Горгород

Горный воздух, спорт и здоровье, курорт, игорный дом, двор торговый, фуд-корты Добро пожаловать в Горгород Эталон комфортного отдыха, гольф, аквадром и кёрлинг Добро пожаловать в Горгород Мировой гандбольный рекорд, ипподром и соборы, боулинг Добро пожаловать в Горгород Мой народ не хочет реформы, когда повторно накормлен Добро пожаловать в Горгород

Пятница.

      Когда глаза начинает нещадно жечь, Антон наконец находит в себе силы их распахнуть. Мозг в голове устроил свою микро-революцию, и поэтому под висками что-то взрывается и гремит, и это ощущение такое яркое, что хочется зажать череп руками и закричать во всю глотку. Антон и пытается. Вот только конечности не слушаются, и он лишь через пару секунд понимает, что кисти связаны за спиной толстым канатом, плотно впившимся в кожу. Останутся глубокие следы, думает он краем сознания, не захваченным болью. Пару раз пытается вырваться, но сил совсем нет, да и руки затекли, и каждое неосторожное движение, отдается колющей болью. Мысли шевелятся медленно, и осознать происходящее с каждой секундой все тяжелее.       Почему он обездвижен? Что предшествовало пробуждению? Антон скрупулезно перебирает картинки на подкорке и, выудив нужную, морщится. Точно, его вырубили какой-то инъекцией после того, как он отключил систему безопасности в Резиденции. А Гуру ведь говорил, чтобы он сваливал оттуда сразу, как закончит работу. Но Антон же идиот влюбленный, должен был проконтролировать, что с Арсением все будет в порядке. Стоп, какого черта? Откуда в голове такие громкие слова?       Чтобы избавиться от лишних навязчивых мыслей, мужчина промаргивается, все еще чувствуя резь под веками, и смотрит по сторонам, пытаясь понять, где находится. Благо, те, кто его сюда притащил, не додумались, как можно обездвижить шею, поэтому поворотов головы он не лишается.       Мир плывет и рассыпается на микрочастицы абсолютного света, но какие-то простейшие образы выцепить получается вопреки, и Антон старательно пытается выстроить из обрывков пространства единое полотно. Комната, в которой он себя находит, — просторная, залитая утренним солнцем. Его слишком много, и, пытаясь найти источник, Шаст напарывается взглядом на огромные панорамные окна. Пейзаж снаружи не разобрать из-за настойчиво бьющего в глаза солнца, но сознание, как утопающий, отчаянно цепляется за пятна белого и фиолетового, заполонившие мир за стеклом. Цветы? Какова вероятность, что лилии? Мозг ловит это предположение за хвост, придирчиво осмтаривает и выкидывает за ненадобностью. Не может такого быть. Антон внутренне соглашается сам с собой и возвращается к осмотру.       Интерьер здесь богатый. Не в той мере, в которой бывает богатым интерьер на втором или третьем, а в разы, в десятки чертовых раз богаче. Антон видел что-то подобное лишь однажды, когда посещал Правительственный Дом в Форествилле. Там это было старое имперское здание, чудом сохранившееся еще с времен до Раскола. Здесь же… мужчина не может подобрать правильных слов. Писатель в нем будто теряется и сворачивается в комочек, отказываясь выходить, пока взгляд то и дело цепляется то за золотые канделябры с красными свечами, то за ковер из шкуры какого-то диковенного зверя под своими ногами, то за застекленный сервант, в котором стайкамми восседают разные фарфоровые чайные пары и сервизы, то за двуспальную кровать с резными балясиными и балдахином из натурального шелка, то за дубовый комод с посеребренными ручками. На последнем Антон задерживается чуть дольше. Что-то настойчивоо привлекает его рассредоточенное внимание. Портрет в рамке — черно-белая фотография. Семья из пяти человек, мужчина, женщина и трое детей. И он бы проигнорировал ее, если бы не одно «но». В одном из мальчишек на фото он упорно угадывает знакомые черты.       — Я рад, что Вы очнулись, Антон Андреевич, — за спиной щелкает дверь, и знакомый голос, бархатный, безразличный, заставляет Шаста отвлечься от разглядывания портрета. Он так и не успевает срастить в своей голове факты, не разгадывает загадку. Приходится обернуться и посмотреть на вошедшего. — Простите, что прибег к таким мерам, но и Вы не ангел, надеюсь, Вы не будете это отрицать.       Мужчина перед ним тот же, что на фотографии на комоде. Тот же, что стоял пару дней назад на помостках и вещал о равенстве и готовности прийти на защиту Горгорода. Тот же, в чью морду, схематично накаляканную на жухлом листе бумаги, Гуру пулял дротики пять лет назад, а может и до сих пор делает это, просто Антон не в курсе.       Без маски Мэр кажется другим. На самом деле, Шаст не собирается лукавить, что узнал его только по голосу и этой инородной худобе. Сохраняя анонимность, он добился желаемого. Практически никто не знал, что же таит в себе безликое «Мэр». Горожане полагались на фантазию и слухи, обрисовывая его то ангелом, то дьяволом во плоти. На деле же мужчина оказывается старше, чем Антон думал. Кажется, они с Гуру ровесники. У него каштановые волосы, и сейчас Шаст видит, что в них давно поселилась проседь. Когда смотришь на эту монументальную фигуру снизу вверх, таких мелочей не замечаешь, но в приватной обстановке они вываливаются лавиной, и понимаешь, что до идеального этому человеку далеко. Бездонные карие глаза внимательно рассматривают Антона в ответ. Сейчас на нем вместо извечного черного плаща — простые домашние шмотки, и это вызывает такой же диссонанс, как одежда Арсения в реалиях восьмого.       Что-то в его образе кажется Антону очень знакомым, хотя, спроси его кто раньше, поклялся бы, не задумываясь, что Мэра без маски никогда прежде не видел. Но сейчас, впиваясь в каждую черточку чужого лица, в каждую морщинку, в каждый изгиб, в каждый волосок, Шаст чувствует, как медленно соображающий мозг начинает чесаться, будто пульсируя немым «Вспомни!»       — Позвольте мне представиться, — говорит между тем Мэр, садясь на кровать и гипнотизируя Антона перед собой внимательным взглядом кофейных глаз. Только тут мужчина полностью воспроизводит свое положение в пространстве. Он — привязанный к стулу, в самом центре комнаты, без права на спасение. — У нас прежде не было возможности познакомиться по-человечески, а сейчас мне очень хочется, чтобы этот досадный факт был восполнен.       Мэр упирает локти в колени, складывает ладони в молитвенном жесте и кладет на них подбородок. И смотрит, смотрит, смотрит неотрывно. Он хочет выглядить внушительным, хочет нагонять ледяной ужас, но Антон с усмешкой понимает — ему все равно. Не важно, что с ним случится после этого разговора, на какой из потешных столбов его подвесят и за какую часть тела. И на собственные погребальные обряды ему плевать — пусть хоть в море сбросят, насрать с высокой колокольни. Единственнный вопрос, который неожиданно добирается до его приходящего в норму мозга, — что с Арсением? Раз самого Шаста поймали, значит, кто-то сдал их. Вряд ли Ангелу удалось выйти из Резиденции безнаказанным.       — Я тут один? — он перебивает показное дружелюбие Мэра. Ему сейчас плевать и на вежливость тоже.       Мужчина перед ним сначала теряется, комично приподнимает брови, так, что все морщинки, бороздящие его лицо, ползут вверх следом, а потом, когда Антон уже успевает выдохнуть с облегчением от мысли, что возможно, Арса и впрямь не поймали и с ним все в порядке, расплывается в змееподобной ухмылке и бросает, растягивая слова:       — А, Ваш подельник. Как трогательно, Антон Андреевич, — он одним нервным движением разминает плечи. — Вам бы о своей шкуре переживать, а Вы думаете о каком-то мальчонке.       — Ответьте на вопрос, — Антон почти рычит. Он готов к виселице. Давно был готов, еще с детства будто бы сам себя для пеньковой веревки дрессировал. И поэтому благоговеть и стращаться не намерен. Но Мэр на его всплеск агрессии лишь качает головой:       — Это сейчас не важно. Вы не в том положении, чтобы заставлять меня что-то делать, Антон Андреевич. Ваши яйца, если можно так выразиться, сейчас в моих руках, и только я решаю, что с ними сделать — отпустить или оторвать. Понимаете аналогию?       Антон злобно кивает. Ему не нужно лишних напоминаний, чтобы об этом не забывать. Он сейчас прикован к стулу без возможности пошевелиться без боли, а человек перед ним одним взмахом руки может нагнать в комнату весь состав первого эшелона НБ. Где бы сейчас ни был Арсений, Шаст ему своей гордой непокорностью никак не поможет, поэтому придется ждать. Поэтому он лишь хмуро наблюдает за действиями мужчины перед собой и пытается усмирить охватившую его ярость, параллельно силясь вспомнить, где же он видел этого человека. Видел ведь, что-то внутри буквально кричит об этом.       — Так вот, на чем я остановился? — Мэр устало почесывает бровь. У него под глазами — синяки размером с кратеры вулкана, он осунувшийся и кажущийся старше, чем есть на самом деле. И в других обстоятельствах Антон, быть может, и пожалел его, но не здесь. Не теперь. Не Мэра уж точно. — Павел Алексеевич Добровольский к Вашим услугам, Антон Андреевич. Можете называть меня просто Павлом.       Павел Алексеевич Добровольский. Это сочетание пробуждает что-то в глубине сознания, цепляется за какие-то крючки, перед глазами плывут размытые картинки, и Антон тянет к ним руки, фигурально конечно, потому что сейчас его физические замотаны канатом о дерево спинки, пытается протереть с мыслей пелену, открыть то, что мозг так отчаянно пытается вернуть себе из пены воспоминаний.       — Я очень разочарован, Антон Андреевич, — Павел, кажется, не видит чужих метаний. Он снова возвращается на кровать, садится, закинув ногу на ногу, и его карие глаза плавают по комнате, лениво осматривая владения. — Думал, мои ребята уже все толково объяснили Вам пять лет назад, когда подняли с подножья, отмыли, принарядили и дали достаток.       «А еще вытряхали из меня всю душу и желание быть собой», — думает Антон отвлеченно и как-то меланхолично. Гнев, все еще плещущийся в венах, подстегиваемый этим равнодушным голосом, смешивается с желанием докопаться до правды.       — Но, видимо, у таких людей, как Вы, это в крови — грызть руку, которая пытается вас накормить, — Мэр пожимает плечами. Он выглядит так, будто это его совсем не трогает. Да, есть толика разочарования, есть мягкая грусть и какая-то жалость, но интереса — ни на йоту. — Эх, Антон Андреевич, Вы же хороший человек, — он достает из кармана домашних штанов сигарету и зажигалку и закуривает прямо здесь, в спальне, не открывая окон. Губы равнодушно сжимают фильтр, дым окутывает комнату клубами и постепенно надвигается на Антона. — Я читал Ваши книги, знаете ли? Хотя, вряд ли Вы удивитесь, их, кажется, читали все в Новом Мире. Я был готов к такому исходу, потому что знал, в каком спектре варьируются темы ваших текстов. Но до последнего надеялся, что это искореняется добром. Если позволить Вам все, если за ручку ввести в элиту, то вы остепенитесь, оставите этот ненужный бунт и найдете жизнь, которую заслуживает любой уважающий себя деятель искусства, особенно такой талантливый, как Вы.       Дым наконец добирается до Антона, окутывает его своей терпкой горечью, и этот запах… странный, какой-то совсем непривычный для сигарет, ядреный, прожигающий внутренности даже без затяжек… Шаст вспоминает его, окунается в воспоминания так резко, что на секунду захлебывается. Понедельник… это было в понедельник… Это было ночью… ***

      Понедельник.

