как вообще он докатился до того, что, даже говоря серьезные вещи, он невольно скатывается во флирт?       — И что, за пять лет, пока кайфовал на четвертом, ни разу не практиковался? — Арсений жмурится по-лисьи на чужую игривость, но не скатывается на его уровень, предпочитает сначала доесть. Лишь бесенята в глазах разрастаются, заполняя радужки новым оттенком синего.       — Нет, — говорит Антон.       — Врешь, — просто отзывается Ангел.       — Вру, — соглашается Шаст, потому что зачем ломать комедию, если все понятно и так. — Ты мне лучше расскажи, почему именно ты полезешь в самое пекло? Гуру что-то говорил про то, что для этой вылазки у нас у обоих есть необходимые знания. У меня-то понятно, обвалить им их простенькую систему безопасности. А ты?       Арсений мрачнеет, и на контрасте с его белой кожей кажется, что он погас сразу на сотни люменов. Антон уже хочет отменить свой вопрос, догадываясь, что это не самая приятная тема, но Ангел мотает головой и отзывается тихо:       — Скажем так, — он кашляет, прочищая горло, и смотрит на Шаста глаза в глаза, — я знаю внутреннее устройство Резиденции чуть лучше, чем… остальные.       Это кажется Антону странным. В его глазах Арсений совсем не похож на завсегдатаев первого уровня. Да, он странно одевается, у него в доме иногда мелькают вещи, слишком дорогие для обитателей восьмого, но связь с кем-то из Резиденции… Слишком неправдоподобно. В голову закрадывается мысль о том, что Ангел и впрямь может быть нимфой, бывавшей у Мэра для ублажения кого-нибудь из членов семьи или прислуги, и Шаст пристально смотрит на своего незнакомого знакомца, будто пытается уловить в нем какие-то признаки, способные выдать в нем шлюху. Вспоминается то, как в первую их ночь Ангел без зазрения совести признался, что часто водит домой любовников. Его связь с секс-индустрией бы многое объяснила. Но то, с какой тяжестью, почти ненавистью Арсений говорит о том, что бывал в Резиденции. Это путает Антону мысли, и он уже собирается впервые за жизнь нарушить свой принцип не любопытствовать попусту, но парень, словно читая чужие настроения, как открытую книгу, неловко переводит тему:       — Расскажи, как написал «Поймай меня в 1812».       И Антон рассказывает. И о последнем романе, и о премиях, и об отце. В какой-то момент его накрывает сонливостью, и мужчина отрубается прямо так, щекой на столе, собирая кожей лужицы бульона, пролитые по неосторожности.       В эту ночь ему ничего не снится, только на грани яви и царства Морфея он чувствует, как чьи-то руки поднимают его и переносят на кровать, а чьи-то сухие холодные губы касаются мягко его горячего лба. А может, все это — лишь плод его воображения…       Антон спит практически до вечера, а очнувшись, и впрямь на кровати Арсения, вспоминая, что ждет его совсем скоро, просит у хозяина квартиры листы и чернила.       — Я хочу дописать «Полигон», — заявляет он парню на удивленный взгляд. — Если я завтра сдохну, хочу, чтобы от меня осталось последнее слово.       Арсений кивает и приносит все необходимое. И Антон и впрямь пишет, лишь пару раз отвлекаясь на ледяные прикосновения чужих рук к своему телу, лишь пару сладостных мгновений посвящая тому, чтобы разложить Ангела на кровати или на столе, выпить до дна молоко чужой кожи, наполнить его своим кипящим безумием в преддверие революции. В преддверие верной смерти.       Из стонов Арсения под собой Антон ткет полотно строк, из его горящего дыхания в поцелуе плетет нить событий, магию слов, потому что оказывается вдохновлен только этим телом, этим парнем и тем, что им предстоит разделить на двоих в последней точке нервной прострации.       Губы Ангела у Антона на члене — Марк, глядящий на всполохи восхода, взмахивающий рукой и дающий начало бойне.       Узоры, что язык выписывает на ягодицах — реки крови, крики, сливающиеся в какофонию, стрельба, коленопреклонение, которое герой его романа так страстно жаждет.       Член в пылающем наслаждением теле — смех, застывший у Марка на губах. Садистский смех, смех законченного психопата.       И пик оргазма, утопающий в криках наслаждения — взгляд Нэнси, взирающий на Марка с маниакальной любовью, взгляд Нэнси, в котором читается что-то помимо нежности, привязанности и страсти. Что-то страшное и неправильное… ***

Пятница.

