Ноктюрн о Сибири

25.08.1962

г. Томск, Центральносибирская республика

С момента знакомства Вольторы и Владимира прошло три недели. На первый взгляд ничего в жизни девушки ничего не изменилось: она всё так же продолжала приходить на собрания бастильяров и Думы, записывать протоколы заседаний и отправлять в родную газету заметки и рецензии на речи Хармса. В её статьях не было призывов или агитации, лишь сухие факты и наблюдения, однако каждый читатель «Бастильярского вестника» чувствовал, что Вольтора видит томскую политику глубже других. Раскол стал тенью журналистки. Он не исчез, но стал появляться чаще в Томске — девушка случайно сталкивалась со своим новым знакомым на улице, в коридорах университета, а иногда и на окраинах города. — Как сегодня Ваши дела? — бывало, что он подходил к ней с простым вопросом и с небольшим блокнотом, пока Вольтора сидела на подоконнике и наслаждалась тишиной. — Были хорошо, стали плохо, — отвечала она с отчётливо уловимым сарказмом. — Я ведь говорила, что Вам тут делать нечего. — А я говорил, что мне не страшен гнев Ваших друзей, — улыбнувшись, отвечал ей Владимир, делая пометки. Девушка ловила себя на мысли о том, что ждёт эти «случайные» встречи. Ей было бы интересно узнать Раскола получше, однако он почти не говорил о себе и в основном задавал вопросы — о том, как живут люди, о том, как работают салоны, наконец, о том, какая обстановка в Томске в целом. Однажды мужчина просто сел рядом около стены, пока Вольтора рисовала очередные знаки у себя в тетради, и начал что-то записывать. — Что? — спросила она, не сразу заметив Владимира. — Я уже ждала от Вас очередную пытку вопросами и новый раунд допросов, товарищ дознаватель. — Просто решил проведать Вас, — отозвался форматор, перерисовывая в своей тетради знаки. По движению рук Раскола Вольтора заметила, что они очень сильно напоминали её собственные заметки. Не точь-в-точь, но близко к этому. На этот раз она спустилась со своего привычного места и села рядом с ним, глядя в тетрадь мужчины и держа свой блокнот при себе. — Кто этому Вас научил? — спросила девушка, как бы невзначай опуская свой блокнот на достаточный для глаз Владимира уровень. — Я самоучка, — ответил он коротко и взял небольшую паузу, продолжая. — Формация что звезда на небе: ты никогда не узнаешь, загорится ли ещё одна, и загорится ли твоя. Но если это произойдёт, ты почувствуешь это сердцем. Форматор осторожно взял Вольтору за руку, положив её на грудь девушки и слегка прижимая своей ладонью сверху. — Если у тебя бьётся вот здесь, то и знаки ты видишь, — продолжил он. — Если же твоё сердце лишено души, ты ничего не почувствуешь, сколько бы не было видений и сколько бы что-то свыше не пыталось направить тебя на нужный путь. Это я и объясняю нашим форматорам в Свердловске: не нужно учиться формации, ты либо чувствуешь это, либо нет. Вольтора замерла, глядя на Владимира и краснея. Её сердце действительно что-то почувствовало. Обычно в книгах, которые она читала, об этом говорили как о пропущенном ударе сердца, но сейчас девушка скорее ощущала, что её сердце готово выпрыгнуть из груди. — Н-наверное, — ей было несколько тяжело выбирать слова. — Меня тоже особо… никто и не учил. Только от те… от Вас немного. — Извини, если как-то заставил нервничать, — Владимир убрал свою ладонь с ладони Вольторы. — Просто так было проще показать. — Больше не делай так с людьми, которых знаешь от силы недели две, — тяжело вздохнула девушка, закрывая свой блокнот. — Или это тоже часть вашего протокола? Теперь настала очередь Владимира замереть и замолчать на довольно долгий момент. Они смотрели друг другу в глаза, и мужчина отметил для себя в голове, что у них был даже один цвет радужки. Странная мысль для такого неловкого момента. — Не могу раскрывать наши тренировочные протоколы, — Раскол наконец решился прервать молчание, поднимаясь, — но, думаю, ты бы почувствовала, если бы это было проверкой. Он подал Вольторе руку, продолжая: — Темно уже. Тебя проводить? — Если хочешь, — на этот раз в её голосе не было сарказма. Девушка взялась за руку Владимира, следуя за ним к выходу из университета.

