Ноктюрн о Сибири

04.08.1962

г. Томск, Центральносибирская республика

Вольтора сидела на подоконнике в здании Томского университета. Было нетипично холодно для августовского вечера: девушка укуталась в шаль, вытянув ноги к одной из стен и записывая свои мысли в блокнот. Образовательный процесс шёл постепенно и синхронно её работе — днём девушка защищала рефераты на тему филологии, русской речи и истории, а вечером она работала в салоне бастильяров и записывала изречения Хармса, споры других сопартийцев (или, как Вольтора красиво описывала в своих текстах, единомышленников). Тем радостнее был для неё каждый спокойный день, когда она могла остаться наедине с собой и просто подумать о жизни. Журналистка вспоминала, как она впервые почувствовала, что у города есть энергетика. Всё её детство пришлось на военный период: сначала — Западнорусская война, затем — Сибирская война. Вольтора помнила из детства лишь надписи «Граждане, при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!», и немного смутно лицо своего отца. Кажется, он был инженером-путепрокладчиком и погиб где-то под Москвой, защищая столицу от резкого натиска имперской армии и штурмовых отрядов кайзера. Тогда впервые весь мир увидел мощь новых технологий Германии: вместо артиллерийских орудий немцы использовали колоссальных размеров летающие корабли, вооружённые не одним, но десятком орудий, способных сравнять с землёй любые позиции. Наверное, так и случилось с ним. Убегая от войны, Вольтора и её мать осели в Томске. Город стоял далеко от линии фронта, а созданная Центральносибирская республика казалась оплотом спокойствия и интеллигентности: в отличие от Дальневосточной ССР на востоке или западных соседей в лице Западносибирской народной республики и Западнорусского революционного фронта, в Томске жизнь была действительно лучше. Было ли это за счёт реализации Сибирского плана Бухарина по индустриализации региона или за счёт того, что немецкие авиаторы просто боялись лететь восточнее Уральских гор, оставалось неясно. Но ни мать, ни её дочь не испытывали удовлетворения от жизни: Ирине Тарасовне приходилось подрабатывать где угодно — таскать уголь, мыть полы, подметать улицы, лишь бы обеспечить Вольторе хоть какой-то уровень жизни. Девушка на миг остановилась, перечитывая написанное и шепча себе под нос: — Город сегодня не такой спокойный, как обычно… Внимательность стала ключевым фактором выживания для журналистки: с самого детства она знала цену хлеба и тепла. Когда пара сотен граммов хлеба, разделённая на двоих, была праздником живота, а несколько притащенных дров давали прогреться во времянке, волей-неволей будешь внимательнее к происходящему. Будешь выполнять работу на совесть, так, чтобы не к чему было придраться. При всём вынужденном выживании Вольтора унаследовала от матери и от отца страсть к постижению знаний. Девушка хваталась за всё — литература, история, математика, физика: не было дисциплин, в которых она не хотела бы себя попробовать. На её десятилетие мать принесла первую книгу по внешкольной программе. До сих пор девушка хранила её в своей комнате — «Преступление и наказание» Достоевского. Редкий экземпляр с дореволюционной орфографией стал билетом для Вольторы в мир литературы: Блок, Толстой, Лермонтов, Пушкин надолго стали её русскими «друзьями», Эдгар По и Теодор Драйзер — американскими. Затем она стала вести дневники. Поначалу это были маленькие записи о жизни: как прошёл день, какая была погода, что было нового. Потом эти записи стали разворачиваться в более детальное описание, стали появляться собственные стихи и размышления о сущности человека. Вольтору одновременно восхищало и пугало, что в том мире, где она живёт, словосочетание «русский человек» является синонимом к большим духовным силам. Обрекать целую нацию на выживание — натуральный геноцид, но за два десятилетия ничего толком и не изменилось. В один день девушка проснулась раньше обычного. На душе у неё было странное беспокойство, а в голове крутился только что просмотренный сон — президент Центральносибирской республики Борис Пастернак умрёт в 1962-м году от рака лёгких. Это была словно не её мысль, но она всё же записала это себе в дневник, и изредка перечитывала. После того, как Вольтора увидела, что её вещий сон медленно сбывается, она стала замечать больше знаков вокруг себя. От людей для неё исходила разная энергетика: у тех, кто чист душой, для Вольторы порой виделось тусклое свечение над головой, злые же люди источали тьму. «Странная форма ощущения: я будто вижу, как их душа светится или меркнет» — писала она себе в дневник в те дни. Позже к попыткам почувствовать людей добавилась и общая энергетика — коллективное бессознательное и когнитивно-эмоциональный фронт. Вольтора не понимала, почему