Горгород

«Ну-ка, слёзы вытер! То ли дело их сын, сразу видно, что он лидер» «Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел» «Ай, он весь в отца, из него ничего не выйдет»

Где-то среди бесконечных воскресений.

      Арсений пишет Антону письма. И это становится смыслом протянуть еще неделю в своей новой реальности.       Макс довозит его до Гавани в воскресенье. Отдает обещанный поддельный паспорт на имя Александра Гуревича, делится парой десятков литров чистой воды на первое время, упаковывая бутылки в большую наплечную сумку, отстегивает продуктов питания из своих корабельных запасов и наставляет не высовываться лишний раз, но все-таки найти какую-нибудь работу, лучше всего удаленную. Да, говорит парень, в Гавани не так сильно развиты технологии из-за общей бедности, но может навыки Шаста во взломах пригодятся хоть где-то. Похоже, Арсений рассказал этому малому даже больше, чем следовало.       Антон благодарит Зайца, обещает все возместить, как только снова встанет на ноги, и, попрощавшись, теряется в знакомых с детства улицах, зная, что Макс провожает его взглядом так долго, как того позволяют изгибы и повороты, в которых можно скрыться.       Первым делом Шаст идет к своему старому дому, пусть и совсем не питает надежду, что на его месте что-то осталось. Матери не стало еще до того, как мужчина переехал в Горгород. Она долго мучилась и в конце концов покинула этот мир, тихо и без сожалений. Возможно, Антон и бежал-то из этого места потому, что не мог справиться с воспоминаниями об этой вечно больной, бледной, но неизменно красивой женщине.       Он ожидает, что семейную халупу уже прикарманили местные бандиты или власти, но к его удивлению квартира цела. В ней все так же, как Антон оставил, убегая от себя и воспоминаний, и даже интерьер почти не изменился. Арендатор не сдал ее другим жильцам, и даже старый ключ подходит к замочной скважине. Возможно, так жители Гавани выказывали уважение к великому писателю, а может их просто не прельщал уровень бедности, в котором когда-то жила семья Шастунов.       Антон, затаив дыхание, входит внутрь и разглядывает обшарпанные стены, протекающий потолок, аквариум с мертвой рыбкой на письменном столе, сбившиеся простыни на кровати, одинокую черно-белую фотографию на стене. На ней пятилетний он, с мамой и папой, всего за месяц до трагедии. Вдыхает запах сырости и плесени, приследовавший каждый уголок Гавани, но здесь особенно сильный, потому что в этих несчастных квадратных метрах давно не прибирали.       Он дома. Хотя с этим местом его связывает разве что общая боль. Но тем не менее, он снова тут. Антону тяжело в это поверить. Он садится на кровать, и ему кажется, что она все еще пахнет мамой, кашляющей кровью на желтые от песка простыни. Даже алые пятна на месте. Шаст закрывает голову руками и позволяет себе зарыдать. Как он мог до такого докатиться?       Придя в себя, он отправляется на поиски арендатора. Было бы странно просто снова заселиться в квартиру, никому ничего не сказав. Поэтому он еще во время плавания придумал легенду, шаткую и глупую, но на нее оставалась последняя надежда. Если лендлорд не поверит или будет задавать вопросы, придется откупаться.       Антону везет, за время, пока он жил в Горгороде, владелец дома сменился. Этот Шаста никогда не видел, и ему легко наплести о том, что он безутешный близкий друг почившего великого писателя, которому тот завещал свою квартиру в Гавани, если с ним самим что-то случится. Убедительным доказательством этого бреда служит ключ, который Антон показывает арендодателю, и тот, до этого недоверчиво косящийся на белобрысого высоченного мужчину, ломается под весом высосанных из пальца аргументов и соглашается сдавать жилплощадь за прежнюю цену.       Следующие дни Шаст отчаянно ищет работу. Он рассылает письма во все организации в Гавани, хотя бы мало-мальски связанные с компьютерами и в особенности с системами безопасности. Ответ от одной не самой значительной фирмы он получает лишь к концу недели — его принимают на должность тестировщика новых программ. Задача — постараться сломать кем-то написанный код, чтобы выявить возможные ошибки в работоспособности. Увидев описание, Антон усмехается. Это ему прекрасно подходит. Это же его главный талант — ломать.       