***

Яркой особенностью политики Центральносибирской республики были две вещи — слухи и мероприятия широкой ноги. Жители Томска по меньшей мере раз в месяц собирались в Думе не по вопросам государственного строительства, а просто отдохнуть: они слушали новые сочинения Хармса, прозу Лихачёва, статьи Сахарова и композиции Шостаковича. Салоны в такие моменты словно заключали негласное перемирие, и их труды звучали не как агитация, но как единый голос республики. Вольтора любила вечера искусства больше всего, ведь в такие дни она чувствовала, что общество, несмотря на постоянные политические сражения между томскими «башнями», остаётся единым. Бастильяры и гуманисты, модернисты и декабристы — красивые слова, за которыми стоят обычные люди, просто придерживающиеся разных взглядов. В августе салоны решили провести бал: погода была тёплой и солнечной, и это располагало к приятному времяпровождению. — Друзья, наш салон предлагает посвятить вечер субботы двадцать пятого числа музыке и танцу, — говорил Шостакович несколько дней назад на очередном заседании Думы. — Мы возьмём на себя организацию и приглашаем все прочие салоны помочь нам с оформлением. Получилось и правда красиво. Вольтора поправила свою юбку и блузку, проходя к постовому. — Добрый день, газета «Бастильярский вестник», — девушка протянула охраннику прямоугольную книжечку-удостоверение. — Как будто я тебя не знаю, Волти, — усмехнулся постовой. — Развлекайся, говорят, там весело и много культурного. Журналистка улыбнулась и прошла за ограждение. Она видела огоньки издалека, но стоило отдать должное: гуманисты имели вкус в оформлении. На площади перед входом сегодня развевались пять флагов сразу — салонов гуманистов, декабристов, модернистов и бастильяров, а также флаг Центральносибирской республики. Несколько молодых студентов играли на пианино и струнных — кажется, это был оркестр школы Шостаковича. Ближе к сцене танцевали случайные гости и деятели салонов, а левее от неё за столами сидели представители фракций; в той же стороне стояла и небольшая барная стойка, собранная из деревянных бочек и накинутых на них досок. Просто, но со вкусом. — Я не имею больше власти таить в себе любовные страсти, — услышала Вольтора знакомый голос Хармса. Тот стоял прямо за трибуной, которую для этого случая вынесли из здания. — Меня натура победила, я, озверев, грызу удила, из носа валит дым столбом и волос движется от страсти надо лбом. Поэзия Даниила Ивановича была всё такой же абсурдистской, но в то же время родной и понятной. Девушка направилась ближе к сцене, слушая писателя, но её окликнул знакомый голос: — Вольтора. И ты здесь, какая встреча. «Только бы не ты», — подумала девушка про себя, поворачиваясь и вновь видя Владимира. На этот раз он был одет в офицерскую шинель свердловских силовиков. — С ума сошёл?! — от неожиданности она аж шикнула, переходя на полтона ниже. — Ты решил явиться сюда вот в таком виде? У тебя же есть хренов выходной костюм. — Я согласовал своё положение, — спокойно ответил Раскол, слегка наклонив голову к плечу. — Маршал Рокоссовский связался с президентом Лихачёвым и мне позволили остаться здесь до понедельника. Дальше я уеду обратно в Свердловск на какое-то время, отзывают всех форматоров высших званий. Вольтора вздохнула, глядя на Владимира. Ему чертовски шла форма, но заявиться сюда в ней было, как минимум, опрометчивым шагом. На последних словах о том, что её знакомый — нет, уже, наверное, не просто знакомый, — вскоре вернётся обратно к себе на родину, что-то в её сердце слегка дало трещину. Девушка не понимала этого чувства. Или, может, не хотела его признавать. — Надолго? — выдавила Вольтора из себя, поднимая взгляд на Владимира. — Я не знаю. Скорее всего, до лучших времён, — он не сводил с неё глаз, также понижая голос. К врагам, как старались учить бастильяры общество Томска, не