Ноктюрн о Сибири

28.08.1962

ок. г. Сургут, территория Вольных авиаторов

Колёса поезда стучали о рельсы с тяжёлым металлическим отзвуком. Раскол ехал уже третий день обратно в Свердловск с донесениями о своей работе в Центральносибирской республике. Он долго думал о своём опыте на вражеской территории: он познакомился с местными форматорами, узнал больше о состоянии дел в Томске и в целом успешно завершил свою миссию, выданную штабом округа, хотя и не без провала в виде необходимости личной связи Рокоссовского с Лихачёвым по вопросам работы шпиона. Однако перед глазами мужчины неустанно вставал единственный образ юной и невинной девушки, которая поверила ему, узнала его настоящим. В голове звучал её голос, в ноздрях, казалось, до сих пор оставался запах её парфюма. Вольтора. Во всей русской анархии Владимир не видел более искреннего, светлого и тёплого человека, чем его новая знакомая из Томска. Возможно, она и рада была бы уехать вместе с ним в Свердловск, но такое решение ни за что не одобрило бы командование. Скорее всего, её бы приговорили к каторжным работам за подрыв авторитета власти военных, и Раскол не смог бы никак помочь ей. Но что сейчас происходит у неё? Как она чувствует себя? Всё ли у неё в порядке после слов Владимира прямо в лицо Хармсу? Он не боялся его, но боялся за Вольтору. Мужчина сжал кулак так, что побелели костяшки, внутри него кипело раздражение и злость — на себя, на судьбу, на войну и немцев. «Почему я снова сделал выбор не в пользу себя?» — думал он, потому что знал, что говорить было опасно. — «Зачем я возвращаюсь туда, где над головой летают самолёты немцев, а каждый день может стать последним, вместо того, чтобы остаться в спокойствии и со светом рядом?». Но на этот вопрос никто не мог ответить. Савельеву хотелось остаться там, в Томске. Он хотел вновь крепко обнять свою возлюбленную, впиться в её губы, чувствовать, что рядом она — и не нужен весь мир, когда рядом есть тот человек, рядом с которым сердце бьётся как бешеное. Ему хотелось говорить с ней не о политике республики, не о состоянии фронта с бандитами в Югре, с которыми Уральский военный округ вёл борьбу не первый год, а просто друг о друге: о своих проблемах и заботах, о том, что лежит на душе, о том, какие знаки появляются на стенах и перед глазами, о том… — Блядь! — выкрикнул Раскол, не выдерживая всех этих мыслей и ударяя по столешнице перед собой кулаком. — Почему вся жизнь настолько несправедлива?! В дверь его купе постучались. Она слегка приоткрылась, и внутрь заглянул молодой гвардеец уральской армии: — Товарищ командир, разрешите доложить! — Вольно, Вахрушев, — Владимир