Потом встает новая проблема — его рабочая техника осталась в Горгороде вместе со всеми его вещами. Антон уже собирается бегать по всем специализированным магазинам электроники в Гавани, коих здесь от силы пара штук, и торговаться с продавцами, но вопрос решается сам.       В воскресенье на его пороге появляется Макс, растрепанный и уставший с дороги, и, впихнув в руки какие-то тяжеленные пакеты, без спроса плюхается на кровать и засыпает.       Антон оставляет его наедине с отдыхом, а сам разглядывает содержимое мешков. И с удивлением видит часть своих вещей, в спешке оставленных в квартире на четвертом и дома у Арсения. Среди них находится и его компьютер-бокс.       А вместе с этим — первое письмо.       Привет, Шаст.       Надеюсь, у тебя все хорошо, и ты смог вернуться в свою старую квартиру.       Пишу тебе, чтобы рассказать, что сейчас происходит в Горгороде. По тебе отгрохали целую поминальную процессию, представляешь? Я там чуть не умер от смеха и злости на всеобщее лицемерие. Ты бы видел, как Паша показательно вытирал слезы платочком, будто бы и не он отдал приказ тебя грохнуть. Но было красиво. Веночки цветочные, бутылки с гором, твои книги, в которых люди писали тебе послания на тот свет и пускали в море. Мне потом удалось выловить парочку, может, пришлю с Зайцем в следующий раз, в этот ему и так дохуя тащить придется. Но там такие перлы, закачаешься. Самые смешные оставил, специально для тебя.       Как ты наверное уже понял, мне удалось пробраться в твою квартиру на четвертом. Там конечно сейчас все опечатано, НБ делает вид, что ведет бурную деятельность, но на самом деле там вообще никого не бывает. Всем плевать, оставили все настежь, словно так и говорят: «Разворуйте все нахуй, чтобы нам описывать не пришлось». Забрал для тебя все самое необходимое.       А еще передал Ире оставшуюся часть «Полигона», которую ты оставил у меня. Не лично конечно, она бы меня ссаными тряпками с порога выгнала. Но думаю, она и так поняла, кто отправил ей рукопись. Знала же, что ты со мной якшаешься. Не знаю, что она с ней сделает, но надеюсь, не уберет в стол, а попытается распространить. Я прочитал концовку. Ты был прав, это политическая сатира, Шаст. То, что нужно нашему городу после всего, что случилось.       Мэр усилил за мной надзор. Как бы сильно я не старался тогда убедить его, что не замешан ни в чем, помогло не до конца. Поэтому не пытайся ответить на это письмо. Если что-то срочное, можешь устно передать Максу. Это будет куда безопаснее. Он гоняет в Гавань каждую неделю, я буду иногда передавать тебе с ним новости и какие-нибудь запасы, надеюсь, ты не против.       И береги себя, Тох.       До следующего письма.       Арс.       Антон, сам не отдавая себе отчет, зарывается лицом в бумагу, вдыхает знакомый запах, который фантомом ощущает от букв. Прошла всего неделя, а он по Ангелу безумно скучает. Приятно думать, что Арсений не вычеркнул его из своей жизни тут же, как они распрощались на причале. Что он все еще заботится о нем. Антон вспоминает слова, брошенные парнем, когда корабль Макса уже отплыл от Горгорода. «Очень и очень давно уже люблю». Интересно, о чем это он?       Антон не решается спросить это у Макса, когда тот просыпается. Лишь благодарит того за посылку и просит передать Арсению, что с ним все в порядке. Заяц отмахивается от благодарностей, утверждая, что он тут все равно проездом и ему совсем не сложно, крепко жмет протянутую руку и убегает в город, отдать товары и забрать новые, прежде чем отчалить обратно. А Шаст бережно прячет письмо в ящик стола, а потом полночи разбирается с компьютером, который, оказывается, успел пострадать от какого-то идиота из НБ, со всей дури плюхнувшегося на его кровать и чуть не раздавившего задницей хранившуюся под ней технику.       