так происходит, и не хотела думать об этом слишком много — вредно рассуждать о том, чего не понимаешь, это сначала нужно прояснить хотя бы в своей голове. Однако она прислушивалась к знакам, к появляющимся перед глазами символам на стенах, к ощущению сердцебиения Томска, словно это был Левиафан, сплетённый из сердец и умов всех его жителей, всепоглощающий и ужасающий, и продолжала быть одним из рупоров пропаганды бастильяров. В конце концов, все её действия создавали лишь положительную атмосферу и не влияли на людей в негативном смысле. Вольтора вновь взглянула на свои записи. В последнее время она стала всё чаще ощущать чьё-то чужое присутствие, как если бы на территории резко появился всего один элемент, вторгающийся в психоэмоциональную сферу. Девушка толком и не познакомилась с другими томскими форматорами, но ощущала, что что-то не так, сюда явился кто-то чужой, не со своей энергетикой. Очередной экстремист? Может быть, шпион из Омска или Новосибирска? Чёрт его знает, и колебания не такие серьёзные… Да и, в конце концов, это не её работа — салоны пока не признали форматоров особыми людьми, а это значит, что сейчас их ещё не так много. Журналистка захлопнула блокнот, слезая с окна и поправляя шаль на плечах. Она уж было собралась на выход из здания, но её остановил грубый мужской голос: — Простите, это Вы ведь Войцеховская? Не самое ожидаемое обращение в тишине. Девушка думала, что осталась одна на весь университет. Она повернулась, глядя на своего собеседника. Мужчина был значительно выше неё самой, темноволосый, в плаще с шевроном Красной Армии поверх офицерской шинели. Возможно, в любой другой ситуации журналистка призналась бы себе, что он ей понравился, но сейчас у неё были несколько другие эмоции. Сейчас ей было, с одной стороны, страшно. Она не знала, кто сейчас напротив неё, но ощущала, что этот человек сильнее в любом смысле. С другой стороны, она не видела в нём агрессии, о которой всегда говорили бастильярские защитники. Не было на душе ощущения, что сейчас нужно развернуться и бежать за подмогой. — А кто спрашивает? — Вольтора напряглась, прижимая блокнот к себе. — Человек, которому важно услышать, что Вы думаете о происходящем, — отозвался её собеседник после небольшой паузы. — Меня зовут Владимир Савельев, но Вы наверняка слышали обо мне как о Расколе. «Раскол». Позывной одного из командиров Уральского военного округа. Ходили слухи, что он сколотил вокруг себя немалый круг форматоров: многие считали его фанатиком, другие же находили в нём спасение. И, конечно же, Вольтора слышала его имя — с её стороны было бы фатальной ошибкой не иметь хотя бы малейшей осведомлённости о том, что происходит в мире вокруг. Единственное, чего она не могла понять — зачем он здесь. Её пазл уже начал складываться: вот почему Томск так неспокойно реагирует в последние недели на попытки узнать психоэмоциональный фон. Вот и лишний элемент. — С Вашей стороны безрассудно приезжать туда, где Вас не ждут, — сухо ответила Вольтора. — И, к тому же, туда, где людей вроде Вас приговаривают к каторжным работам. — Поэтому и приехал, — Владимир слегка улыбнулся, словно её колкость прошла мимо. — Говорят, здесь сохранили умение спорить без оружия, давно утраченное на территориях нашей с Вами Родины. Хотелось бы увидеть это своими глазами. Позволите проводить Вас до дома? На улице уже темно, а обстановка здесь у Вас, насколько мне известно, не такая спокойная в последние месяцы. Раскол был намного интеллигентнее в глазах Вольторы, чем она слышала из уст других людей в Томске. Никто не говорил о том, что свердловские силовики обходительны с чужаками, и уж тем более о том, что они способны к простому человеческому состраданию. «Он ведь толком меня и не знает», — задумалась журналистка, — «но почему-то предлагает проводить, будто ему надо что-то». — Учтите, что я многое могу, если нападёте, — девушка приподняла руку, пуская пару искр с кончиков пальцев. — За себя постоять умею. — Вам и не придётся, — Раскол приподнял уже свою руку, пуская пару искр в ответ. Те переплелись с искрами с пальцев Вольторы, падая вниз. — А если уж на нас с Вами кто-то решит напасть, я буду знать, что Вы можете помочь мне защитить нас обоих. Опрометчивая ошибка с её стороны. На миг девушка задержала свой взгляд на сплетающихся искрах: обычный форматор вряд ли смог бы так сделать — заставить собственные силы, фактически, переплестись с чужими и тем самым показать, что он… «Чёрт возьми», — журналистка отвела взгляд в сторону, слегка покраснев и задумавшись. — «Это было слишком близко». — Не напугал Вас? — Владимир опустил руку, подходя на шаг ближе к Вольторе. — Как и Вы, я тоже что-то смыслю в форматорстве. — Нет, — она качнула головой, поднимая взгляд. — Пойдёмте, раз уж так зовёте.