устало выдохнул, глядя на свои руки и разжимая кулак. — Заходи, садись, как не родной. — Мы будем в Сургуте через два часа, — начал юноша, — оттуда нас заберут на машинах в Ханты-Мансийск, далее ещё суток двое-трое едем в Свердловск. В Сургуте нас также ожидает шифровка от маршала Рокоссовского. — Понятно, — Раскол откинулся на спинку сиденья, вздыхая и поднимая взгляд на днище верхней полки. — Провал, конечно, капитальный. — Никак нет, товарищ командир! — воскликнул Вахрушев. — Я связывался со штабом, все ждут Ваших сводок что праздник, а формационный корпус так вообще хотел устроить справлялово в Вашу честь! Формационный корпус был экспериментальным родом войск в армии Уральского военного округа. Около ста пятидесяти форматоров и пары сотен желающих ими стать ежедневно тренировались под присмотром Раскола и под его наставлениями. В учебной роте денно и нощно трудились курсанты: сидя на жёстких койках с тетрадками и карандашами, они учились рисовать формационные схемы, чертили боевые построения, изучали знаки. Это была гордость и Свердловска, и лично Савельева: благодаря такой силе, позиции УрВО в регионе были неоспоримо одни из сильнейших. — Вот это уже лишнее, но, полагаю, мы не сможем послать им телеграмму, чтобы они этого не делали, — произнёс форматор с небольшой усмешкой. — Вот скажи мне, Вахрушев, ты и я, мы, по сути, дети войны. Ты вообще родился уже после того, как Союз был побеждён, а я успел пару лет пожить в СССР. Как ты думаешь, солдат, мы сможем вернуть России её величие, отбить Москву и Ленинград, освободить Европу от кайзеризма и дать будущим поколениям светлое небо над головой? — Так точно сможем, товарищ командир, — бойко отозвался Вахрушев, но Владимир перебил его: — Не как говорит тебе устав, Игорь, а как тебе говорит твоё сердце. Помощник Раскола замолчал. Мужчина встал, открывая дверь купе: — Подумай, согласно ли оно с доктриной, ефрейтор. Я пойду подышу немного воздухом. Хочешь, почитай пока донесения, они в чёрном чемодане во внутреннем отсеке. — Будет сделано, — кивнул Вахрушев, задумываясь над словами своего наставника. — Разрешите спросить? — Разрешаю, — Владимир остановился в дверях, оборачиваясь. — Вы сами в это верите? — произнёс ефрейтор, вопросительно глядя на форматора. Владимир молчал пару секунд. Перед его глазами стоял образ Вольторы, их последняя встреча, а в голове звучала её просьба: «Только не умри там». Какие же странные слова в дни, когда кайзеровские псы утюжат Россию вплоть до Урала, «тренируя» своих пилотов лёгкой авиации бомбометанию. Но нужные. — Верю, — коротко ответил мужчина, закрывая дверь за собой.