Следующую неделю он проводит в работе. Компания назначила ему испытательный срок, и приходится выполнять кучу бесполезных поручений, чтобы получить место в штате. Антон не привык работать так. Всю свою жизнь он получал доход с писательства, и теперь приходилось учиться существовать заново, вне любимого дела. Хотя, положа руку на сердце, бумагу и чернила он не забрасывает. Иногда, когда выдается свободная минутка, он достает из ящика стола бумагу, которую ему передал Арсений из старой квартиры, привычно желтую, и выцарапывает на ней кривые буквы. Он не уверен, получится ли из его глупых романтических набросков полноценное произведение, тем более не знает, выйдет ли оно когда-либо в свет, но перо не оставляет. Методично вышивает историю двух абсолютно разных людей, которых судьба решила столкнуть лбами и губами вопреки всему. Сам не замечает, как вписывает в повествование синие-синие глаза.       В воскресенье Макс появляется на пороге, как по часам, все такой же помятый и усталый, снова впихивает Антону в руки пакет, на этот раз всего один, и уходит отсыпаться.       В посылке мужчина находит обещанные книги — его собственный роман, конечно же нашумевший «Поймай меня в 1812», — одиннадцать одинаковых копий. А на форзацах — записи, разными почерками, с разным наклоном и размером букв. Это послания ему, мертвому для всего мира Шасту, голосу улиц и виселиц.       Арсений не соврал. Здесь каждая записка — произведение искусства. Читая истории абсолютно незнакомых людей, встающих на метафорические колени перед его творчеством, Антон смеется и плачет, а сердце болит и бьется, потому что не может быть, чтобы его так любили. Раньше, прочитав такие слова, он бы не поверил ни в одно. Потому что сначала ему казалось, что он до подобной похвалы не дорос, потом — что не достоин, а в конце — что предал саму возможность услышать нечто подобное в свой адрес. Но после всего произошедшего в Горгороде за ту злополучную неделю, Антон принимает эти слова. Он верит голосу народа, который пытается докричаться до него даже через воображаемый гроб.       К посылке Арсений снова прикладывает письмо.       И снова привет, Шаст.       Честно? Безумно по тебе скучаю. Макс мне передал, что у тебя все хорошо, и я чуть не разрыдался, прикинь? Я так рад…       Слышал, Ира пытается опубликовать «Полигон». Ошивается в «Берилле» каждую неделю, чтобы заставить Матвиенко пустить это в печать как посмертную рукопись. Грозится, если не получит его согласие, самостоятельно рассказать народу о том, что ты оставил после себя роман. Это должно сработать. Если все выгорит, отправлю тебе, посмотришь на результаты своих мучений. Ну и на последних страницах вспомнишь небось наш безудержный секс, хах?       Надеюсь, ты и сейчас его вспомнил, потому что я занимаюсь этим каждую ночь. Дрочить на воспоминание — богохульство, как думаешь? Скажи Максу просто «да» или «нет», можешь не объяснять контекст, я обязательно пойму!       Пока рассказать больше не о чем, разве что о том, что я пытаюсь подобраться к Позову. Эта тварь не должна пятнать собой мир. Пока все безрезультатно, но я разберусь. Сначала с ним, а потом и со всем остальным.       До следующего письма.       Арс.       На следующей неделе Антон снова получает письмо, уже без посылок. Арсений рассказывает о том, как Мэр все время пытается за ним следить, но он старый дурак и не умеет в преследования, поэтому парню каждый раз удается ускользнуть на пристань и поговорить с Максом, не вызывая никаких вопросов.       А потом это становится их маленькой традицией. Антон живет от воскресенья до воскресенья, каждый раз с замиранием сердца ожидая появления очередного желтого листа бумаги в ящике своего стола. Рядом с грудой исписанных собственной рукой. История из набросков обрастает подробностями, и стопка черновиков становится все больше.       Привет, Шаст.       Я долго думал, хочу ли рассказать тебе, но все-таки решил, что ты должен знать.       Ты, наверное, понял уже, что Гуру был моим отцом. Я узнал об этом в двадцать, совсем случайно. Как обычно, подслушал разговор. Паша с кем-то трепался, мне тогда показалось, что это был Матвиенко, но я могу ебу дать, в моменте все было слишком странным. В любом случае собеседник тогда спрашивал, как у Мэра так долго получается оставаться единственным человеком у власти, и его никто не попробовал сместить. И он тогда рассказал, как двадцать лет назад один мужик попытался, так Паша ему знатно отомстил. Вздернул его жену прямо у него на глазах, забрал себе маленького сына, якобы в качестве залога, а самого сослал далеко и надолго.       