Хуаляни, алфавит

Несмотря на юный и нежный возраст, Хун-хун-эр был, вероятно, одним из немногих самых яростных солдатов, которым нечего было терять, и, безусловно, самым преданным, поскольку его ярость не была слепа: мальчик осознанно хотел отдать всего себя Его Высочеству. Он был слишком мал для армии, и его кости формировались в пылу войны. Почти всеми его воспоминаниями о жизни были дни, проведённые в казармах или на поле боя. Но он никогда не испытывал сожаления по этому поводу. Даже когда великая армия Сяньлэ начала сдавать позиции, а среди батальонов повеяло смутой, его крохотное сердце, не знавшее счастливого детства, горячо билось до последнего вздоха: «Величайшая честь — умереть за наследного принца в бою». После смерти не было армии, против которой нужно было сражаться. У него не было даже имени, которое он оставил в своём никчёмном теле. Воскрешённый любовью и ненавистью, Умин больше не был солдатом. Он был оружием, продолжением воли своего бога. Призраком человека, которым никогда не был; способным превратиться в любую удобную форму. Его боевые навыки не имели значения. Гнев, текущий по его чёрным жилам, и вера, составляющая всё демоническое существо, были полезнее, чем жалкий человеческий опыт. В те дни Умин был сильнее, чем раньше, и то недолгое время, проведённое рядом с Его Высочеством, было для него подарком судьбы, который немногим позже стал единственным проблеском сознания в рассеянной душе. На горе Тунлу не было ничего, знакомого человеку. Только бесчисленное множество призраков, потерявших разум в столкновении бесконечных клыков и когтей. В этом диком сражении не было тактик и методичных заученных стоек; в бой толкал животный инстинкт. Отчаянная борьба за силу и власть, природу которой никто не знал. Эмин был рождён безумием. Самым что ни на есть помутнением рассудка, вызванным обстоятельствами, которым было не суждено повториться. Однако проклятый ятаган стал началом пути безымянного призрака, который собрал себя по частям и должен был дать себе новое имя после выхода из Медной печи. Хуа Чэн, Собиратель цветов под кровавым дождём, был единственным в своём роде. Он был Великим Бедствием, поднявшимся с ненастьем к небесам от самых низов. Никто не знал, откуда он взялся, и по какой причине взобрался так высоко. Его претензионный вызов небеса встретили смехом, однако после сокрушительного поражения не нашлось среди всего пантеона бессмертного, который возжелал бы помериться силами с Непревзойдённым. На протяжении веков с момента своего третьего рождения Князь Демонов не мог найти себе достойного соперника. Его нашумевший одноимённый приём был пошлым, насмешливым плевком небесам — когда-то те отказали его возлюбленному в дожде, а ныне были вынуждены проливать кровавые слезы по воле мстительного дьявола. Этот жест был своего рода искуплением, покаянием за позор боевой мощи бессмертного пантеона. Небеса позабыли, кто был достоин звания Бога Войны. Даже с проклятыми кангами Его Высочество был угрозой. Настолько очевидной, что недальновидный ублюдок Цзюнь У оставил ему оковы после вознесения. Однако немногим позже, после снятия этого многовекового проклятия… С бессмертным доверием, отточенным веками мастерством и одуряющей возможностью не сдерживаться Кровавый дождь наконец нашёл себе соперника, спарринг с которым заставлял его переводить дыхание, в лице единственного бога и любимого мужа. С первого дня встречи, будучи проклятой звёздной парада на улице Шеньу, и вплоть до третьего вознесения Бога Войны в короне из цветов его самый преданный последователь восхищался уровнем принца во владении мечом. Его недостойную душу долгое время пожирала вина за нанесённое Его Высочеству ранение, а безмозглый ятаган всё не прекращал скулить, однако после года в разлуке тоска и нежные чувства победили сожаления. Как только проклятый Эмин скрестился с чёрным лезвием Фансиня в первом серьёзном спарринге, бессмертных супругов было не остановить. В ход шёл весь впечатляющий арсенал Дома Блаженства: от простейших стальных клинков с плоским лезвием до божественных оружий, выкованных многовековой тоской в логове Князя Демонов среди темноты глубин Медной печи. А в некоторые особенно замечательные дни, когда звёзды сходились в благоприятное положение, Его Высочество примерял что-то из своих нарядов, и тогда тренировочные поединки приобретали немного иные краски.