должно быть хорошего отношения. А у Вольторы словно перевернулся вверх тормашками весь мир, который строился пару недель. Уедет? Оставит её одну здесь? Что будет с ней самой? Почему она вообще беспокоится за него и за то, что будет с ним, если он работает на противника? Долго думать девушке не пришлось. — Спасибо Даниилу Ивановичу за его прекрасное стихотворение! — достаточно громко объявил ведущий, выводя Вольтору из её размышлений об уже свершившихся фактах. — Слово предоставляется организатору вечера, председателю салона гуманистов, Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу! — Давай послушаем, — Раскол подал журналистке руку. — Он уже заслужил уважения, организовав всё это. — Пойдём, — девушка взялась за его руку, даже не споря на этот раз, как обычно, и вместе они подошли поближе. — Дорогие гости и сограждане, — Шостакович говорил в своей обычной манере, но, казалось, он смотрел куда-то в сторону Вольторы и Владимира. — Наша республика славится своим единством: даже если мы сегодня делаем выбор в пользу того или иного салона, мы все делаем общее дело. В этой связи я хочу дать слово студентам Томской консерватории — пусть за вас говорят инструменты с вашей композицией «Четыре салона»! Все зааплодировали. На сцену поднялись несколько студентов с повязками в виде флагов Центральносибирской республики, трубами, флейтой, скрипкой и каким-то клавишным инструментом кустарного производства, а один из обучающихся в консерватории сел за пианино снизу. Они начали играть по очереди: сперва заиграло пианино, затем к нему присоединились духовые, а позже начала играть скрипка. — Позвольте Вас пригласить, — Владимир повернулся к Вольторе, подавая ей руку. То есть, теперь он зовёт её танцевать. Сначала объявляет о том, что сбежит к себе домой, а затем приглашает на танец. Так ли этот разведчик когорты Рокоссовского умён, что игрался с её чувствами — или, может, это всё было просто неумелым стечением обстоятельств? Девушка не знала, что и чувствовать, что ей ответить. — Если ты не в обиде на меня, — Раскол не стал ждать долго и осторожно взял Вольтору за руку сам. «Не в обиде». Ей хотелось кричать на него так громко, как хватит сил: «Ты предал меня, вообще появившись тут и залезая так глубоко в мои мысли!». Ей нужно было сказать ему: «Оставь всё там и приходи к нам, у нас-то ведь лучше жить, чем в вашей военной клике!». В её груди поселилась дикая, по меркам Томска, мысль: «Раз не можешь, то забери с собой, я-то переживу!». Но это всё она не могла сказать сейчас. Она хотела быть рядом с ним как можно больше не из-за того, что он, по сути, здесь на правах шпиона, и задача состоит в том, чтобы увести фокус его внимания на что-то несущественное, а потому что он стал первым, кто по-настоящему понял её. Для молодой журналистки Раскол стал за эти пару недель не просто знакомым, но, как минимум, другом… если, конечно, можно так сильно переживать за друзей. Вольтора ничего не ответила, но положила другую свою ладонь на плечо Владимира и прикрыла глаза. Она не хотела видеть его сейчас и не хотела, чтобы он видел, что на её глазах проступали слёзы. Мужчина, кажется, тоже понял это, и не докучал разговорами свою спутницу, обхватив её за талию и ведя танец. Хотя оба они были относительно далеко от сцены, девушка чувствовала, что на них направлено больше взглядов, чем обычно. Ей было ясно это повышенное внимание со стороны окружающих: Раскол был единственным, кто явился на гражданский бал в военной униформе. Причём ещё и вражеского образца. Удивительно, что до сих пор его не задержали бастильяры — это ведь не просто обычный экстремист, это настоящий враг. А она сейчас с этим врагом танцует. Но если этот враг не тот, каким его изображали на политических агитациях, может быть, настоящий противник притаился среди своих же, кто пытается разжечь ненависть в сердцах людей к