Хуаляни, алфавит

Была ранняя осень, спокойная прохладная ночь. Острый месяц уже высоко висел в небе, когда Хуа Чэн бросил кости и покинул Призрачный город, чтобы очутиться в небольшом храме на горе Тайцан. Его усталый взгляд нашёл Его Высочество, сидящего за свитками в слабом свете свечей, и тотчас загорелся. Его ждали. Пока Хуа Чэн подбирал слова, чтобы выразить свои чувства в отношении недолгой разлуки, Се Лянь провёл по демону спокойным взглядом и тихо, улыбаясь глазами, сказал: — Сань Лан, ты уже вернулся. Хуа Чэн в несколько шагов оказался подле небожителя и опустился на колени. — Уже? Гэгэ, уже началась пятая стража, я хотел бы вернуться раньше. Позволь мне… — он мягко взял руку своего прекрасного супруга, поднёс её к лицу и, не сводя взгляда с янтарных глаз, коснулся губами костяшек нефритовых пальцев. Се Лянь смотрел на него с безбрежным терпением. — Я скучал по тебе, гэгэ. Наклонив голову, Хуа Чэн оставил ещё один поцелуй на божественной руке. И ещё один. И ещё один. Затем по храму разнёсся негромкий, но уверенный и спокойный, как стоячая вода, голос: — Я тоже скучал по тебе, Сань Лан. Се Лянь поднял свободную руку, чтобы коснуться чернильной пряди длинных призрачных волос. Он намотал её на палец и задумчиво произнёс: — Что, если я хочу позаботиться о тебе сегодня вечером? Левый глаз Хуа Чэна слегка расширился, но ответ последовал без тени сомнения: — Всё, что захочет гэгэ, он получит. Губы Се Ляня тронула мягкая улыбка. Его глаза–полумесяцы опасно заблестели. — Но Сань Лан не прикасается ко мне, — добавил он с лёгким наклоном головы. — Хорошо, — незамедлительно ответил Хуа Чэн, чувствуя себя чересчур возбуждённым из-за возводимого над ним контроля. — Гэгэ должен делать всё так, как посчитает нужным. Се Лянь улыбнулся — ещё нежнее, ещё мягче — и, выпустив прядь волос, взял руку Хуа Чэна в обе свои. Его тёплые пальцы, шершавые от мозолей, принялись неторопливо разминать призрачную ладонь. Затем, сместившись немного ниже, провели отросшими ногтями по тонкой коже над гранью наруча. Хуа Чэн слабо вздрогнул, внимательно наблюдая за происходящим. С его губ сорвался тихий вздох, кончики заострённых ушей слегка потеплели. Хватило всего нескольких прикосновений, чтобы его завести. Он был таким очевидно, таким глубоко тоскующим, словно не видел своего бога последние сотни лет. Се Лянь принялся неторопливо снимать с Хуа Чэна украшения. Медленно стянул первое кольцо, аккуратно отложил его в сторону и растёр место на коже, где металл оставил покрасневший след — воистину, сила Непревзойдённого неизмерима. Затем последовало второе кольцо, за ним третье. Спустя время к ним добавились оба наруча и подвеска с колокольчиками. Князя Демонов раздевали, как одну из кукол избалованного принца, а он лишь безвольно поднялся за богом, когда тот потянул его за руки. Оказавшись лицом к лицу, Се Лянь положил ладони Хуа Чэну на щёки, слегка наклонил его голову и прижался поцелуем к прохладному лбу. Затем, осторожно отступив, обнял призрака за талию и спиной вперёд подвёл того к алтарю. Его негромкий голос коснулся заострённого уха: — Твои руки не касаются меня, да, Сань Лан? Хуа Чэн, наклонившись и уткнувшись лицом в жёсткий хлопок на белом плече, с ноткой обиды отозвался: — Этот призрак дал повод усомниться в себе? Действительно — его бледные руки безвольно висели вдоль тела. Се Лянь, хмыкнув, положил одну ладонь Хуа Чэну на поясницу, вторую — на затылок, — и бережно опустил его на алтарь. А затем принялся неторопливо его раздевать. В тот момент терпение Хуа Чэна и начало трещать по швам. К его чести стоит сказать, что он действительно мог справиться с задачей не распускать руки. Он мог сделать это и даже больше. Свиду он был спокоен, как кошка без когтей — да, его мягкое пузо подставлено ласкающей руке, — но внутри него, в скоплении меридиан жужжала нервная Ци, сгусток постыдных желаний как последствия слишком долгого пребывания в Призрачном городе, которые превращаются в демоническую игривость. Именно поэтому его руки были послушны и расслабленны, когда Се Лянь снимал верхнюю красную мантию, однако он не удержался и сжал бёдрами тело между своих ног. Ему пришлось приложить усилия, чтобы сдержать ухмылку, когда руки, раздевающие его, замерли на мгновение. Се Лянь отстранился, чтобы взглянуть на мужа непроницательным, изучающим взглядом. Хуа Чэн дёрнул уголком губ, демонстрируя пристальному взгляду один из насмешливых клыков. И тогда произошло то, что случилось — по храму пронёсся грохот. Грохот падения полных подношений тарелок и подставки для воскурения молитвенных благовоний. Хуа Чэна толкнули по алтарю с ошеломляющей силой бога боевых искусств. Воинственное тело навалилось на него сверху, придавливая к нефриту весом могущества и тяжестью поцелуя. Его Высочество редко проявлял такую страстную инициативу, но она была желанна, как глоток воды в знойный день, как сочное