***

28.08.1962

г. Томск, Центральносибирская республика

«Я третий день ни о чём не могу думать, кроме как о том, добрался ли он домой, и я не могу этого узнать». Вольтора отложила в сторону очередной исписанный в конец блокнот. Она взяла больничный на пару дней в понедельник, поскольку тот день для неё выдался действительно изматывающим и ей просто нужно было немного времени поразмышлять над всем, что творилось в последние несколько недель. Владимир уехал в ту же ночь, как они попрощались. Девушка не хотела отпускать его, и, уходя, не знала, встретятся ли они снова, сможет ли она вновь обнять его, смогут ли они вновь поговорить о формации, о политике… в конце концов, сможет ли она узнать его лучше, чем сейчас. На следующий же день после отбытия Раскола Вольтору вызвали в здание Думы республики. Девушка знала, что будет сложный разговор, но не представляла, насколько, пока не перешагнула за порог зала заседаний. Внутри сидели Хармс, Шостакович, Сахаров и Лихачёв — как будто бы судебная «четвёрка», готовая вынести приговор журналистке в любой момент. — Вольтора, проходите, садитесь, — Дмитрий Сергеевич кивнул на стул напротив председателей салонов. — Знаете ли Вы, почему здесь не только Даниил Иванович? — Не имею ни малейшего понятия, Дмитрий Сергеевич, — она села на стул и сидела прямо перед президентом республики. — Я знаю, зачем позвали, но почему здесь Вы, Дмитрий Дмитриевич и Андрей Дмитриевич, для меня загадка. — Хотя бы знаете, за что Вы здесь, — президент устало вздохнул. — Вы ведь знакомы с Владимиром Савельевым, верно? Возможно, ближе, чем мы знаем. Ну конечно. За что ещё её могли позвать на словесный расстрел? Хоть бы он закончился лишь словесно. — Знакома, — она старалась отвечать коротко, чтобы не подставить себя и своего возлюбленного. — Я знаю, что он работает на свердловскую армию. — Так зачем ты с ним вообще спелась? — вмешался в разговор Хармс. — Ты же умнее кастрюли, Волти, это экстремист и враг. — Но, стоит отметить, тот, кого Вы так клеймите, — начал было Шостакович, но Хармс прервал его: — Дмитрий Дмитриевич, дайте сказать, что же Вы такой нотный весь всегда, а сейчас вмешиваетесь. Даже для Даниила Ивановича это было чересчур грубо. Композитор открыл рот, собираясь что-то сказать, но Хармс продолжил: — Ты много этому врагу о нас рассказала? — Ничего из того, что нельзя увидеть глазами и услышать ушами, — ответила Вольтора. — Я понимаю, что Вы думаете, мол, я и сама теперь экстремистка, но я такой никогда не была и остаюсь верна Центральносибирской республике. Я не рассказала ему ничего, что могло бы скомпрометировать салоны или не было бы известно в Свердловске через разведывательную сеть. — Значит, всё-таки много, — начал Хармс. — Что именно? — Снимается вопрос, — вмешался в разговор Лихачёв. — Надеюсь, Даниил Иванович, Вы не будете прерывать меня. Президент посмотрел на Вольтору, тяжело вздыхая: — Мы в курсе этого инцидента и проверяли записи Владимира перед тем, как его отправить обратно в Свердловск. Там не было ничего, связанного с критическими вещами, однако всё-таки предостережение сделать стоит. Вы молодая девушка и Вам лучше искать кого-то среди местных, а не стремиться вслед за уходящим эшелоном военных. — Я понимаю, Дмитрий Сергеевич, — Вольтора кивнула, опуская взгляд в стол. — И я готова поклясться своей свободой, что я не экстремистка, не… — Да уберите же Вы эти мысли у себя в голове! — воскликнул Шостакович, бросая взгляд на Хармса. — Ваш салон прививает такие разрушительные мысли молодёжи, что она здесь оправдывается, что на суде, а этого заседания в принципе не должно было быть! Даниил Иванович лишь хмыкнул, делая пометки в журнале, а Дмитрий Дмитриевич продолжил: — Я не буду лезть не в своё дело, Вольтора, и Вас не заставляю раскрываться. Мы видели, что рядом с ним Вы себя вели иначе, чем обычно. Более