      Антон чувствует, что чертовски пьян. В нем гора — на целый алкогольный завод, скрывшийся от чужих глаз на пятом уровне. Он едва переставляет ноги, главный зал «Бериллы» превращается в парад красных бликов. Он больше не видит ни лиц, ни тел, ни самого себя в этом мареве делирия. Ему плевать что было завтра и что будет вчера. Ему кажется, что он растаявший мармелад на солнце, что он великий герой, способный спасти человечество, что он… да поебать, его больше здесь не существует физически, он возвысился духовно от сотни бокалов гора. Может, он и преувеличивает, это тоже не важно.       Кто-то заводит с ним разговоры, но он едва слышит слова. В висках пульсирует ритм барабанов, или это скрипки в углу расшалились?       — Шаст, — кто-то трясет его за плечо, и собственный псевдоним кажется ему сейчас чем-то чужеродным и дразнящим. Он оборачивается нетвердо, вызывая даже таким движением приступ тошноты у самого себя, потому что мир вертится каруселью, и встречается нос к носу с Матвиенко. Хотя скорее грудь к носу из-за разницы в росте. Даже чувствует, как дыхание Сергея Борисовича опаляет ему кожу под одеждой.       Владелец клуба предусмотрительно отходит на шаг, хотя Антону всегда казалось, что с чувством неловкости тот совсем не знаком.              — Хотел тебя кое с кем познакомить, — оправдывает свое появление Матвиенко, который у мужчины в глазах двоится, троится и так далее, аж до десяти. В итоге десять Сергеев Борисовичей синхронно машут рукой и из-за их спины выходит человек. Точнее тоже десять абсолютно одинаковых человек. Худой темноволосый мужчина с глазами, которые кажутся алыми в свете клуба. По крайней мере так вырисовывает портрет стоящего перед ним пьяный в стельку Антон.       — Добрый вечер, — незнакомец сливается воедино, когда протягивает руку, и его бархатный холодный голос кажется Шасту смутно знакомым. Но сейчас ему совсем не хочется напрягать ватные мозги, поэтому он протягивает руку в ответ. Что-то подсказывает, что сейчас лучше не ерепениться, раз сам Матвиенко решил его с кем-то свести. — Простите, что решил подловить Вас, когда Вы в такой кондиции. Просто я Ваш огромный фанат, не буду скрывать.       — Паш, ты даже не представился, — смело подсказывает из-за спины Сергей Борисович, и незнакомец легонько ударяет себя по лбу.       — Ох, простите, Антон Андреевич, мой прокол. Павел Алексеевич Добровольский к Вашим услугам. Хотел предложить Вам выпить и задать Вам пару вопросов по поводу Вашего готовящегося романа. Сергей любезно поделился со мной новостью о Вашем возвращении в большие жанры, и я очень надеюсь, что Вы их подтвердите.       В его руке магическим образом материализуется очередной бокал с гором, и Антон, чтобы казаться вежливым, берет его и делает глоток, слегка морщась. Вкус у напитка какой-то странный, но это может быть потому, что в него уже не лезет. Мужчина с легкостью пьяного человека списывает это на перебор и заплетающимся языком уточняет у Павла Алексеевича:       — Что именно Вы хотите узнать?       — Ну… — тот задумывается. — Это правда, что Вы пишите что-то похожее на Ваши ранние тексты? Вызывающее, громкое?       У Антона чужой голос в кучку не складывается, он понимает отдельные слова, но не смысл вопроса. А еще отмечает неожиданно для себя, что в паху начинает гореть, а сознание ускользает все дальше и дальше, будто бы он окончательно теряет контроль. Некоторое время он как-то пытается уклончиво отвечать на чужие вопросы, но в какой-то момент неожиданное возбуждение возрастает, а осознание себя в реальности и вовсе отключается.       Он бросает что-то вроде «Прошу меня извинить, мне нужно в уборную». Скрывается за одной из железных дверей. Дрочит злобно, стирая руки чуть ли не в мозоли, не отдавая отчет своим действиям, а потом, когда стояк так и не спадает после третьего оргазма, затаскивает в комнатку первую попавшуюся нимфу-официантку… ***

Пятница.