собственному виду? Идиотские мысли, достойные экстремистки. Скрипка на сцене взяла более высокий тон, а затем включился и новый музыкальный инструмент, который принёс с собой модернист. Он давал приятные слуху отстуки, которые удивительно гармонировали с общим оркестром, создавая новое и необычное звучание. — Только не умри там, — прошептала Вольтора, жмуря глаза сильнее и проводя ладонью по плечу Владимира. Она едва могла сдерживать слёзы и старалась из последних сил. — Не умру, слово офицера, — ответил мужчина, прижимая спутницу к себе чуть ближе обычного. — И не из таких передряг вылезал. — Ты дал мне слово. Как русский офицер, — девушка приоткрыла глаза, глядя на Савельева. Глаза, полные слёз и страха утраты. — Если, конечно, ты читал «Кодекс чести русского офицера». Мужчина осторожно отпустил руку спутницы, проводя ладонью по её щеке и глядя ей в глаза. Такие же карие, как и у него самого. Вольтора слегка наклонила голову к его ладони, прижимаясь щекой к ней поближе. Такое тёплое ощущение она испытывала впервые, и впервые кто-то, кроме матери, был настолько близок к ней физически. — Я читал, — произнёс форматор. — И если тебе будет легче, пусть я буду русским офицером, а не советским. — Ты понял мою логику, — улыбнувшись, ответила девушка. Студенческий оркестр закончил играть. Владимир взял Вольтору за руку, осторожно её целуя. — Благодарю Вас за танец, а Бога — за Вашу красоту, — сказал мужчина, поклонившись. — И я благодарю судьбу за то, что послала нам столь галантного солдата, — послышался за спиной Вольторы голос. Она обернулась, увидев Хармса перед собой. А вот это уже походило на дипломатический скандал. — Вольтора — одна из наших ценнейших редакторов, и Ваше счастье, товарищ «не знаю Вашего имени», что Вы обходитесь с ней учтиво, — Даниил Иванович говорил медленно и с улыбкой, но журналистка отчётливо улавливала исходящий холод. — Владимир Савельев. Старший лейтенант Красной Армии в Уральском военном округе, — быстро и по-военному отчеканил мужчина. — Здесь по приглашению президента Лихачёва. С Вашей подчинённой познакомились на почве общего интереса к журналистике. — Неожиданно увидеть здесь столь высокого гостя, как целого лейтенанта советских войск, — Хармс кивнул, медленно осматривая Владимира сверху вниз и намеренно принижая его в звании. — Чем наша республика обязана столь важному визиту? — Вы можете и сами догадаться, потому что, искренне, у меня нет времени с Вами вести светскую беседу, — а здесь Вольтора уже чувствовала напряжение в словах Раскола. — Могу лишь заверить, что тонкости моего нахождения здесь урегулированы, и Вашим басурманам не придётся меня выпровождать. — Басурманам? — писатель усмехнулся, переводя взгляд на девушку. — Вы и её такой считаете, выходит? Она для вас тоже басурманка на чужих землях, небось? — Её я считаю светлее всей вашей трусливой шайки интеллигентов, которая нанесла Советскому Союзу удар в спину в труднейший момент нашей истории, Даниил Иванович, — ответил Владимир. — Кажется, Вы сидели в ленинградской тюрьме, но Вас вытащили, когда город пал под оккупацией кайзеровцев. В глазах Хармса сверкнул огонёк. Это явно был не тот разговор, который Вольтора хотела бы застать, а уж тем более стать его невольной участницей. — Было дело, Владимир, — писатель пожал плечами. — Раз Лихачёв позвал Вас, отдыхайте. Кушайте на здоровье и развлекайтесь. Даниил Иванович развернулся, уходя в другую сторону. Журналистка лишь взглянула на Раскола, толком ничего и не говоря. — Извини, что впутал тебя в переплёт, — офицер тяжело вздохнул. — Это было слишком неожиданно и для меня. — Просто пойдём отсюда, пока ещё не вляпались во что-то, — девушка отозвалась, взяв Владимира за руку. На этот раз сама. — Разумно, — форматор слегка улыбнулся, стараясь хоть немного скрыть горечь от своего поражения перед Вольторой. А это был тот ещё косяк.

