Ноктюрн о Сибири

24.07.1962

г. Томск, Центральносибирская республика

После поражения Советского Союза во Второй мировой войне и последующего краха Центральносибирской республики в ходе Сибирской войны Томск остался одним из немногих оплотов демократии на постсоветском смутном пространстве России. Местные интеллектуалы превратили политику в искусство, а государство — в смелый эксперимент. Здесь не было привычных «партий»: их роль выполняли четыре салона, которые и определяли саму суть существования молодой республики. Вольтора Войцеховская, молодая журналистка и студентка филологического факультета Томского государственного университета, знала их не понаслышке. Салон декабристов — «отцы-основатели» новой государственности. Раньше их возглавлял Борис Пастернак, однако он умер в 1962-м, и на смену ему пришёл Дмитрий Лихачёв — главный сподвижник погибшего поэта. Декабристы ориентировались на аграрное развитие Томска, защиту окружающей среды и становление открытой, демократической экономики. Сложно было сказать, стала ли именно политическая программа причиной победы этого салона на президентских выборах 1962-го года; может быть, общество всё ещё ностальгировало по первому президенту Республики. Однако факт свершился, и декабристы сохранили свою власть. — Словно школьник, я проводил все свои дни за прочтением книг о истории России, о хороших людях и глубоких лесах, об их возможностях включить новые идеи и странные традиции в свои жизни, — говорил Лихачёв, обращаясь к народу прямо после своего избрания в начале лета. — Я обязан быть благодарным всем тем, кто дал старому исследователю истории России шанс оставить свой след в судьбе этого великого общества. Русские свободы есть в каждом из нас. Наше будущее принадлежит нам! Вольтора тогда аплодировала, как и все собравшиеся перед зданием томской Думы. Народ Республики готов был поддержать продолжателя дела Пастернака, даже если они не голосовали за него. В этом был дух Томска: даже при всей внешней «борьбе» салонов они действовали как единый отточенный механизм. Каждый занимал своё место в системе. Салон модернистов во главе с Андреем Сахаровым продвигал в Центральносибирской республике развитие технологий и становление будущего. Сахаров был самым молодым политиком из представителей всех четырёх салонов: сорокалетний физик старался поддерживать контакты с ОСН и перенимать технологии последнего светоча демократии в стены томской системы. Его речи о свободе и о футуризме вдохновляли граждан не просто трудиться на благо Томска, но верить, что однажды Россия вновь станет единой. — Наше будущее за сильной и единой современной Россией! — говорил Сахаров с трибуны. — Вместе мы сможем услышать любую проблему и решить её до самого основания. И эти слова были правдой. Модернисты начали активно продвигать собственные реформы в «белой Думе» декабристов, и многие их проекты были успешно интегрированы — уже через пять лет Сахаров и его сподвижники были готовы поставить в Центральносибирскую республику специальные терминалы для голосования с помощью перфокарт прямиком из Америки. Вольтора относилась с лёгким скепсисом к этим новостям: даже сами американцы пока не испытали новую форму голосования, так зачем им понадобилось поставлять в одну из клик российской смуты новые аппараты? Звучало как фантастика… впрочем, как и вся программа главных футуристов Томска. Надежду в людей вселял салон гуманистов под главенством Дмитрия Шостаковича. Композитор и пианист, известный по всему миру, оказался в Центральносибирской республике таким же образом, как и другие представители российской и советской культуры — бежал от войны, разгоревшейся на Западе. Однако гуманисты видели в народе ту глубинную русскую тоску, что была присуща всем переселенцам из центральных областей бывшего Союза: тоска по дому, тоска по оккупированной Священной Германской Империей территории, превращённой в антвиклюнгсланды и онемеченной донельзя. Антвиклюнгсланд Москау стал символом поражения для русского народа, и гуманисты в первую очередь старались поддержать моральный дух