яблоко в годы острого голода. Строгое воспитание и многовековые обеты сделали его человеком крайности с одной невообразимо тяжёлой стороной весов: он был всепрощающ, нечеловечески лоялен, каким не бывает даже самый любящий отец, и бесконечно терпелив. Но когда его терпение обрывалось, о. Он превращался в совершенно другого человека: холодного бога войны, чьему мастерству не было равных, в самого азартного посетителя в Игорном доме, в человека, который напивается до такой степени, что начинает рассказывать истории из юности на весь Призрачный город, позволяя градоначальнику нести себя на руках. Он был тем, кто на невинное поддразнивание, которое становилось последней каплей, переполнившей стакан, превращался в такого страстного и беспощадного любовника, что его супруг начинал молить о пощаде до сотрясения небес. Губы, целующие его губы, зубы, кусающие мягкую плоть, язык, увлажняющий и усугубляющий жар — всё это слишком быстро свело Хуа Чэна с ума. А затем он почувствовал пальцы на своей шее и распахнул глаз, сквозь туман блаженства глядя на своего бога. Се Лянь перетёк с его губ на шею и вкрадчиво произнёс у самого уха: — Сань Лан должен сказать сейчас, если хочет остановиться. Хуа Чэн нервно вздохнул, замерев, как пойманный в удавку зверь. — Потому что потом ему придётся умолять бога, чтобы я остановился. Хуа Чэн отчаянно застонал, сжимая бёдра вокруг божественного тела в знак молчаливого поощрения. Где-то в его голове, в самой глубине сознания, звучал нежный, солнечный голос: «Я никогда бы не хотел причинить тебе боль. Пожалуйста, Сань Лан, скажи что угодно, и я остановлюсь», — но он был слишком погружён в туман наслаждения, чтобы обращать на него внимания. Его поглотила их маленькая игра — слуга, за шею прижатый к алтарю безжалостной рукой, и божество, нависающее над ним. Его штаны были позорно, очень унизительно тесны и сильно испачканы даже по ощущениям. — Всё, что может дать мне Его Высочество, — прохрипел он сквозь давление на горле, — я приму с величайшей честью. Он знал, что с ним собирались сделать за эти слова. Его желудок сжимался вместе с пальцами на шее от желания, от предвкушения быть использованным так, как это было нужно его богу. Се Лянь отстранился, нависнув над ним на одной вытянутой руке. Свет от ламп позади него затрепетал. Сквозь пелену, застилавшую его глаз от удушья, Хуа Чэн видел это. Волосы, каскадом застилающие его мир по обе стороны. Божественный силуэт в тёплом, прерывающемся свете за широкой спиной. Янтарные глаза, прожигающие его душу. В нём больше не было ничего звериного. Он не хотел сражаться, не хотел показывать зубы и когти. Он поджал хвост и обмяк, демонстрируя мягкое брюхо. А затем Его Высочество коброй склонился к нему, завладел губами, вовлекая в поцелуй и ослабляя давление на шее. От прилива воздуха Хуа Чэн задрожал, как кленовый лист на ветру. Возбуждение не просто щекотало низ живота — оно скручивало его органы жгутом каждый раз, когда рука сжималась на шее, а влажные, причмокивающие поцелуи обрушивались на его тело, словно его хотели поглотить целиком. Он задыхался, слишком остро чувствуя недостаток воздуха, позабыв, что мёртвым не нужно дышать. Его накрывала лёгкость, когда пальцы разжимались, а затем он задыхался в очередном поцелуе. Его мир сузился до руки на горле — сжимающейся и разжимающейся, как живое сердце. Его ощущение себя сузилось до удовольствия от прикосновений, которыми его одаривали. Его мысли занимали только звуки поцелуев, заставляющих его бескровную кожу пылать. Его руки вцепились в алтарь, царапая камень. Сильнее всего в жизни он хотел прикоснуться к своему богу, который был так близко к нему, который прикасался к нему, целовал его, прижимался к нему всем своим телом, который сказал ему «нет»… Хуа Чэн хотел быть послушным, самым послушным мальчиком для своего бога. Он хотел только знать, что смог ему услужить. Он умер бы ещё тысячи раз, чтобы увидеть мимолётное одобрение в его янтарных глазах и услышать похвалу в его добром голосе. Он держался изо всех сил, дрожа всей душой и телом, пока бог целовал его, а потом услышал этот благословляющий голос: — Ты можешь взяться за меня, малыш. Ты был хорошим мальчиком и теперь можешь прикоснуться. И он прикоснулся — прикоснулся к своему богу, притянул его к себе ещё ближе, со всем отчаянием вжимая в себя. И он распался на части, погружённый глубоко в воду. Над ним нависал его бог — прекрасный, сияющий и совершенный. Его взгляд был размыт, но сквозь слипшиеся ресницы он смотрел на него, на смысл своей жизни. Его бог нежно прикасался к нему, тёплыми, шершавыми от работы с мечом пальцами поглаживая его шею. Догорали поваленные на пол благовония, наполняя воздух тяжёлой и масленистой молитвой. В маленьком храме на отшибе деревни, под светом луны, бог, который обитал в этом храме, не ведал, что такое отдых, всю ночь уделяя своему самому верному последователю.