***

Всю дорогу до дома Вольторы двое шли в гнетущей разум тишине. У неё не было никаких моральных сил отвечать, а у Владимира не было сил задавать вопросы: вторжение бастильяров в лице Хармса сильно нарушило любые их планы на этот вечер. Когда тобой интересуется, фактически, гласная и негласная полиция государства, у тебя возникают большие проблемы — особенно если ты здесь на птичьих правах. Владимир просто думал над тем, что он сказал и зачем. Он не отпускал руку Вольторы, а она его — значит, скорее всего, у неё нет претензий к нему как таковых. Но что будет дальше с ней? Как отреагируют её сподвижники на произошедшее? Выживет ли, в конце концов, она? Форматор понимал, что что-то значит для своей новой знакомой. Но что значила для него она — вопрос не из простых. Они подходили к её бухаринке, когда Раскол наконец нарушил молчание: — Пообещай мне, что ты выживешь, Вольтора. Она остановилась прямо перед ним, замерев на миг, а затем взяла мужчину за руки. — Я пообещаю, если ты закроешь глаза, — произнесла журналистка, глядя на своего спутника. — Мне так спокойнее будет. Мужчина прикрыл глаза, морально готовясь к тому, что сейчас ему влетит пощёчина или что-то пожёсче. Он заслужил это, подставив свою первую настоящую подругу перед её работодателем. Но не всегда человек получает то, что он заслужил или должен был получить. Вместо этого Владимир почувствовал, как Вольтора крепко его обняла, срываясь на слёзы и тычась носом в его гимнастёрку. Он обнял её в ответ, медленно гладя по голове. — Ты однажды… сказал мне, что сердце должно биться, — девушка не могла говорить спокойно и прерывалась на всхлипывания. — Оно бьётся с тобой рядом. Но ты, сука, враг, ты служишь интересам тех, кого у нас… просто… Форматор не дал договорить своей спутнице. Он положил ладонь ей на щёку, наклоняясь ближе к её лицу. — Моё сердце бьётся рядом с тобой быстрее, Вольтора, даже если вас рисуют как наших врагов и капиталистических сволочей, — произнёс Владимир. — Но для признаний время ещё не настало, поверь мне. Его ещё… Первой не сдержалась Вольтора. Она потянулась к губам своего спутника, быстро целуя его и тут же отстраняясь. — Просто помолчи, — прошептала девушка, заливаясь краской. — Ничего не говори, этого не было. Вместо ответа Владимир наклонился к Вольторе, вновь прислоняясь к её губам. Для него это не было чем-то в новинку, он встречался и расставался с девушками раньше. Но что-то было в ней, что притянуло его на её орбиту и не хотело отпускать. Вольтора же впервые была настолько близка с кем-либо. За месяц без недели Раскол ворвался в её жизнь и укоренился там, а сейчас планировал так же уйти. Бросить её одну. Девушка всхлипнула в поцелуй, не желая отрываться от своего спутника и прижимая его крепче к себе. Словно если она отпустит его сейчас, больше она никогда не увидит его, не почувствует его тепла и не будет нужна вообще никому. Владимир первым отстранился, держа Вольтору в объятиях. — Я знаю, что ты боишься потерять. Я хотел взять тебя с собой, но у нас в гробу видали и томских, и новосибирских, — произнёс форматор, глядя девушке в глаза. — Я не знал, как ты отреагируешь на моё предложение, захочешь ли ты… — Захочу, — перебила Вольтора своего спутника. — Я уже хочу, понимаешь? — …и не знал, подходящее ли время сейчас для нас с тобой, — закончил Владимир свою мысль. — Я боюсь открывать тебе своё сердце больше не потому что ты разобьёшь его мне, а потому что я могу разбить твоё, случись со мной что-то. — Идиот, — прошептала журналистка, не сводя с него глаз. — Я тебя принимаю таким, какой ты есть. — И я тебя, Вольтора, — у него уже слегка заплетался язык, то ли от волнения, то ли