***

Звон лезвий разрезал пространство зала, словно молния в нагретом и плотном облаке. — Открыт справа. Чёрный клинок тенью рассёк пространство в цуне от кожаной повязки на глазу, срезав прядь выбившихся из причёски волос. — Не отвлекайся. С усмешкой демон порывом ветра проскользнул богу за спину, дразня его интимным прикосновением кончиками пальцев к месту между лопатками. Расплата не заставила себя долго ждать: в то же мгновение на грудь призраку легла раскрытая ладонь и лёгким толчком заставила отшатнуться на несколько поспешных шагов, а появившееся между телами пространство рассеял бесстрастный голос: — Не балуйся. Князь Демонов оскалил зубы в дикой, ликующей ухмылке. Его отчитывали, как ребёнка, а его волосы тёмными змеями развевались от энергии и глубокого удовлетворения, словно его органы заботливо почесали, утоляя вековой голод и зуд, сводящий с ума. По воле судьбы и в силу дурноты характера Хуа Чэн обучался всему самостоятельно. Азы боевого искусства он получил во время войны, в далёкие годы своей бесславной юности, да и в то время некому было тщательно обучать голодранцев — армия быстро теряла в численности, и в какой-то момент войска начали пополняться несведущими гражданскими. В сражениях на горе Тунлу и во время освоения мира после выхода из Медной печи не нашлось ни души, что посмела бы упрекнуть Князя Демонов в мастерстве ведения боя. Если его стойки, поставленные наблюдением и интуицией, а не заученными пособиями, не соответствовали стандартам, никто не смел указать ему на ошибку. Если его ятаган самостоятельно разрезал воздух в дикой, ни на что не похожей технике, его жертвы могли только в ужасе разбегаться, чтобы избежать проклятья изогнутого клинка. Его Высочество обучался у лучших. И если у низвергнутого бога были века бродяжничества, чтобы его мастерство претерпело неизбежные изменения, в принца был заложен слишком хороший фундамент, чтобы фасад вышел хоть сколько-нибудь не идеальным. Оружие пело в руках Бога Войны, когда бессмертный превращал поединок в искусство. Даже когда Наследного принца порицали за неудачи, его никогда не забывали как духа поветрия — безжалостного и смертоносного. В новом государстве Юнань, рождённом на пепле костей Сяньлэ, его ещё долго с содроганием вспоминали как предателя, сумевшего одним клинком истребить всю королевскую династию, а на любой войне без раздумий после первых сражений повышали до генерала. Поэтому если кто и мог взяться за обучение Собирателя цветов под кровавым дождём, не боясь быть рассеянным за строгость и указания на оплошности, то это был его бессмертный супруг, Бог боевых искусств в короне из цветов. В образе отстранённого, строгого наставника, с примёрзшей к лицу холодной маской и редкими, лишёнными тепла улыбками. Он имел свою тяжесть, воспоминания, но теперь, после пережитых лет в счастливом браке и событий на небесах, которые подняли на поверхность все подводные камни, прошлое не давило на плечи мёртвым грузом. Се Лянь мог посреди боя вставлять редкие сухие комментарии, в противовес мягкими прикосновениями поправляя почти идеальные стойки супруга. В этот раз произошло точно так же — он тенью скользнул за спину Хуа Чэна и невесомым прикосновением к бедру заставил демона послушно отвести ногу назад. — Так будет легче развернуться. Хуа Чэн был дерзким, но внимательным учеником, который быстро усваивал уроки, когда ему это было выгодно. Поэтому не прошло и мгновения, как он развернулся, устремляя ятаган с горящим дьявольским огнём глазом на принца за своей спиной. Столкновения клинков не случилось. Вместо этого тонкие пальцы перехватили изогнутое лезвие Эмина и взмахом кисти отвели его в сторону. Та же рука быстрее молнии устремилась вперёд и оттолкнула демона, заставив его сделать шаг назад и запнуться об ожидающую его отступления шёлковую ленту. Хуа Чэн повалился на землю и, ещё опомниться не успев, почувствовал холодное прикосновения клинка к своему подбородку, которое заставило его поднять голову и устремить взгляд на владельца меча. Его Высочество возвышался над ним величественной статуей, чьи плечи подпирали небо. Если бы кто-нибудь другой взглянул так на Князя Демонов, его храмы вспыхнули бы адским пламенем в следующую ночь. Но поскольку это был принц, которому он поклонялся с того момента, как его никчёмная жизнь обрела смысл, никто из них не возражал. Тяжело сглотнув, Хуа Чэн с улыбкой пробормотал: — Коварный приём. Кончик меча надавил на его подбородок с большей силой, заставив подобраться. — Ты оказался на лопатках не из-за моего коварства, а собственной невнимательности. Если ты слишком беспечен, ссылаясь на близкое знакомство с соперником, в этом только твоя вина. Любой другой на месте поверженного залился бы краской от подобных нравоучений, однако Хуа Чэн был исключением из любых возможных правил. Его единственный глаз, не закрытый повязкой, был широко распахнут и устремлён на божество перед ним без единого блика стыда. Только благоговейный трепет и столетия несокрушимой любви, любого приводящей в ужас. С лёгкой улыбкой, прячущейся в уголках губ, он прошептал: — Ваше Высочество, как всегда, правы. Простите этого недостойного ученика. Непоколебимая рука отвела клинок в сторону, и её обладатель, отойдя на шаг, обронил: — Поднимайся. Сразимся ещё раз. Князю Демонов никогда не нужно