      Антон выныривает из своих воспоминаний и сглатывает. Это его история. Так он и оказался здесь, между потешными столбами, обнаженным Ангелом и листами, заполненными кривым курсивом и уродливой трапецией. Так он и оказался на мушке смерти, готовый через пару часов пойти к ней в объятья. Добровольно и улыбаясь, как дурак.       Рассвет подходит к кромке сознания, и впереди маячит время перемен. Антон снова оборачивается через плечо, выхватывает взглядом контур фигуры Арсения, кутающегося в одеяло, и улыбается рвано в ответ на его ухмылку.       — И все-таки твое желание ко мне слишком нездоровое, не находишь? Ты же просто ненасытен, это уже ни в какие ворота, — хихикает парень, специально откидывая одеяло с голых бедер, позволяя Шасту голодно впиваться взглядом в каждую родинку и веснушку, заводящую его до состояния кипения.       — Но ты от этого тащишься также, как и я, так что не бухти, — парирует Антон, вставая из-за стола и подходя к кровати, нависая над парнем с высоты своего немалого роста, облапывая взглядом каждый сантиметр белого, который сейчас позволено лицезреть. — Так бы и исцеловал тебя всего, чтобы ни кусочка тела не осталось без моего следа. А потом бы облизал тебя всего, как леденец, и вытрахал так, чтобы ты не смог никуда пойти. Остался бы здесь, со мной, забил бы на революцию и просто подставлялся дальше, как последняя нимфа.       Арсений краснеет, и Антон все еще находит этот контраст белого и красного самым красивым сочетанием цветов на свете.       — Но мы не можем так сделать, как бы нам не хотелось, — бормочет он, откидывая наконец одеяло полностью, позволяя Антону непрекрыто любоваться своими линиями и изгибами, своей физикой и геометрией. И поэзией. Умел бы Шаст писать стихи, давно бы посвятил оду любви к этому телу, выточенному из мрамора. Но он способен лишь на низменные пошлости, которые, по иронии судьбы, его Ангелу нравятся даже больше. Антону бы подумать о том, почему этот человек так сильно откликается в нем, почему заставляет трепетать естество, сходить с ума от неутолимого желания, но он просто поддается. Ложится рядом, позволяя рукам трогать. Какой раз за прошедший день они оказываются в паре миллиметров, притираясь каждой клеточкой? Почему им так мало? Почему так хочется, чтобы это никогда больше не заканчивалось?       Руки Антона, привычно большие и теплые, сейчас у Арсения на животе, в паре выдохов от уже завязывающегося возбуждения. Но мужчина остается танцевать на грани — оглаживает бока, возвращается на грудную клетку, считает подушечками пальцев ребра, упрямо обходя все эрогенные зоны. Заставляет Ангела изнывать, хочет выбить из него молебен. Он устал поклоняться его красоте, жаждет хоть раз услышать, как Богом становится сам. Если через пару часов им суждено сдохнуть, то пусть они хотя бы будут счастливыми.       — Ты дописал роман? — спрашивает Арсений, перемежая звуки со стоном, и Антон мотает головой, наклоняясь и шепча ему на ухо, опаляя дыханием кожу, волоски на которой тут же встают дыбом:       — Решил, что последние абзацы допишу, когда будем подниматься. А пока просто хочу в последний раз трахнуть тебя до искр и тронуться умом. Не могу отказать нам в удовольствии последнего секса перед виселицей.       Арсений смеется блядскими церковными колокольчиками, и это последняя капля. Антон перекатывается на парня, прижимая его к кровати своим телом. Сегодня он желает все сделать правильно. Ему не нужно ни экспериментов, ни скорости, ни порывов. Он просто хочет Арсения, быть в нем, любить его, пусть это и совсем глупость. Слюнявая романтика, которая им обоим противопоказана. Но это его желание смертника. Последний ужин перед казнью, любимое блюдо. И он возьмет от него все.       — Я хочу, чтобы ты принял меня в себе, — шепчет он, целуя Арсения в шею, не до засосов, а нежно, мягко, покорно. — Всего. Давай отключим мозги и станем собственными тенями, которым можно все. Даже любить можно. Всего на полчаса. Потом уже и взрывчатка, и война, и секреты, и все, что угодно. Давай сейчас просто… будем, а?        — Красиво, — шепчет Ангел, ловя его губы, целуя почти трепетно, почти целомудренно, впитывая в себя с кожей что-то большее. — Ты снова говоришь, как писатель.       — Я говорю то, что чувствую, — Антон в этот момент слишком уязвим, но ему совсем не страшно быть таким. Он не знает, что это — прихоть смирившегося с судьбой мозга или и впрямь какое-то новое чувство без имени и ярлыка, но он позволяет себе… как он там сказал…? Просто быть. Он не писатель, не революционер. Он, быть может, даже не человек сейчас. А просто местоимение. Он.       Антон целует Арсения и позволяет ему целовать себя. Без «правильно» и «неправильно». Так, как хочется. Это их время, их застывшая в коматозе реальность перед большим взрывом. Это их руки переплетаются на телах, в объятьях, в которых — ни грамма удушья. Топящая нежность.       Когда Арсений выпутывается из Антона, когда встает на четвереньки на кровати, когда разводит ноги, раскрывает ладонями ягодицы, Шаст находится на грани скулежа и слез. Он смотрит на произведение искусства, на картину великого художника перед собой и не может поверить, что имеет право касаться.       Но Арсений бросает что-то пошлое и богохульное, может быть, что открывает для него врата Рая, и Антон, смеясь, окунается с головой в негу этого момента. Он шарит рукой в поисках смазки, выдавливает ее себе на пальцы. Он растягивает Ангела медленно и осторожно, как не делал ни разу за прошедшие дни. Как хотел сделать каждый раз. Арсений всегда приходил к нему готовый, разгоряченный, жаждущий. Но сейчас он — просящий.       Он пытается насаживаться на пальцы сам, когда Антон медлит, он скулит и стонет, когда мужчина сгибает фаланги, попадает по простате, когда выбирает темп. Он срывается на писк, когда Шаст добавляет третий, когда тоже становится на колени, облизывает колечко мышц, не переставая двигать рукой. Когда добавляет к пальцам язык, растягивая Ангела основательно, нежно, наслаждаясь музыкой чужого «пожалуйста».       Антон сдается, лишь когда слышит сдавленное:       — Прошу, полюби меня.       Это так уязвимо, так молитвенно, что он исполняет просьбу. Он заменяет касания своим членом, который уже давно болезненно стоит. Он входит и выходит так медленно и тягуче, что у самого ноет сердце, трясутся ноги и дрожит что-то огромное внутри, чему все еще не существует ни названия, ни определения. Они все еще плюют с высокой колокольни на защиту, не боясь ничего на свете, поэтому каждый толчок ощущается острее, ближе, и голова начинает кружиться лишь от того, как Арсений вокруг него сжимается.       — Ты такой узкий. Когда-нибудь это сведет меня с ума, — шепчет Антон, оставляя короткие мягкие поцелуи на чужих лопатках. — И такой красивый, что я всегда буду думать, что не заслуживаю тебя. Ты должен стоять в музеях. Ты воплощение великолепия.       И Арсений кончает так, без прикосновений к себе, лишь от этих слов, всхлипывает и ничего не говорит. Антон и не требует. Толкается в его тело еще несколько раз и тоже ловит за хвост оргазм.       И вселенная, до этого державшая лицо, наконец трескается, и они вместе с ней, распластавшись на кровати, руками и ногами друг на друге. Не влюбленные. Не родные. Никто с историей сильнее, чем в романах.       — Обещай, что если мы сегодня выживем, ты будешь трахать меня неделю без продыху, — шепчет Арсений Антону в шею, повернув голову, чтобы тот лучше слышал. Сил повышать голос нет у обоих.       И Шаст обещает. Клянется самому себе, что если они и вправду смогут пережить утро, то попробуют. Полюбить попробуют. Просто так, для риска. Они же оба адреналиновые наркоманы.       Он смотрит в синие глаза и улыбается. А за окном небо прорезает первая красная полоса. ***       Они поднимаются на первый в тишине. Антон дописывает последние абзацы «Полигона», приложив лист к стеклу подъемника. Арсений молча смотрит на Горгород снаружи, о чем-то напряженно думая.       Он заранее вкратце пересказал Шасту, где расположены камеры, системные центры, сигнализации и замки. Объяснил, что охрану отпускают на ночь, потому что включается технологический уровень безопасности, работающий от открытой сети, который ему как раз и предстоит обойти. Антон знает, что от него требуется всего пара простых действий — подключиться со своего старичка-компьютера к головному центру и выключить защиту. Десять минут, столько же действий мыши — и все это закончится. Но что-то в голове — блядский таракан сомнений — кричит упорно, что что-то пойдет не так.       