       — Так это были Вы, — Антон и сам не понимает, как выкрикивает это, перебивая Мэра на полуслове. Тот выглядит ошарашенным лишь мгновение, а потом вглядывается в зеленые глаза напротив и хмыкает.       — Думал, и не вспомните. Вы были в таком состоянии, что… — он не договаривает, останавливая себя на какой-то мысли. — В любом случае, я наверное, должен попросить прощение за этот фокус. Но, думаю, это будет лишним, ведь в конце концов Вы приятно провели время.       Антон кривится и гипнотизирует мужчину злым взглядом.       — Зачем это было нужно? — спрашивает он. То, что он не может двигаться физически, не значит, что потерял рассудок. Сейчас у него есть возможность получить ответы на многие вопросы, и грех ей не воспользоваться.       — Хотел проверить, насколько ты стабилен, — Павел пожимает плечами так невинно, что Антону хочется расквасить ему лицо парой прицельных ударов. Но руки все еще крепко скованы и затекли, что пальцем не двинуть. Он проверил пару мгновений назад. — Служба Безопасной Связи засекла звонок того безумного фанатика, доложила мне. Я посчитал, что такие речи могут снова перетянуть тебя на неправильную сторону. Решил в экспериментальных условиях вытащить из тебя мысли. Люди говорят правду в двух случаях — когда сношаются и мертвецки пьяные. Я решил скомбинировать два этих фактора и совсем не пожалел, поверишь ли? Ты той девочке в клубе столько всего сказал…       Спланированно. Все это было выверено до шага, и Антону хочется закричать, чтобы избавиться наконец от липкого чувства пойманности в ловушку. Чувства преследования. Хочется сказать так много, но он не позволяет себе. Этот мужчина играет с ним, это очевидно. Кошки-мышки, а на кону — одна жизнь.       — Эх, Антон Андреевич, Антон Андреевич, — снова повторяет Мэр, на этот раз не жалостливо, а как-то насмешливо. — Зачем же Вам вся эта богадельня сдалась, не могу взять в толк? Богатый мужчина, видный красавец, я обязан сказать, знакомый со сливками общества, накормленный, принятый с распростертыми объятьями. А полезли к старику под горой, даже не зная, что это за существо. Глупый Вы, хоть уже и за трицатник перевалило. Неужели, никогда не задумывались, откуда Гуру такой взялся? Откуда у него столько связей? — мужчина откровенно провоцирует на реакцию, но Шаст молчит и лишь смотрит пристально, ожидая, что же тот расскажет про его наставника и… друга даже, черт с ним.       Мэра отсутствие хоть каких-то эмоций расстраивает явно, но тот не давит, просто продолжает, как ни в чем не бывало:        — А я вот знаю. Знаком с ним… сколько? — он обводит помещение глазами, будто пытаясь найти календарь. вспомнить, какая сегодня дата. Будто давно потерялся в годах, заходя на новый срок снова и снова. — Лет двадцать, наверное. Знали ли Вы, Антон Андреевич, что Вы якшаетесь с бывшим чиновником, который тоже пытался бороться за власть?       У Антона сердце сжимается. Неужели… Не может быть. «Не слушай его», — бормочет внутренний голос, рацио, разум. «Он может тебе лгать, может специально пудрить мозги». Но что-то внутри и так догадывалось, что у Гуру с Мэром помимо всего объективного есть какая-то личная история. Такая ненависть не рождается из наблюдений. Ее нужно пронести сквозь года на собственной шкуре, взрастить из обиды и боли. Так вот значит, какая была у Гуру.       — Да-да, знаю, это может шокировать, — Павел усмехается криво, глядя за палитрой эмоций на чужом лице. — Он был своеобразным человеком уже тогда. Наши взгляды на политику… скажем так… разнились слишком сильно, поэтому должен был остаться кто-то один. Я, можно сказать, выиграл подброс монетки, сделал шаг раньше. Он затаил злобу, превратился в лже-пророка и теперь пытается мстить мне с подножья. Вот она, благородная цель старого стервятника — ноль объективности и ноль романтики, сплошные личные чувства.       