от ночной прохлады. Кажется, слишком много было мыслей и слишком мало слов, чтобы их хоть каким-либо способом выразить. — Ты веришь, что Россия вновь станет одной страной, а не лоскутным одеялом? Она не знала, что ответить. Вся её сознательная жизнь прошла в кочевничестве из одного гражданства в другое, и ничего кроме этого она не видела. — Не верю я в этот бред, — сказала наконец Вольтора, отводя взгляд в сторону и прикрывая глаза. — Хочешь, тут и убей сразу же, но я жила всю свою жизнь в этом лоскутном одеяле. — А я буду верить за нас двоих. Главное — выживи, — ответил Владимир, слегка проводя ладонью по щеке возлюбленной. — И я выживу ради тебя. — Даю тебе слово русского офицера, — отозвалась журналистка, улыбнувшись и вновь потираясь щекой о его ладонь. — Я справлюсь. Обещаю. Они ещё долго стояли в обнимку, не произнося ни слова. Гул заводов в эту ночь был не таким громким — многие граждане использовали свой законный выходной, чтобы просто отдохнуть. Форматор мог сосредоточиться целиком и полностью на той девушке, которая взяла его сердце блицкригом. Три недели — срок, чтобы выработать привычку, и, кажется, Владимир давно уже привык к присутствию Вольторы рядом с ним. — Кто мы теперь? — девушка продолжала шептать, боясь нарушить тишину. — Соратники, — произнёс в ответ мужчина. — Хоть и по разные стороны баррикад, но одной идеи. И хоть пока мы с тобой не принадлежим друг другу в том смысле, в каком мы оба хотели бы, наверное, я всё равно буду рядом. — Значит, пока я не могу тебя называть своим? — А я не могу называть тебя своей, — сказал форматор. — Если- нет, когда мы переживём смутные времена, мы с тобой вернёмся к этому разговору. Наконец Владимир отпустил Вольтору из объятий, глядя ей в глаза. — Мне ещё нужно будет заполнить командировочный у декабристов, — продолжил офицер. — Спи, пожалуйста, хорошо. — Постараюсь, — отозвалась девушка, шмыгая носом. — Наклонись, кое-что на ушко скажу, и закрой глаза. Не было повода не доверять своей спутнице. Владимир наклонился поближе к Вольторе, делая сказанное, и ощутил, как её губы вновь соприкасаются с его губами. Может, она и не умела целоваться от слова «вовсе», но сейчас форматор чувствовал, что её энергетика выравнивается. Она не целовала его жадно или страстно и не старалась удержать его. Сейчас это был спокойный поцелуй — как если бы близкие друг другу люди просто были рядом и выражали свою любовь таким образом. — Спокойной ночи, Раскол, — сказала Вольтора, слегка отстраняясь и довольно улыбаясь. — И удачной тебе дороги домой. — Высыпайся, светлый человек. И спасибо. Они разошлись в разные стороны: Савельев пошёл прямиком в Думу, а Вольтора направилась в свою комнату. Той ночью девушка сожгла несколько своих старых заметок — в огонь отправились те, где она слишком явно защищала бастильяров и их идеи. И впервые за долгое время журналистка почувствовала, что стоит не на твёрдой земле, а на зыбкой грани, где шаг влево или вправо меняет всё в ту или иную сторону. Но где теперь хорошая сторона, а где плохая, она не знала. Она запуталась в выборе между своей страной и любовью, но была готова любить даже если её любовь из страны, которая находится за тысячу километров от её родного города. Даже если эта страна объявлена врагом государства, а её шпионы едва ли выходят сухими из воды. «Я больше не страдаю, но и не удовлетворена», — писала Вольтора в свой дневник ближе к утру. — «Предстоит, полагаю, серьёзный разговор с Х., и мне нужно быть готовой отвечать за свои действия сполна». Немного подумав, она дописала последнюю строчку: «Впрочем, я не жалею ни о чём, что я сделала сегодня — да и вообще за последние недели три».