Я сначала думал, что это не обо мне, а потом порылся в семейных альбомах и заметил, что до моих пяти лет моего лица там ни разу не было. Начал искать, копаться, вышел на Гуру, узнал полную историю. Папа был тогда прогрессивным политиком, готовился взять на себя пост мэра. Добровольскому это не понравилось, у них были старые терки, не просто за влияние цапались, а в принципе почему-то друг друга не переваривали. Ну Паша и сделал так, чтобы папа проиграл те выборы, и сам занял пост. Подкупы, фальсификации, все дела. Ну а потом повесил на всю нашу семью какой-то проступок, без разбирательств конечно, убил маму у Гуру на глазах, а меня забрал как акт доброй воли. Типа не оставлять же маленького мальчика на изгнанника, пусть живет в Резиденции. А папу сослал на подножье.       Не знаю, почему эти воспоминания у меня из головы стерлись, я вроде бы уже был не таким крохотным и глупеньким. Но походу, травма и правда творит с мозгом чудеса. Я был уверен, что я и правда сын Мэра. Хотя, если быть откровенным, в этом вообще ничего приятного не было. Может, расскажу как-нибудь в другом письме, если хватит духу.       Не знаю даже, зачем написал тебе все это. Просто… мне кажется, я знаю все про тебя, но ты про меня знаешь так мало. Я хочу быть ближе, особенно сейчас, когда между нами километры воды.       Прости, надеюсь, я не слишком расстроил тебя этой историей.       До следующего письма.       Арс.       Получив это откровение на бумаге, Антон всю следующую ночь не может оторваться от рукописей. Он представляет, как Арсений сидит в одной из темных комнат Резиденции, прислушивается к каждому шороху и делится бездушной белизной листа своей болью. Снова вспоминает папу, которого так зверски убили прямо у него на глазах. Это круговорот казней. Сначала мама, потом отец. Ангел остался один. И он не сдастся так просто, продолжит бороться за память. Антон ловит этот образ гордого, до безумия красивого Арсения и выписывает его, вычерчивает словами на бумаге, дает ему еще одно воплощение. Новый черновик опускается в груду уже написанных.       Привет, Шаст.       Поза сегодня не стало. Не буду рассказывать, что я сделал, но тело вряд ли найдут. И на меня уж точно не повесят. Надеюсь, ты не осудишь. Я обязан был это сделать. Совершить меньшее зло в память о том, что этот человек совершил куда большее. Если это как-то меня оправдает, ему не было больно. Даже с крысой я не смог сотворить ничего слишком зверского.       А еще, если ты не против, поделюсь с тобой еще кое-чем из моей жизни. Когда я пишу о личном, мне нравится представлять, что ты на самом деле не в другом государстве, а сидишь рядом, вот прямо тут, на моей кровати, и слушаешь меня, внимательно так, как только ты умеешь, и смотришь своими глазами большими-большими. Я очень хочу снова услышать твой голос.       Так вот, помнишь, ты как-то спрашивал меня про то, почему я употребляю люминекс, и я сказал об отце? Я тогда не соврал, хотя наверное с причинно-следственными связями все куда сложнее. Я правда начал покупать таблетки в четырнадцать. Паша с самого детства меня ненавидел по понятным причинам, и я никогда не мог взять в толк, почему к брату и сестре он относится с любовью и пониманием, а меня колотит за любое неверное слово. В какой-то момент мое терпение лопнуло, стало слишком больно и физически, и духовно, и я решил забыться. Нашел одного парня, его уж нет в живых. Он толкал мне люминекс первое время. Мэр обо всем узнал довольно скоро. Я стал сбегать из дома, ныкаться по нижним уровням, но и там он меня находил. Вытаскивал из любой канавы, обдолбанного и ничего не видящего на расстоянии вытянутой руки, лупил так, что искры из глаз летели. Но я не останавливался. Забытье стоило всей боли. В какой-то момент Паша даже упечь меня в частный пансионат в Форествилле пробовал. Я три года проторчал там, терпел домогательства со стороны преподов и буллинга со стороны однокашников. Не знаю, пересекался ли ты когда-нибудь с церковниками Форествилля, но это просто особая каста пидорасов. Их там все превозносят до небес, а на самом деле там педофил на педофиле. Один такой меня чуть не изнасиловал. Я сбежать успел, пытался потом рассказать кому-нибудь не из детей божьих, чтоб их, но никто не поверил. А остальные ребята — такие же конченные наркоманы, как и я, только еще и сильные. А я был типа нетакусей, сыном богатенького политика, хотя сами они были не ниже меня по социальному положению. Колотили хуже, чем Паша.       