Над черепами

Ей начали мерещиться тени. То есть, не просто блики в глазах предельно понятного происхождения: Элли давно привыкла к ним, это всегда возникало из-за переутомления, когда она пыталась сделать хоть что-то напоминающее о её прошлой жизни, а что-то совершенно иное. Могильно-холодное и вызывающее чувство тоски, сжимающее сердце в ледяных тисках. Элли медленно закрывала глаза, стараясь полностью расслабить веки (так советовали делать в медитациях, чтобы наполниться светом), и представляла сначала звуки морских волн, окутывающих её с ног до головы, таких успокаивающих и ласковых, что хотелось в них просто раствориться. И никогда больше не чувствовать течения своей жизни. За последние зимние месяцы, проведённые здесь, в звенящем одиночестве, наедине с музыкой и мыслями, Элли научилась неплохо визуализировать. Она всегда рылась в воспоминаниях, вытаскивая оттуда море. Солёный воздух, смешливые крики птиц, ночная прохлада и бесчисленные вечера, проведённые в кафе у побережья. И сейчас, сквозь музыку, тихо играющую в наушниках и дополняющую её занятие, она слышала шум воды. Плечи незаметно расслабились, опускаясь вниз, а губы немного приоткрылись. Вечно преследующая головная боль отошла на задний план.  Слова начали растворяться где-то далеко-далеко, на границе подсознания. И там же она подпевала, но... Знаете, ощущение противоестественности. Элли столько раз слышала эту песню, что могла без перебоев идеально напеть мотив, и каждый, кто хоть раз слышал её, сразу бы понял. Только в этот раз была... странность. Мелодия замедлилась. Когда Элли сосредоточилась, но всё ещё не хотела открывать глаза, чуть ли не хныкая от несправедливости, голос певца начал холодеть, приобретать совсем другой образ. Будто из ярко-красного превращаясь в грязно-серый, что появляется при неправильном смешивании красок. Она свела брови вместе, медленно проводя рукой по кровати в попытках найти плеер. На коже выступили мерзкие мурашки, покрывая собой руки и спину, что-то внутри противилось, как от переизбытка ощущений, но самую малость по другому. Шум. Море и его отчаянное спокойствие разбилось мелкими осколками, втыкаясь, врезаясь в податливое серое вещество. Элли схватилась за голову от резкой вспышки боли, поскуливая, как дикий зверь, пойманный капканом. Музыка в одно мгновение прервалась слишком громкими для неё помехами вперемешку с шипением. Словно сам мозг Элли подключился к несуществующим космическим радиостанциям. Она рывком скинула наушники, после чего глубоко вдохнула. Воздуха не хватало благодаря резкости движения. «Чёрт, не подумала». Взглядом она опасливо и слишком уж быстро ещё раз оглядела комнату, словно в неверии. Рядом снова никого и ничего не было. Этот кто-то или что-то испарялся, сливался с молекулами воздуха мгновенно, стоило только подумать о нём. С опаской девушка притянула к себе откинутый ранее предмет, из крошечных динамиков комично звучал Дэвид Боуи с «now it's time to leave the capsule if you dare». Английский уже, наверное, не было времени учить, но перевод конкретно этой песни она знала слишком хорошо. После этого в палате разлилась душащая тишина. Мысли вернулись в беспокойное и нервное русло. Обычно ей чудился... силуэт. Расплывчатый и вечно ускользающий от взора, заставляющий ладони мелко трястись, а глаза — концентрироваться на тёмных углах комнаты, выискивая там доказательства своей вменяемости, и каждый раз не находить. И постоянное ощущение чужого взгляда под кожей, прямо как сейчас. Элли не знала, как правильно сфрмулировать свои мысль.  Изо рта вместе с выдохом сорвался пар. Глаза округлились в неверии. Холодно, как, вероятно, бывает только в морге, пусть снаружи конец весны, а сквозь прикрытые тюлью окна до сих пор пробивались закатные солнечные лучи.  — Здравствуй, Эллен, — спокойный и какой-то бесцветный голос эхом пронесся по помещению.  И внезапно стало так... легко. Дышать стало просто, как никогда, боль куда-то исчезла без следа, словно её никогда и не было.  А, возможно, теперь она вообще не нуждалась в воздухе. Девушка вскочила на ноги, стараясь закричать, но голосовые связки отказывались слушаться. Одеяло тихим шуршанием сдвинулось, но не упало. В глазах начали скапливаться слёзы, от дикого, первобытного ужаса. Элли открывала рот, то ли крича, то ли всхлипывая, но ни единый звук не вырвался из горла. Тишина всё ещё была непоколебимой, хотя её сердце стучало о рёбра в бешеном, загнанном темпе и вопли рвались откуда-то изнутри. — Упокойся. И только сейчас она смогла разглядеть это. Костлявая рука осторожно и неспеша тянулась к Элли, стараясь не испугать, а, наоборот, утешить.  Но видя, как девушка кривыми дёргаными движениями отступает к двери, сущность снова заговорила: — Эллен, не бойся, пожалуйста. Мы ведь уже знакомы, помнишь? Элли остановилась, будто её ноги приросли к плитке. Мозг оказался совершенно ошарашенным, чтобы понять, о чём вообще идёт речь. Судорожно роясь в воспоминаниях, она обнаружила там нечто... другое. Слишком много. Элли теперь знала слишком много и жила слишком долго. Оно бесшумно, сопровождаемое лишь шелестом громоздких одежд, подошло ближе, невозможно ближе. Оно оказалось почти что под кожей.  Ноги Элли предавали её, как и всё остальное тело, мелко и жутко дрожа.   Но теперь она чувствовала его, эту энергетику ледяного спокойствия, подавляющую.  В мыслях вспыхивали незнакомые картинки, и в каждой из них Элли осознавала себя. Это и была она. Вот она рисует прекрасную икону: в руках замирает кисть, прямо напротив лика Христа. Вот разглаживает нижнее бельё своей хозяйки, тайком утирая слёзы. Вот укачивает на руках белоснежного ребёнка, ласково целуя его в лоб.  А вот лежит на кровати, рассматривая кардиомонитор. — Это... я?  — Да, это так. Уверен, что ты сможешь вспомнить и большее. Я тебе позволяю, — Смерть смотрит прямо в глаза, до чёртиков пронзающе, разглядывая что-то глубже, глубоко-глубоко, там, где даже Элли не бывает. — Знаю, что теперь мы слова знакомы, но это ещё не всё.  Он касается рукой её оголённого плеча и Элли на секунду теряет землю под ногами. Точнее, она перестаёт ощущать это вообще.  — Закрой глаза.  Элли, не зная почему послушалась и всё ещё чувстуя мир так странно, прикрыла веки. Тот исчез, и не собирался воскрешаться. Светлые брови взметнулись вверх, рот открылся в немом крике, когда её тело пронзил резкий спазм, словно все мышцы вдруг решили взбунтоваться и разломать кости вдребезги.  Мгновение спустя её взгляд соскользнул на забытую койку, бессильно утыкаясь в тело. Бледное и такое забытое, с панически разбросанными по чистой подушке волосами. Руки тела сжимали бледно-розовый плеер, хоть пальцы уже разжались, застыв в таком состоянии. До ушей еле слышно доносилось "mama we're meant for the flies". Элли любила эту песню. Это была Элли.