***

Путь до квартиры Вольторы лежал через индустриальный район. Даже под вечер заводы не останавливались и продолжали работать: выпускались детали, собиралось оружие, производились товары массового спроса. Обычно журналистка шла, думая о том, что ей нужно сделать завтра, о чём написать и что проанализировать для «Бастильярского вестника»; сейчас же она слушала своего нового знакомого и размышляла о том, как отвечать на его вопросы. Владимир был осведомлён о делах Центральносибирской республики даже лучше, чем отдельные её граждане: он спрашивал о том, что движет декабристами и почему в анархии они стараются защищать природу, как относятся к реформам модернистов и Сахарова, кто или что стоит за Шостаковичем и его политикой гуманизма. Вольтора отвечала ему коротко, проверяя своего собеседника на знание местных традиций и обычаев. — Для приезжего Вы хорошо информированы, — заметила она после очередного вопроса Раскола о том, как устроены дела бастильяров и чем именно её привлёк салон Хармса. — Я привык слушать, — Савельев отвечал так же коротко, — но в Томске нужен кто-то, кто объяснит, что здесь правда, а что красивый фасад для простых людей. Они остановились около небольшого многоэтажного дома бухаринской эпохи. В окнах пятиэтажки горел тусклый свет керосиновых ламп, слышались редкие голоса его обитателей. — И Вы в этом муравейнике живёте, — Раскол тихо усмехнулся. — Значит, между нами действительно не так много различий. — Я бы не сказала, мы с Вами толком не знакомы и доверия у меня к Вам нет, — ответила Вольтора, глядя на своё окно. Свет там не горел: некому было ждать девушку, её мать погибла на одной из изнурительных работ — сердце не выдержало, когда она таскала очередной тяжёлый груз. — И не должно быть, — кивнул Владимир, соглашаясь со своей спутницей. — Я не ищу в Вас доверия или согласия, я ищу понимание. Он протянул Вольторе руку. Не как союзнице, но как собеседнице, с которой стоит продолжать разговор. — Спите крепко, Вольтора, и пусть Ваш путь освещает самая яркая искра на небе, — произнёс мужчина. — Доброй ночи, Владимир. Лучше бы Вам не находиться здесь долго, не все будут так же снисходительны к Вашему присутствию, — колеблясь, ответила журналистка, пожимая его ладонь. — К нам не снисходительна сама жизнь, поэтому гнев Ваших соратников меня страшит в самой меньшей мере. Они стояли так чуть дольше обычного, глядя друг на друга. На небе светила растущая луна — словно знак чего-то зарождающегося. И Владимир, и Вольтора, казались, понимали это, не решаясь разорвать рукопожатие. Ему было впервые за долгое время спокойно: здесь, в Томске, на него не давило командование из Свердловска, не нужно было обсуждать подготовку форматоров и думать о судьбе будущей России. Спокойно было и ей. Пока девушка шла вместе со своим собеседником, она старалась изучить его получше и поняла, что опасности конкретно для неё от него не исходит. Владимир оказался умнее, чем томские интеллигенты рисовали жителям республики мир за стенами государства: он имел высокий уровень начитанности, знал основных политических акторов Томска и даже читал их произведения. Наконец Вольтора отпустила руку своего собеседника, проходя в свой подъезд. Она не обернулась, хотя ей и хотелось. Её сердце билось чуть быстрее обычного, а мысли спутывались между собой. Если все, кто против томских салонов, враги, то почему один из них был с ней настолько обходителен и вежлив? Не ловушка ли это? Не проверка ли её лояльности? Она впервые потеряла стабильность от, казалось бы, обыденной встречи. Девушка щёлкнула пальцами, спуская с них пару искр и открывая дверь в свою комнату. Дома всё как обычно — стол, стул, лампадка, кровать и небольшая кухня. Вольтора сняла шаль, вешая её на спинку стула, и села за свой дневник. «Сегодня я познакомилась с тем, кого бастильяры называют нашими оппонентами», — девушка начала записывать слова в блокнот. — «Он красив и обходителен, его манеры отвечают нашим традициям, что нехарактерно для солдата из когорты Рокоссовского. Нас годами учили, что Россия вне Центральносибирской республики представляет собой дикарское общество, построенное на власти военных хунт или, в худшем раскладе, преступников, а всё оказалось иначе. Владимир стал интересным собеседником для меня». Перо в её руке дрогнуло, оставляя небольшую чернильную кляксу на странице. Она промокнула её и продолжила писать: «Раскол — форматор, и он показал мне это на живом примере. Я давно… нет, никогда не чувствовала такого напряжения. Я впервые встретила вживую другого форматора, и энергетика была позитивной. Даже, кажется, успокоился и сам город. Может быть, это я была неспокойна, и поэтому создавался негативный фон». Вольторе и правда стало немного спокойнее. Рукопожатие чуть дольше нужного, разговоры о политике не с точки зрения правильности или неправильности позиции того или иного салона, а просто как обмен опытом… и нетипичная внимательность со стороны незнакомца. Её пазл начал складываться, но, оказалось, в картине было больше деталей, чем она могла увидеть изначально. «Мы не договаривались о следующей встрече, но, кажется, она случится рано или поздно», — такими строками журналистка закончила свою запись в дневнике. Тогда же впервые за долгое время она почувствовала облегчение и интерес к тому, что будет дальше — что теперь произойдёт с ней, с Томском и с Россией в принципе.