Я не смог сдержаться, начал искать того, кто мог бы толкать мне их местный морагрен. В те годы я был просто ходячим трупом, на таких дозах сидел, откинулся бы, если бы вовремя с папой не познакомился. Настойки Гуру — вещь, не перестану это повторять, хах. Он меня буквально с того света вытащил, не раз мне говорил потом, что если бы я чуть-чуть с этим всем задержался, и все, кырдык. Его эти все отвары что-то пересобрали в моем организме, не знаю. Вроде как сделали его невосприимчивым к люминексу. Но я продолжал его глотать, без эффекта почти, как дело привычки. Ужасно конечно, но надеюсь, что скоро и от этого смогу избавиться.       Прости, наверное, я опять тебя загрузил. Но причина все та же — очень хочу поделиться с тобой частью своей жизни. Хочу, чтобы ты знал обо мне самое неприглядное, понимал, с кем имеешь дело.       Можешь ничего не передавать Максу, я не жду сочувствия. Просто нужно было выговориться именно тебе.       До следующего письма.       Арс.       Письмо такого содержания Арс осмеливается отправить спустя четыре месяца их разлуки. До этого он присылает сводки новостей, рассказывает, как дела у Иры и ее семьи, за которыми незаметно наблюдает издалека, делится сплетнями. А потом откровенничает, и Антон пытается сдержаться, чтобы последовать его просьбе и не передать через Макса слова сожаления. Он тоже до дрожи жаждет узнать Арсения целиком и полностью, каждый мрачный скелет в его шкафу, каждую жуткую правду. Потому что за это время у него было много возможностей подумать о том, что же он успел к этому парню почувствовать за столь короткий срок. И Антон однозначно выбрал из сотни синонимов только одно слово — влечение. Не только и даже не столько физическое, сколько духовное. Он хотел видеть этого человека рядом, хотел изучать его, как карту Нового мира. Хотел делить с ним мысли и жесты. И конечно же хотел полюбить. Поэтому такие письма — редкие, особенно откровенные — вызывают в Шасте трепет. Получая что-то подобное, он особенно много пишет сам, складывая страницы аккуратной стопочкой, без номеров и определенного порядка, просто выплескивая эмоции на бумагу. Получается клубок, в котором все переплетено, в память о Гуру, и Антон думает, что, может, его и не обязательно разматывать. Может, стоит оставить сюжет полу-романа таким, запутанным и не цельным, потому что так он похож на его собственную жизнь. На их с Арсением судьбу. В строках черновиков синие-синие глаза мелькают все чаще.       Привет, Шаст.       Ире удалось выторговать печать «Полигона». Твое имя снова у всех на устах. Я каждый раз стараюсь сдержать смех, когда прихожу в «Бериллу» и слышу, как какие-нибудь протухшие сливки общества говорят, что ты был недооцененным гением. И не могу до конца поверить, что такую скандальную историю в итоге напечатали. Все-таки твой агент — пробивная женщина. Высылаю тебе копию, чтобы ты посмеялся с предисловия. Матвиенко сам его писал, прикинь!       Но на самом деле я еще кое о чем хотел тебе рассказать. Недавно вспомнил, как однажды ты спросил меня, хорошо ли пишешь. Точнее… тогда у нас был просто крышесносный секс, и я выдал себя с потрохами, когда кричал, что я твой фанат. А ты, как назло, зацепился. Я тогда не смог объяснить внятно. А сейчас наконец нашел слова. Может, когда в третий раз перечитывал «Полигон», не знаю. А может просто в письмах все выразить проще, чем лично.       Я фанател по твоим романам с детства, Тох, я серьезно. С первых твоих рассказов, которые в печати появились. Паша ругал меня каждый раз, когда я клянчил твою новую книгу. У меня все было, каждая публикация, и на каждой — твоя морда. Я из тех сумасшедших, которые наизусть тебя абзацами запоминали. И я бы сказал, что моя фраза про дрочку на книги — это фигура речи, но…       Бля, короче, об этом дико странно писать, но я же уже один раз смог признаться, да? Сделал это вслух, а сейчас всего лишь пишу. Бумага же не пошлет меня нахуй. Только Макс твоими словами, но до этого еще целая неделя, я за это время успею собрать себя в кучку.       