Мэр что-то недоговаривает, Антон это чувствует или лишь пытается себя в этом убедить. Ему не нравится то, что он слышит, ему не нравится, когда все вокруг врут, но Гуру ему — друг, и он готов защищать его до последнего. Поэтому бормочет себе под нос, тихо, но так, чтобы Добровольский услышал:       — Мне плевать на то, какое у вас там прошлое. Я бы и без Гуру понял рано или поздно, какое Вы чудовище.       — Разве? — Мэр на этот раз смеется в открытую, наклонив голову вбок. — А мне кажется, Вы ошибаетесь. Вы никогда не задумывались, почему мне так долго удается держаться за место?       — Не просто задумывался, а видел своими глазами, — на этот раз уродливая улыбка перерезает лицо уже Антона. — Фальсификация, Павел. Скользкие ручки Ваших людей, выбирающих голоса. Ну и страх, куда же без него.       — Это малая часть, — мужчина не удивляется и не злится. Он сейчас, без своей маски, похож на каменное изваяние еще сильнее. Раньше это сравнение можно было списать на то, что его лица нельзя было разглядеть. Теперь же очевидно — он и вправду не умеет чувствовать. — Остальное — мои заслуги. Если бы Вы не были так зациклены на том, что в Вашу светлую головушку вложил Гуру, Вы бы заметили. Увидели бы не только расправы и «террор», — он показывает в воздухе кавычки. Во всем этом перформансе скользит издевка, — а еще и то, насколько процветает мой город.       Он говорит это «мой» так просто, так буднично, что Антон сжимает кулаки сквозь адскую боль от судороги. Что бы он там не говорил, Шаста это злит. Он понимает, что это все уже не имеет смысла. Что если их и вправду кто-то сдал Мэру, то большинство из заговорщиков уже болтается на потешных столбах или на пути к этому. И ему дорога туда же. Павел просто зачем-то хочет с ним поиграть. Но он не поддается правилам. Он все еще бунтарь. Он скрывал это пять лет по мановению его ладони. Больше не намерен.       — Алкогольная промышленность, — продолжает между тем перечислять Мэр, демонстрационно загибая пальцы. — Мы обеспечиваем спиртом весь Новый Мир, я уверен, до переезда Вы пили наш гор и в Форествилле, и в Лавингтоне, и даже в Гавани. Затем у нас прекрасные зоны для туристов, потрясающие спортивные достижения, отлаженная система безопасности, и я… — он расплывается в блаженной улыбке, -… довольно снисходительный властитель, если Вы хотите знать.       Антон не хочет. Его эта улыбка бесит. Его бесит этот мужчина целиком, его манерность, его самоуверенность, его бахвальство. Он здесь только потому, что не может пошевелиться. Он здесь только потому, что позволил себе допустить прокол. И ему все еще хочется знать, что сейчас с Арсением. Павел знает о нем, значит или уже определил его судьбу, либо так же привязал где-то, чтобы поиграться, когда решит, что делать с Шастом. И от одной только мысли об этом у Антона сердце предательски сжимается. Неужели за какие-то пару насыщенных дней он сумел привязаться так сильно, почувствовать так много, что теперь жизнь какого-то молоденького парнишки, который так красиво стонал под ним, заботит его больше своей собственной?       — Вы все, — Мэр кривится, — борцы за справедливость, кажется, плохо понимаете, что такое — быть политиком. Я не могу быть нюней и размазней, не могу позволить себе быть мягким, потому что если я ослаблю контроль, все обязательно посыпется.       Он закатывает глаза и морщится, показывая все свое отвращение к этому.       — Зачем Вы говорите мне все это? — спрашивает Антон, наконец окончательно теряя терпение. В голове только — Арсений, Арс, Ангел. Дай бог, еще живой. Они же обещали друг другу, что если выживут, то будут трахаться неделю. Шаст очень хочет.       — Ах, простите, — Павел словно выходит из какого-то транса. — Я Вас и правда утомляю. Совсем не подумал об этом. Это на меня совсем не похоже. Я же не Сергей Саныч, чтобы болтать попусту и набирать на этом адептов.       Антон не знает, кто такой «Сергей Саныч», и его это мало колышит в этот момент.       — Антон Андреевич, — продолжает между тем Павел, поднимаясь с кровати, заходя Шасту за спину и ослабляя веревки. Пока не снимая окончательно, но мужчина чувствует, как может слегка пошевелить кистями, разгоняя кровь по конечностям, — я искренне симпатизирую Вам, я обязан это признать. Более того, я все-таки надеюсь на Ваше благоразумие. И, как вишенка на торте, я буду последним сумасшедшим, если позволю себе убить икону низов, не находите?       Антон не понимает, к чему клонит этот безумный человек. Он судорожно вращает запястьями, пытаясь избавиться от колючей боли, и силится не обращать внимание на горячее дыхание, которое иногда доносится до его кожи.       — О чем это я? — Павел сбивается, наблюдая за действиями своего пленника. — Ах, да. Я отпущу Вас, Антон Андреевич.       — Что? — Шаст, готовый услышать приговор к виселице в любой момент, давится воздухом.       — Да, да, не удивляйтесь. Я же говорю, иногда нужно поддерживать образ милосердного правителя, — Антон, даже не глядя на мужчину, ощущает улыбку, змеей вьющуюся по его губам. За спиной слышится лязг складного ножа, и в следующую секунду веревки, связывавшие мужчину все это время, падают на пол. — Сейчас Вы выйдете из Резиденции, Вас встретят репортеры. Они ничего не спросят, а просто заснимут, что Вы живы. А Вы отправитесь на четвертый и приведете себя в порядок. Я не стану Вам угрожать, Антон Андреевич, мне это не нужно. Просто предупрежу. После того, что Вы сделали, надзор за Вами усилится, и еще одна подобная проделка — я больше не буду таким лояльным. Вы можете хоть сто раз оставаться ненавидящим меня или антиполитичным, я не стану это осуждать. Мысли я не вправе третировать. Но действия — за действия в следующий раз наказание будет самым что ни на есть настоящим. И прошу Вас, отнеситесь к этому серьезно.       Антон медленно поднимается со стула, чувствуя, как тело от отека наполняется тяжестью и начинает ныть. Он не может поверить, что это правда происходит. Что его вот так просто отпускают. Да, Мэр вполне резонно объяснил это личной выгодой, но все же…       — Вы можете идти, — будто видя его замешательство, Павел легонько подталкивает его к двери. — Мои люди встретят Вас снаружи и проводят к выходу. Они же проконтролируют, чтобы Вы спокойно отчалили с первого. Я надеюсь на Ваше благоразумие, — повторяет он, — и жду Вас на казнь Гуру сегодня вечером.              Антона потряхивает, когда он слышит эти слова. Значит, Гуру все-таки поймали. Предатели сдали не только их с Арсением, но и весь план целиком. Твари, кто бы это ни был, эти мрази должны заплатить… Антон пытается не поддаваться эмоциям, держит на лице маску благодарности за подвернувшийся под руку шанс жить. Он уже порывается открыть дверь и покинуть наконец это давящее помещение, эту отвратительную компанию, забыть, как страшный сон, эти жуткие панорамные окна, выходящие на сад лилий, когда Павел снова его окликает:       — Антон, погодите, совсем забыл.       Шаст оборачивается, глядя на Мэра, ожидая, какую дурь еще тот скажет. Но тот даже не улыбается. Серьезность в его взгляде можно выставлять в музее как эталон.       — Последняя просьба, — медленно чеканит он, заражая пространство спорами равнодушия. — Не приближайтесь больше к моему сыну.       — Я не… — Антон уже хочет сказать, что никогда не пересекался с сыном Добровольского, но тут взгляд снова цепляется за фотографию на комоде. На него смотрят синие-синие глаза. Он здесь младше, но сейчас, на трезвую голову, Шаст наконец-то узнает его. В горле застревает ком размером с Юпитер, и он задыхается, задыхается, задыхается. И не может сделать вдох. Он горит, горит, горит, блять.       — Я Вас понял, Павел, — он не знает, как получается это выдавить. Через адскую боль внутри.       — Я очень на это надеюсь, — служит ему ответом из-за уже закрывающейся двери.       Люди из НБ проводят его наружу. Антон делает шаги на автомате. В голове — взрыв Сверхновой. Вопрос, куда делся Арсений, отпал сам собой. Вот так просто. Вот так…       Он идет по длиным коридорам Резиденции, а в ушах стучит смерть. Все было так просто. Срастить факты. Все понять раньше. Не позволять себе проникнуться предательством.       