было повторять дважды. Без промедления он оказался на ногах и, не дожидаясь прочих указаний, наконец занял позицию, свойственную человеку с саблей в руках — атаковал. Хуа Чэн доминировал с силой стихии. Его ятаган был так быстр, что лезвие размывалось в полёте, и только снопы искр, разлетавшиеся от столкновения клинков, могли свидетельствовать о поединке. Любой, кто увидел бы их сражение, мог с лёгкостью поддаться панике, особенно если этот несчастный был небожителем: со стороны казалось, что божество войны отступало, едва успевая отбивать нападки Непревзойдённого, на губах которого играла усмешка. Однако сами участники знали истинную природу вещей, и потому Хуа Чэн так яростно ухмылялся. Его Высочество позволял ему доминировать, и это было очевиднее некуда: его ноги даже не сдвинулись с места под натиском бесконечных атак проклятого ятагана, от имени которого сжимались в страхе небеса. Это выводило Хуа Чэна из себя, заставляя скалить зубы и до скрипа сжимать челюсти. Это возбуждало его, как мальчишку, которому впервые бросили вызов, и восхищало как человека, которому посчастливилось стать свидетелем вознесения. Он выбился из сил нескоро, после нескольких сотен попыток. Но когда этот момент настал, его ноги подкосились, заставляя преклонить колени перед единственным божеством, который был этого достоин. Лезвие Фансиня свисало вдоль его тела, едва прикасаясь к шее — неосторожный вдох мог рассечь тонкую призрачную кожу. Над ним раздалось одно-единственное слово: — Недурно. Звук его голоса, строгого, приглушённого маской безразличия, заставил Непревзойдённого склонить голову к божественному колену и превратиться в безвольный трепет: — Благодарю, Ваше Высочество. Холод клинка исчез с его кожи в темнице ножен. Обманчиво ласковая рука зарылась во влажные от испарины волосы, тонкие пальцы прошлись по затылку и обхватили подбородок, без резкости, но твёрдо поднимая голову и заставляя взглянуть в глаза. Тишину зала, наполненную тяжёлым дыханием, прервал вкрадчивый голос: — Устал? В уголках губ измученного призрака появился намёк на улыбку, который заставил его язык исказить действительность: — Немного. Губы, не скрытые маской, растянулись в опасной улыбке и вторили дразнящему слову: — Немного? Даже до Пира Чистого Золота Советник Фан Синь не обладал хорошей репутацией во дворце. Его уважали, но из страха, и сторонились. Мало кто из прислуги или приезжей знати осмеливался подступиться к нему, однако все знали: Советник избегал пусто-светских разговоров и терпеть не мог глупые шутки. Его пальцы на мгновение сжали острый подбородок сильнее, а затем, как ни в чём не бывало, заставили Князя Демонов вновь подняться на ноги. — Тогда пойдём, тренировка ещё не закончена. В воцарившемся безмолвии он направился к письменному столу, обычно обделённому вниманием во время тренировок. За ним раздался тихий, неровный звук шагов — один провинившийся, но послушный ученик следовал за своим немногословным наставником. Встав лицом к лицу и остановившись, Се Лянь оглядел своего раскрасневшегося и запыхавшегося супруга. Его сердце почти сдавило от жалости, но в то же мгновение покрылось коркой удовлетворения. За свою жизнь он совершал много непристойных, непозволительных с точки зрения морали поступков, от которых у его бывших наставников ртом пошла бы кровь, а волосы встали дыбом. Его голос не дрогнул, когда он бесстрастным тоном дал указание, притворяясь развратным учителем. — Избавься от одежд и поставь руки на стол. Его щёки ни на оттенок не потемнели, когда шорох одежд и сбитое дыхание заполнили тишину зала, а он безмолвно стоял в стороне. Он без стыда опустился на колени перед своим обнажённым супругом, спрятав маску в удобстве широкого рукава. Его руки уверенными, наученными годами брака движениями раздвинули упругую белоснежную плоть, а язык погрузился в самое уязвимое место в человеческом теле. Его сердце дрогнуло от унижения лишь один раз — когда хриплые стоны «гэгэ» впервые сменились на жалкое «гоши». Но мгновение прошло, и стыд сменился извращённой, новой гранью удовольствия. Не все ипостаси любви были совершенными. В сплетении чувств могло найтись место грязи; желаниям и идеям, которые общество назвало бы грехом. Но это было в порядке вещей, пока не выходило за рамки уединения и случалось между людьми, объединёнными стремлением угодить себе и друг другу. Воспитанного вековыми обетами принцу было сложно принять подобное положение вещей на протяжении долгого времени. Однако в этом непростом пути к их личной истине его сопровождал самый преданный и надёжный последователь. Каждое заботливое и нежное наставление, слетевшее с уст Хуа Чэна в тепле их спальни, медленно, но верно привело к тому, что в один из самых обыкновенных, замечательных дней в браке над ним безбожно надругались в тренировочном зале. Его ласкали и брали, заставляя стоять на ногах, пока колени не подогнулись, а затем уронили на четвереньки и оттянули за волосы, используя растрёпанный хвост в качестве рычага. Его изводили и использовали, пока демонические силы совсем не иссякли, пока он не забыл собственное имя, взывая к своей любви, вознося молитвы своему богу и умоляя безжалостного наставника о пощаде… Пока над его ухом не послышалось мягкое «Хорошая работа, Сань Лан», в одночасье отпустившее его в бессознательность.