эмоционально, я полагаю. Композитор взглянул на Лихачёва, продолжая свою мысль: — В этом и есть цель тех вечеров культуры, что мы делаем с вами. Мне уже поступило предложение из Архангельска о совместном проведении такого мероприятия. Может быть, мы с вами действительно пытаемся воевать не с тем врагом? — Вздор! — воскликнул Хармс. — Наши враги — те, кто не готовы разделить идеи республики и свободы мысли, все до единого, и один из них вторгся в наш город! — Это Ваши враги, — поднял палец Сахаров, впервые вмешиваясь в разговор. — Вы говорите нам о том, что экстремизм недопустим, и это ясно, как лунный свет. Но, может, сегодня мы взаправду зря мучаем девичье сердце допросами и пытаемся искать врага уже в ней, а также в наших некогда согражданах? Писатель молчал, но по его лицу было видно, что его такой тон разговора не устраивал совсем. — Дмитрий Сергеевич, я предлагаю девушку отпустить, — взял слово Шостакович. — Она не сделала ничего предосудительного, она не сообщила лишнюю информацию врагам республики, и всё её «преступление» лишь в том, что она способна чувствовать эмоции по отношению к молодому человеку. Который, как Вы говорили, действительно не имел злых помыслов. — Что же, проголосуем, — вздохнул Лихачёв, поднимая руку. Шостакович и Сахаров сделали так же. — Решено, заседание объявляется закрытым. Извините за предоставленные неудобства и сходите отдохните, наберитесь сил. Республике Вы нужны в любом состоянии, но будет лучше, если Вы будете спокойна душой. Президент бросил взгляд на Хармса, продолжая: — Обвинения, выдвинутые в её адрес, я снимаю. Постарайтесь не давить на неё слишком сильно своими посылами о борьбе с экстремистами, Даниил Иванович. — Смотрю, Вы начинаете преуспевать в абсурдизме. Не погубите детище Бориса Леонидовича, мы слишком долго боролись за свободу мысли и свободу слова, — Хармс встал, надевая шляпу и выходя из кабинета. Вольтора встала, глядя на оставшихся глав салонов. — И ещё кое-что, — сказал Шостакович уже тише. — Ищите свет, вчера Вы показали многим, что нужно находить согласие даже с нашими противниками. Видит Господь, в один день они станут нам друзьями. — А в другой день мы сможем научиться чему-то даже у свердловских бандитов, — заметил Сахаров, улыбаясь. — Не принимайте близко к сердцу слова Хармса: он, хоть и говорит жёстко, но всё-таки пережил плен ленинградской тюрьмы и теперь из нас всех самый рьяный сторонник безопасности республики. Он не на Вас, я убеждён, злится, а на саму ситуацию. — Спасибо Вам, — кивнула девушка, выходя из кабинета. Она остановилась в дверях, бросая взгляд на троицу. — И спасибо, что выслушали меня. В тот день она впервые за долгое время рыдала и выла в подушку у себя в комнате. Такое унизительное отношение от человека, на которого она работала, было не то что неприятным; оно разбивало всю её веру в свободу и в республику в принципе. Бастильяры отлично окопались в силовом секторе Томска, и Вольтора боялась, что теперь за ней придут. Журналистка думала, а сделала ли она правильный выбор — и насколько ей безопасно будет перейти к, например, гуманистам или модернистам. И Сахаров, и Лихачёв, и в особенности Шостакович не обвиняли её в том, чего она бы не сделала никогда, они не пытались нарисовать ей образ врага народа и государства, но, напротив, в какой-то мере поддержали её. Но когда тебя перестают поддерживать свои же единомышленники, чувствуется, что ты остаёшься в одиночку против всего мира. Сколько бы людей тебя не поддержало. Вольторе хотелось упасть в объятия Владимира, рыдать ему в грудь или в плечо, спрятаться от проклятого мира, в котором люди готовы грызть друг другу глотки за убеждения. Чему-то она научилась за пару недель, проведённых рядом с ним. Ценить человеческую жизнь превыше, чем интересы государства. И эта мысль укоренялась в её голове всё дальше и дальше.