В общем, я еще с подрасткового возраста засматривался на твой портрет. Никогда не видел ни в полный рост, никаких других фотографий. Только этот дурацкий кругляшок на обложках, где ты такой молодой и лапоухий, смешной очень. Я думал — ну не может же он быть таким милым. Не придавал значение своей гиперфиксации на иконке с твоим изображением.       А потом тебя в живую увидел. Когда ты только в Горгороде появился. Ты меня вряд ли помнишь, я постоянно вмешивался в толпу, когда появлялся на проповедях у папы, а потом и вовсе начал приходить в другое время, специально, чтобы тебя избегать. Потому что я помешался. Серьезно так и конкретно. Меня прям накрыло. Потому что, я не понимал, как, но ты был красивее, чем на этом дурацком портретике, в сотни тысяч раз. И я так вляпался, что ни о ком другом думать не мог.       Когда тебя переселили на четвертый, я иногда за тобой наблюдал. В «Берилле», на каких-нибудь других встречах. Я звучу, как маньяк, наверное. Но мне не хватало тебя рядом. Так сильно, что просто пиздец. Я пытался глушить это безумие людьми. Ты бы знал, скольких я перетрахал, пока хотел только тебя. Мне даже немного стыдно, но не от всего сердца, знаешь? Потому что мне казалось, что даже если я попробую к тебе приблизиться, ты на меня даже внимания не обратишь, не то, что… Короче, думал, что не достоин тебя.       До сих пор так думаю, если честно. Но ты ведь позволил побыть рядом. Это же, наверное, что-то значит? Я уже перестал понимать.       Просто хочу сказать, что люблю тебя, наверное. Глупо и давно. Прости, если это может быть неловко или слишком быстро. Ведь ты-то меня знаешь пять дней. Да, я пишу тебе письма, но это не то же самое, разве нет? Короче, я не знаю.       Просто так признаюсь в любви уже наконец.       До следующего письма.       Арс.       Такое письмо Антон получает спустя полгода. Забирает из рук Зайца экземпляр своей книги с пометкой «единственная и неповторимая публикация посмертной рукописи Шаста» и привычный листок, сложенный напополам и исписанный с двух сторон. А потом, пока Макс дрыхнет на его кровати, целует каждый миллиметр желтой бумаги и безуспешно пытается сдержать слезы. Его Ангел любит его уже сколько…? Вечность, наверное. И Шасту не хочется думать о том, насколько настоящим может быть это чувство, не хочется проводить границы между ним и манией, потому что он для себя все решил. Много размышлял в одиночестве квартиры, из которой выползал разве что за продуктами и получить зарплату. Поэтому, когда Заяц возвращается из своего путешествия по царству Морфея, просит его передать Арсу короткое «Я тоже». А потом пишет взахлеб, пытается уцепиться пером за хаотичные мысли о том, что так бывает — найти друг друга в войне, в бойне, в разлуке. В смерти, пусть и только номинальной. Что возможно полюбить за пять дней, если искал до этого всю жизнь. Если прошли об руку Ад и Рай поделили напополам.       А через десять месяцев Антон получает последнее письмо от Арса. И Макс вваливается на его порог не уставшим, а каким-то горящим изнутри, смеющимся, растрепанным, как воробей, измазавшийся в луже и доволен этим, и протягивает Антону записку.              На ней — всего два предложения. Ни приветствия, ни привычного прощания.       Мэра больше нет. Возвращайся.       И Антон успевает сотню раз спросить, правда ли это, пока Макс тянет его за руку в порт, не переставая улыбаться абсолютно счастливо.       Не перестает уточнять, не подстава ли это, пока они выплывают из Гавани и направляются к берегам Горгорода. Но Заяц лишь качает головой и на миллионный, кажется, вопрос Шаста смеется громко и звонко.       — Все закончилось, — бросает он, и в этой короткой реплике — вся искренность мира. И Антон ему верит. И в этой вере достает из в спешке забитой вещами походной сумки стопку разрозненных листов, которые он после письма-признания наконец собрал воедино, и выводит на первой странице, прямо над кривым курсивом, дрожащее название — «Там, где нас нет». ***

      Понедельник.