населения Томска. Шостакович не делал громких заявлений: он выступал действиями и моральным камертоном всей политической системы республики. Вечера музыки, которые проводились салоном, посещали все жители города. Вольтора отмечала для себя, что ей нравится такая атмосфера: спокойствие, чувство расслабления, ощущение, что проблемы, которые обрушились на Россию за последние два десятилетия, всё же решатся рано или поздно. И не нужно было никаких заявлений — за гуманистов говорила скрипка, рассуждало пианино и обещали духовые инструменты. Между тем Шостакович оставался видным политическим деятелем Томска. Его голос на заседаниях Думы звучал тихо, но уверенно: — Даже если нам придётся отказаться от советского и имперского монархизма, мы не должны оставлять надежд на построение демократического и социального государства. Нам нужно вобрать в себя лучшее из нашей истории, чтобы не повторить тех ошибок, которые мы допустили во Второй Мировой и в Западнорусской войнах. Гуманисты, как думала Вольтора, на то и были гуманистами: в отличие от других салонов, они смотрели в первую очередь на внутреннее население. Политической программой сторонников Шостаковича было повышение пособий и снижение рабочего дня, отчего люди смотрели на них порой косо — идеи гуманистов были сами по себе прекрасны, но совершенно не в духе смутного времени, в котором жила вся Россия. Но больше всего Вольтору привлекал салон бастильяров — в нём она и работала в качестве журналистки «Бастильярского вестника». Подстать главе салона Даниилу Хармсу, люди здесь были эксцентричные и своеобразные: авангардисты и революционные творцы всех мастей нашли своё место во фракции, которая продвигала закон и порядок выше всего остального, а главной программной ценностью называла контролируемую демократию и безопасность томской политической системы. Абсурдное время позволило абсурдистам занять своё место на политической арене республики. — Вы, Вольтора, молоды и прекрасны, — так Хармс сказал журналистке, когда она пришла устраиваться на работу. — Но Ваши помыслы что у младенца. Думаете, справитесь? — Я не думаю, Даниил Иванович, — она помнила свой ответ даже спустя два года, — и это моё главное достижение. Писатель долго смеялся над ответом Вольторы. Девушка даже покраснела: она явно не хотела говорить именно так, но сказала то, что и сказала. В конце концов Хармс произнёс: — Ваше остроумие — Ваше главное достижение. Приходите завтра на собрание салона, покажете, владеете ли Вы так же остро пером, как мыслью. Так началась политическая карьера Вольторы в рядах бастильяров. Их собрания и лозунги походили на сатиру: одним из предложений, внесённых в Думу сторонниками Хармса, был запрет на потребление воздуха «всем тем, кто не согласен с нашей линией». Когда в ответ на это пошли возмущения со стороны декабристов, Даниил Иванович кинул в одного из зазевавшихся спикеров кружкой с кофе — крайне редким и ценным на русских землях товаром. Однако кроме саркастических издёвок и провокационных акций бастильяры стали активно развивать охранную политику. Фактически, именно их фракция выполняла роль полиции в стенах Центральносибирской республики — пока в Думе продвигались законы «об интеллектуальной чистоте», активисты салона активно разыскивали экстремистов и тех, кто выступал против томской системы. На выборах тезисы Хармса звучали громче, чем любые другие голоса: — Томску нужна строгость! Томску нужна промышленность! Томск должен фанатично защищаться от экстремистов! И политика бастильяров дала свои плоды. Хоть они и заняли последнее место на выборах в Думу, с отрывом они заняли первое место в сердцах наиболее патриотично настроенных граждан. В первую очередь — за свои лозунги о безопасности, которые пока ещё подкреплялись делом. Не в последнюю очередь — за акции, которые показывали, что Россия всё ещё жива, и даже в годы отчаяния и уныния не замыкается внутри себя, не проваливается в пучину горя и хаоса, а живёт и может постоять за себя. Такой была Центральносибирская республика. Противоречивой, но каким-то чудом всё ещё единой.