***

28.08.1962

г. Сургут, территория Вольных авиаторов

Савельев и Вахрушев сошли на перрон здания Сургутского вокзала. Крыша была пробита — видимо, опять немецкий налёт. Где-то на окраинах города гудела сирена воздушной тревоги и гремели выстрелы зенитных пушек. — Ну, Вахрушев, как тебе Томск? — спросил форматор, поправляя шинель. — Нашёл кого-нибудь любопытного? — Не особо, товарищ командир, — ответил юноша. — Они там все такие чванливые интеллигенты, аж кожица на лице блестит, противные! — Нам не выбирать за них, — усмехнулся Владимир. — Это мы с тобой простые, как два пальца, нам-то что, водки выпить да похлёбки съесть. Мы солдаты и думаем как солдаты. А у них, видишь, возвышенное, они культурой питаются, пока рабочие на заводах корпеют, чтобы кому-то обеспечивать этот гедонизм. — Гедо-чего? — переспросил ефрейтор. Явно не знал, что это слово значит. — Гедонизм, Вахрушев, — сказал форматор. — Праздный, противный такой образ жизни, когда ты лишь вкушаешь блага и не делаешь ничего. — Так это же коммунизм, товарищ командир? — непонимающе спросил парень. — Нет, солдат, коммунизм никогда не говорил, что ты можешь ничего не делать, — вздохнул Владимир. — Коммунизм говорит нам «от каждого по способностям, каждому по потребностям», а гедонисты, они… Как бы помягче-то сказать тебе, они лишь пожирают ресурсы рабочего класса и заставляют их производить больше всякого. Учи матчасть, хромаешь. — Виноват, товарищ командир, не знал, буду исправляться! — произнёс Вахрушев. — Разрешите записать слово? — Ну, запиши, — кивнул Савельев. — «Гедонизмь»… — пробубнил юноша себе под нос, доставая блокнот и ручку, записывая. — Разрешите спросить, а гедонизм этот через «а» или через «о» пишется? — Через «о» и без мягкого знака на конце. Ещё минут двадцать Владимир и Игорь сидели на улице, куря и обсуждая прошедшую поездку. Мужчина старался отвлечь себя от мыслей о Вольторе, но всё равно он возвращался к этим размышлениям, к воспоминаниям о проведённых с ней днях, о том, как он выгораживал её перед Лихачёвым, потому что его заметили рядом с ней. Ему лишь оставалось надеяться, что его слова не прошли даром и что президент сдержал своё обещание снять с девушки все возможные обвинения, выдвинутые против неё. — Вот Вы, товарищ командир, говорите, что у них потенциала к форме-то никакого почти, — произнёс Вахрушев, — прямо думаете, что мы их одной левой? — Не одной, двумя левыми, — ответил Савельев, стряхивая пепел с сигареты. — Но в общем смысле формационный корпус Свердловска подготовлен к борьбе больше, чем разрозненные одиночки в Томске. Раскол помолчал какое-то время, а затем сделал ещё одну затяжку и произнёс: — Любил ли ты когда-то, Вахрушев? — Вы о чём? — спросил юноша в ответ. — Как гром среди ясного неба спросили… — Всё просто. Я полагаю, что я влюбился, — вздохнул форматор, глядя на сигаретный дым. — Влюбился в человека настолько, что просил за него перед его же президентом, что пытался защитить его. — Вот уж ошарашили так ошарашили, — удивлённо произнёс ефрейтор. — Это Вы в ту девушку красивую? Писатель, которая, сталось. — Журналистка она, — поправил его Владимир. — И я надеюсь, что ещё живая журналистка. Я не хочу её терять. Вахрушев не знал, что ответить. Он сделал ещё одну затяжку, выпуская дым и кашляя. — Я тебя, солдат, не заставляю отвечать, просто хотел сказать, — мужчина приподнялся, услышав рокот автомобильных моторов вдалеке по улице. — Наш рейс мчит. — Любил! — воскликнул Вахрушев, вскакивая. — А она, злодейка, просто игралась мной и я ей ко всем чертям не нужен был! — Спасибо, что говоришь честно, — ответил ему Владимир, похлопав юношу по плечу. — Значит, ты действительно в нужном месте и тебе дорога в форматоры прокладывается. — Служу Свердловску, товарищ командир! — отрапортовал ефрейтор. Машины подъехали ко входу в здание вокзала. Из них вышли несколько солдат, а также два форматора рядом с ними. — Товарищ командир! — форматоры вытянулись по стойке «смирно», глядя на Раскола. — Вольно, курсанты, — Савельев кивнул. — Куда путь лежит? — Домой в Свердловск, товарищ старший лейтенант, — ответил один из солдат. — Маршал Рокоссовский наказал, чтобы Вы к нему явились сразу по приезде. — Раз уж приказ есть, исполним. Вахрушев, в моё отсутствие загляни в штаб роты и сообщи, чтобы не вздумали ничего устраивать к моему возвращению, — произнёс Владимир, садясь в автомобиль вместе со своим помощником. — Так это… — один из форматоров замялся, — …мы Вас удивить хотели. Мужчина тяжело вздохнул, но всё же улыбнулся: — Удивите, когда вернёмся и вы отрапортуете о том, какие инциденты были за этот месяц. Форматоры и солдаты расселись по машинам и тронулись. Предстоял путь в пару часов до Свердловска — и было хорошо, что он проходил по летней дороге, легче было не потеряться.