      Они встречаются носами, губами, телами. Душами. Они сжимают друг друга в крепких объятьях, таких, где еще чуть-чуть — и сломанные ребра. Они целуются рвано, голодно, выпивая друг друга до дна. Так, как не поцеловались десять месяцев назад. Они хранили в себе эту бурю так долго, чтобы наконец поделиться ей, разорвать на части и влить друг в друга порционно.       — Не могу поверить, что ты здесь, — шепчет Арсений в отросшие за утекшее время кудри, и Антон смеется ему на ухо мелкой рябью.       — Не могу поверить, что все это кончилось, — отзывается он. — И что я снова смогу быть живым для общественности. Все еще кажется, что это какая-то западня.       — Нет, — Ангел целует его в нос, потом в обе щеки по очереди, и наконец снова в губы. Мужчина замечает краем глаза, что тот менее бледен, чем обычно. Даже, кажется, слегка загорел. Неужели и впрямь начал отказываться от люминекса даже в качестве привычки? — Все по-настоящему. Его на самом деле больше нет.              Антон правда старается крепиться, но все-таки впервые за жизнь предает свои принципы и задает вопрос:       — Как?       Арсений смеется привычно блядскими церковными колокольчиками, по которым Шаст безумно скучал, и достает из кармана штанов с рваными коленями что-то маленькое.       — Последний подарок Гуру, — говорит он и раскрывает ладонь. На ней — крохотный пузырек, едва ли с мизинец, из бурого стекла. Он пустой, лишь на самом дне виднеется несколько капель, цвет которых разобрать невозможно. - Нашел на пепелище хижины около полугода назад.       — А это…? — уточняет Антон, пока не очень понимая, что именно показывает ему Ангел.       — Яд, — отзывается тот просто и убирает колбочку обратно в карман. — Это было медленно. По капле утром и вечером. Он… даже ничего не понял. Никто ничего не понял, на самом деле…       Антон, наконец понимая, что именно сделал Арсений, кивает.       — Гуманно, — признается он, снова обнимая своего Ангела и прижимаясь щекой к его макушке.       — Не хотел создавать Горгороду проблемы, — отзывается Арс и трется носом о шею Шаста. — Если бы Мэр ушел громко, если бы люди поняли, что это убийство, то начался бы переполох. А так… — он поднимает голову, смотрит Антону в глаза, — через пару недель назначены выборы. Пока государство в моих руках. Роб и Соня, его законные дети, отказались от наследования, они тоже не сказать, что поддерживали отцовские методы и к власти никогда не стремились. А я… держу это место для тебя, если честно.       — Для меня? — Антон удивленно вглядывается в синеву чужого взгляда и выгибает бровь.       — Ну, не то, чтобы, — Арсений хмыкает. — Просто хочу, чтобы ты попробовал, наверное. Чудесное воскрешение, все дела. Да еще и народ и так тебя любит.       Антон задумывается, а потом качает головой.       — Глупости, — говорит он, целуя парня в лоб. — Я же совсем не создан для политики.       — Ошибаешься, — Арсений хмурится. — Я давить не буду, конечно. Но я бы на твоем месте попробовал хотя бы балатироваться, может, что выйдет. В любом случае, подумай.       — Обещаю рассмотреть этот вопрос, — отзывается Антон со смешком, зная, что вряд ли согласится. Он для всего мира целых десять месяцев слыл мертвым, а теперь объявится и сразу на пост нового Мэра Горгорода? Глупости какие, даже поверить страшно.       — Ладно, ловлю на слове! — Арсений легонько ударяет его кулаком в бок. — А пока пойдем, мне нужно тебя кое-кому показать.       И Антон почему-то знает, о ком в этот миг говорит Ангел.       И слушая ирин крик и громкий смех Давида в квартире на третьем, он чувствует себя обновленным.              — Ты такой идиот, Шаст. Я бы тебя правда собственными руками убила, да только не хочу все глаза по второму кругу выплакивать, — говорит ему агент, листая «Там, где нас нет». — И названия у тебя, как всегда, полное говно!       И Антон, хохоча с ее слов, переводит взгляд на скромно сидящего в уголке Арсения.       И он не знает, что будет делать через пару недель, согласится ли на авантюру парня, подастся ли на выборы. Не знает, как расскажет людям о том, почему так долго водил их за нос.       Зато точно знает свой план на ближайшие семь дней. Они же с Ангелом договаривались, чем займутся, если выживут…