***

Летним июльским вечером в здании старого Дома науки, служившего ныне местом встречи Томской думы, собрались все четыре салона. Интеллигенция здесь не носила военные мундиры — в основном все сидели в относительно официальных и выглаженных костюмах. В воздухе стоял запах керосина и табака, скрипели старые доски сцены, от импровизированной барной стойки в левом углу зала доносился запах свежесваренного кофе. Атмосфера напоминала не собрание парламента, а встречу клуба литераторов — с той лишь разницей, что именно здесь решалось, какой будет власть. Салоны вносили свои предложения о том, в какую сторону дальше развивать республику, и здесь голоса были равны. Первыми слово взяли декабристы — как представители салона-победителя прошедших выборов. Лихачёв, сменивший умершего Пастернака, говорил без блеска, но твёрдо. Его речь была проста: — Мы считаем, что наш парламент — это основа демократии в Томске. Земля и леса — достояние народа. Мы обязаны сохранить демократию и слышать каждого, даже если придётся оставить трудовые лагеря как тяжёлую необходимость и пережиток советской системы. В зале послышался ропот: кто-то не верил, что лагеря можно сочетать со свободой, кто-то соглашался, что это вынужденная мера. Но все слушали Лихачёва — уважение к Дмитрию Сергеевичу было слишком сильным, чтобы прерывать его речь. За ним выступил Сахаров. Его слова были точны и выверены, как у физика на защите диссертации: — Республика должна работать как часовой механизм. Мы можем сделать выборы прозрачными и быстрыми. Мы можем управлять производством рационально. Мы должны перестать полагаться на настроение толпы — техника точнее. Также мы обязаны реформировать Думу в кабинет министров — мы не можем доверять управление системой неограниченному кругу лиц, а в будущем и самим машинам! Его предложения вызвали оживление в рядах студентов: многие видели в нём будущего реформатора, но в глазах стариков блестел страх — Андрей Дмитриевич во многом строил технократический образ Центральносибирской республики, но совсем забывал о нуждах простых граждан. Хармс поднялся неожиданно резко вслед за Сахаровым. Его фигура — то ли сутулая, то ли нарочито широкая — бросала вызов самому понятию порядка. Он говорил жёстко, но в собственной форме абсурдизма: — Свобода без надзора превращается в хаос. Томску нужен нейтралитет и закон. Мы сохраним Думу, но правила будут другими: верхняя палата будет предлагать законы, а нижняя — одобрять их. Народ будет иметь власть и распоряжаться собственной безопасностью во имя будущего. А если кто-то не согласен, то помните, что на нашем месте можете оказаться и вы! Слова Хармса звучали одновременно как угроза и как обещание безопасности, и в зале нашлось немало тех, кто зааплодировал, чувствуя усталость от бесконечных теорий. Писатель вернулся к своей части фракции, снимая шляпу, на его лице была довольная ухмылка. Последним вышел Шостакович. В очках, с чуть дрожащими руками, он говорил негромко, но каждое его слово отзывалось у публики. — Мы все пережили войну, — говорил пианист, читая с распечатки. — Мы знаем, что значит слово «голод» и что значит слово «страх». Томск не должен стать машиной и не должен стать тюрьмой. Томск должен быть домом. Государство обязано заботиться о каждом, даже если ради этого придётся отказаться от старых институтов и сокращать трудодни, а Дума должна стать однопалатной и выражать мнение нас с вами напрямую. Дмитрия Дмитриевича слушали молча, а потом зал взорвался аплодисментами — не из-за согласия, а потому что говорило сердце. Это были слова, которые нужно было услышать каждому, и хотя все присутствующие, включая самого Шостаковича, понимали, что это утопическая мечта, во что-то нужно было верить. Без веры всё, что делалось в Томской республике, не имело бы никакого смысла. Среди всего этого спора в углу зала сидела Вольтора. Её знали как журналистку бастильярской газеты, но для немногих посвящённых она была ещё и форматором. Она делала заметки о жесте Лихачёва, о том, как Сахаров нервно постукивал карандашом по столу, о том, как Хармс ухмыльнулся, когда зал освистал одно из его предложений. Но в её тетради мелькали и другие символы: знаки формации, с помощью которых она пыталась уловить, куда переходит энергетика города. Девушка понимала то, чего не замечали остальные: эти салоны спорят не только о политике, они создают атмосферу, которая будет определять сам дух Томска, его направление и будущее. В этой атмосфере форматоры жили как рыбы в воде: пока они сохраняли своё место среди интеллигенции, город оставался островом мысли в море русской анархии. Вольтора не знала, есть ли другие форматоры в Томске. Она и сама недавно начала изучать знаки, записывать видения и сны, отслеживать изменения в психоэмоциональном поле города. Девушка чувствовала, что есть и другие, но пока что она не могла познакомиться с ними, доказать или опровергнуть их существование. Всё, что Вольтора знала — пока ей спокойно, всё спокойно и в Томске, и в республике в целом, что бы не было видно снаружи. Когда зал опустел и лишь лампа продолжала коптить над столом, на столах остались клочья листовок, исписанные чернилами, и следы от мела на широкой чёрной доске во главе зала. Но Вольтора видела больше: на стенах, где от слов и страстей словно дрогнула штукатурка, она уловила знакомый рисунок — круг, разделённый на четыре части, словно символизирующий сущность республики. Пока салоны спорили о демократии и социализме, о свободе и о порядке, сам город начинал обретать черты и впитывать в себя энергетику, которую в него заложили сами жители. Запись Вольторы для очередной заметки про прошедшее заседание Думы закончилась тихо: «Томск не выберет один из предложенных путей. Томск выберет себя».