Над черепами

Белоснежная и почти идеально чистая палата оказалась залита весенним утренним солнцем, как только Элли открыла глаза. Спертый воздух непроизвольно застревал где-то в глотке. Руки тряпично лежали на таком же безжизненном одеяле, которое хрустело чистотой. Оно не согревало, вовсе нет, скорее отбирало последние крупицы сил. В воспоминаниях Элли вся больница была скрипуче стерильной. До такой степени, что ноги в привычных тапочках отказывались идти, останавливаясь на одном месте, словно забетонированные. Чтобы избежать обезвоживания, ей каждую ночь ставили капельницу с прозрачным раствором, медленно стекающим по тонкой трубке. Но горло казалось таким сухим, словно в нём недавно прошла песчаная буря. Девушка потянулась к заботливо оставленному на прикроватной тумбочке стакану воды. Элли всё ещё не находила в себе смелости самостоятельно ставить и вынимать капельницы, поэтому пробуждение началось с томительного и ужасно изнуряющего ожидания медсестры. Как и всегда. В теле мерзко тянулись отголоски боли и слишком быстрое сердцебиение. А вот внутри… теплилось странное, непокидающие чувство, будто это всё уже повторялось не раз. Зацикленный день проходил, за ним следовал новый, ничем не отличающийся от старого. Но это было нечто другое, не день сурка. Что-то противоестественное, незавершённое. Последний месяц Элли тяжело давались даже разговоры, приёмы пищи, походы в туалет и самые мельчайшие потребности любого здорового человека. От всей прежней свободы осталось только одно — её мысли. Упрямые и беспокойные. Тело больше не слушалось, и ей ничего не оставалось, кроме как думать. Снова и снова, до бесконечности, пока они не заполняли всё вокруг, а голова не начинала болеть интенсивнее обычного. Грудь тяжело вздымалась при дыхании, томящее ощущение постоянного наблюдения усилилось. Элли зажмурилась, пытаясь втянуть в лёгкие как можно больше воздуха. У неё всего-лишь терминальная сердечная недостаточность, а не шизофрения. Стоп. Сейчас мысли занимало весеннее утро, светлое и такое счастливое, как начало жизни, ещё одного цикла. Как смех на детских площадках, как проказливые выпускники школы, что только развлекались в маю, как взрослые, уезжающие в отпуск с улыбкой на губах и надеждой на что-то новое. Это всё безжалостно обошло Элли. С закрытыми глазами остальные органы чувств обострились, и девушка на грани осознания услышала тихий скрип пустующей кровати рядом. К ней, по какой-то причине, уже давно никого не подселяли. Видимо, такова была судьба — умереть в гнетущем одиночестве белоснежной палаты, через двери которой лишь иногда проходили медицинские сотрудники. Элли не спешила открывать веки — было уж слишком сложно и невыполнимо. Тем более, она давно прослушала тысячи книг, прочитала множество статей и споров о том, что же будет там — за границей жизни. О чём ещё может переживать человек, находящийся в подобной ситуации? Если сама Смерть пришла повидаться лично — этим вполне можно гордиться. Но дверь шумно открылась. Ласковый голос молодой медсестры заглушил размышления. Комната наполнилась её воодушевлённым щебетанием. Что-то о замечательной погоде и прохладном ветре. Элли любила жизнерадостность Миртл. Это не давало забыть о какой-то давней связи с настоящим миром. На соседней койке никого ожидаемо не было, только одеяло оказалось чуть смятым в центре кровати. Элли старалась не концентрироваться на этом, а полностью отдаться в разговор с вошедшей. — Ну и запах у тебя здесь… — Миртл показушно сморщила нос и молниеносно распахнула окна. От наблюдения за резкими и наполненными энергией движениями Элли будто сама уставала. Она безразлично пожала плечами в ответ. Вроде обычный запах больницы, ничего не изменилось. — Ну что? Как самочувствие? У меня есть маленький подарок для тебя, — медсестра подошла ближе, обезоруживающе улыбаясь, от чего мелкие мимические морщинки появились на лице. Определить степень искренности вопроса было невозможным. Миртл наверняка знала, что выхода отсюда у её подопечной уже нет, но, несмотря на это, продолжала каждый день приходить и задавать свои дурацкие вопросы. «Спасибо». Элли еле заметно кивнула, напрягая мышцы для слабой полуулыбки. Она любила улыбаться и надеялась на то, что это выглядит нормально, или хотя бы приемлемо. Они давно общались вот так. Миртл брала на себя ответственность за слова: — Отлично! Тогда сейчас я тебя одену и отвезу прогуляться. Ненадолго, пока тебе не надоест. В глазах Элли отобразилась жажда мира и искренняя радость. За этим было очень приятно наблюдать. Она потеребила больничный браслет на запястье от нетерпения. Когда колёсики её коляски шуршали по брусчатке в парке, Элли наконец вдохнула на полную грудь. Влажный воздух успокаивал, придавая больше моральных сил, нежели физических. Тень от ветвей деревьев надёжно скрывала чувствительную кожу от лучей раннего солнца, поэтому она почти по-детски беззаботно откинула голову назад, ощущая каждое нежное прикосновение прохлады своим лицом. «Я жива». Было около девяти. Элли давно перестала обращать внимание на время: какая разница, что будет записано в её больничной карточке, в графе «время смерти». Конечно, было бы очень символически умереть в восемнадцать тридцать три, но оно не стоило лишних переживаний и заканчивающихся каждую секунду сил. Завистливые мысли не давали покоя, не покидали черепную коробку никогда. Особенно сейчас, когда компания девушек примерно её возраста прошла мимо, стараясь не слишком палиться на коляску. И взгляд их был настолько жалостливым, будто бы они могли хоть чем-то помочь. Элли брезгливо скривила брови. Ей до потери пульса хотелось пробежаться вместе с упражняющимися спортсменами, полежать на гладкой траве, ощущая её осторожные прикосновения, та даже хоть немного счастливо поболтать с этими девочками. О чём угодно! Глаза без её согласия наполнились слезами обиды, готовясь вот-вот скатиться по бледным впалым щекам. В этот момент тяжесть в груди от чего-то усилилась чуть-ли не стократно и Элли хрипло прокашлялась, зажмуриваясь. Острый слух снова уловил какой-то звук, помимо привычных ей. Только теперь это были слова. Элли неожиданно встрепенулась, оглядываясь по сторонам, как запертый в клетке зверёк. Тусклый шёпот, практически неслышимый: «Я давно жду тебя».