Вышагивает мелодию праведных стонов по саду лилий. Внутри воет волком. Он сказал, что знает устройство Резиденции изнутри. У него были деньги на эти дорогущие шмотки, на влажные салфетки, на литры смазки, которые они перевели напополам. И эти блядские розовые носки! Господи, как можно было не догадаться? И конечно же он бывал в «Берилле», откуда еще ему знать, что Матвиенко из себя представляет.       Они выходят на площадь первого, идут к подъемникам. Антон пытается не плакать. Он никогда этого не делал. Слова нежности, которые они делили вчера, — вранье. Все, что они зачем-то нарисовали на уродливых желтых листах, на темных простынях и на белых простынях, на душах друг друга — глупости. И эта детская надежда, с которой Арсений смотрел на Гуру, тоже была лишь актерской игрой.       Антон гоняет эти мысли у себя в голове и не может поверить. Предатель, предатель, предатель. Блядская крыса. Самая красивая, самая горячая, самая желанная.       Антона заталкивают в подъемник. Там его ждет уже знакомый лифтер, хмуро осматривая тяжелым взглядом. Конечно, это же, блять, личный подъемник Мэра, как он сразу не догадался?       Механизмы скрипят и движут его вниз, домой, домой, подальше от боли, которая прожигает хуже кострища, которая душит хлеще пеньковой веревки.       Он идет по четвертому, шатаясь, как последний пьяница. Он ничего не слышит, ничего не видит и ничего не чувствует, кроме выгорающей пустоты.       Поэтому когда тело пронзает адской болью чуть ниже лопаток, он не сразу это понимает. Не сразу осознает, как что-то теплое стекает вниз по позвоночнику, не сразу слышит свой собственный крик и звук удаляющихся по асфальту шагов. Быстрый бег.       Звука выстрела не было, но он знает, что сейчас в его теле нагревается и пульсирует пуля. Чертовы разработки Корпуса Исследований. Он знает, что это его конец. Он падает на землю. Он не перестает кричать. Не перестает, несмотря ни на что, повторять из раза в раз одно и то же имя. Ползти.       А потом закрывает глаза, видя лишь на миг медленно растекающуюся под ним лужу алого. Розы. Он лежит на розах.       Ему кто-то что-то истошно шепчет на ухо.       Он падает во тьму.       — Что происходит? — Марк еще не дрожит, но паника уже стучится в череп, норовя его проломить.       — Спасаю тебя, дурачка, — голос Нэнси звучит паточно нежно, как звучал раньше, и он теряется в этой затапливающей заботе, забывая обо всем. О ее предательстве, о том, что теперь ему больше не жить. Что дело, которому он посвятил всего себя, провалилось. Из-за нее. — Ты же себя губишь, милый. На твоих руках столько крови. Ты создан для любви, а не для битвы. Я не хочу, чтобы ты пришел на Суд к Господу Богу запятнаным. Покайся. Сдайся сам, встань на колени. Позволь умертвить тебя для высшей цели. Я пойду за тобой, и мы встретимся в Раю. Марк, милый, прошу.       Она совершенно безумна. Она стоит здесь, окруженная армейцами, об руку с Этьеном Сорелем, и говорит о боге, как о чем-то близком, сущестсвующем. Она говорит о самоубийстве. Двойном, если быть точнее. Только вот его расстреляют, а она уйдет сама.       — Ты сошла с ума со своей любовью, дура, — кричит он, глядя в ее невинные, нежные, мутные глаза. — Ты все рушишь, как ты не можешь это понять?       Он собирается броситься на нее, ударить, перекроить это красивое, убийственно доброе лицо. Но его останавливает твердый голос Этьена Сореля.       — Марк Гуттерман, просим Вас оставаться на месте, иначе по Вам будет открыт огонь. Признайте, что Ваш бунт подавлен, и встаньте на колени, руки над головой.       И он слушается, неотрывно глядя Нэнси в глаза. А она улыбается, наставляя на него револьвер. И шепчет одними губами:       — Ты переродишься Ангелом, милый Марк. Ты найдешь свою глупую Нэнси среди райских садов и подаришь ей благодарный поцелуй. Ты меня когда-нибудь поймешь.