Они высаживаются на первом, когда рассвет уже вступает в свои права. Небо горит кострищем, и рыжий сочетается в уродливых пропорциях с окружающими Резиденцию цветами. Мэр обожает лилии, он окружил себя целым садом, состоящим исключительно из них. Когда они обходят Резиденцию по кругу, по слепым зонам камер, пробираясь к черному входу, где сигнал лучше всего, и у Антона получится быстрее присосаться к сети, у мужчины слезятся глаза и голова ходит кругом от стоящего в воздухе дурмана. Арсений крепко сжимает его руку, пытаясь передать хотя бы крупицу уверенности.       Вокруг слишком тихо. Это заставляет ловить губами каждый подозрительный шорох в ожидании нападения со спины. Но удача и расчет будто бы благоволят им в этом рыжем мареве утра, до места получается добраться без проблем.       Они скрываются в кустах, Антон открывает сундучок-компьютер, включает его, с замиранием сердца следя за колесиком загрузки. Дальше все по накатанной. Он делал это сотни раз раньше, но все равно боится ошибиться. Пальцы ходят по клавиатуре, как воры по квартире — не издавая ни звука. Он боится дышать, чтобы не нарушить идиллию этого места, шугается каждого шевеления лилий вокруг.       Когда камера над черным входом, до этого вращавшаяся из стороны в сторону и пристально следившая за окружением, перестает гореть красным огоньком, а дверь щелкает, Антон готов визжать от восторга. Но вместо этого осторожно трогает Арсения за плечо и указывает головой по направлению к Резиденции. Это сигнальное «путь чист, можешь идти», и парень считывает это в секунду, кивает благодарно и гордо и направляется в сторону опасности с высоко поднятой головой. У него под одеждой — бомба. Совсем маленькая, едва ли больше антоновой ладони, но способная разнести половину этого здания по мановению руки Гуру с другого конца Горгорода.       Антон не дышит, когда Ангел открывает дверь. Ему бы уходить, но он лишь смотрит, как утонченная бледная фигура растворяется внутри каменного зверя, из пасти которого может не вернуться. Он думает о том, как он будет там один, что случится, если его поймают, и с отчаянием понимает, что не хочет видеть это прекрасное существо на потешных столбах. Он готов сам сдаться Надзору Безопасности, лишь бы к Арсению никто не прикасался.       Эти мысли застревают где-то между сердцем и горлом, и он хочет их выкашлять.       «Пора уходить», — орет голос разума. «Здесь опасно, здесь тревожно, что-то не так».       И он уже собирается послушаться, оставить Арсения наедине со своим заданием, как чувствует колыхание воздуха за спиной. Это не похоже на ветер, и Антон резко оборачивается.       Все, что он успевает рассмотреть, — плывущее перед глазами мужское лицо. А потом в плечо прилетает игла — грубо и до синяка, и он, глотая крик, теряет сознание…       Марк стоит на вершине мира, глядя на то, как под ним разверзается пропасть Апокалипсиса. Его люди вырезают сорелевских шавок толпами, и от этого хочется смеяться, пока не отсохнут легкие. Вон армейцы прижали к стенке парня, если он сделает шаг — они вышибут ему мозги. Он заслужил, он агитировал голосовать за тирана.       А вон бульдогомордые развлекаются с какой-то девкой. Кажется, это жена одного из чиновников. Так ей и надо, пусть орет, шлюха, пусть кричит. Люди тоже кричали, когда ее муж выполнял приказ — расстрел, расстрел, расстрел.       Они все сами довели себя до этого. Марк лишь исполняет волю большинства. Вытащить из теплых насиженных гнездышек, бросить спичку, чтобы огонь выкашивал улицы, набить морду за злодеяния. С такими вопросы решать только так. Это правильно. Дуло под ребра — правильно. Член в чьем-то горле — правильно. Кровавые реки — правильно.       Он не сдерживается и смеется громко и безумно, видя, как-то, к чему он шел годами, наконец обретает контуры. А потом слышит за своей спиной смех, такой же уродливый и маниакальный.       Он оборачивается медленно, пока внутри разрастается неуемная дрожь. И сталкивается глазами с мутным яростным и абсолютно сумасшедшим взглядом Нэнси. Она не смотрит вниз. Только на него, одновременно как на самое главное сокровище и на порождение дьявола.       И в ее руках — автомат. Направленный прямо ему в грудь.       А у нее за плечами — Этьен Сорель и два генерала Армии.       А у нее на губах — безумная улыбка и нежное «Прости…»