Хуаляни, алфавит

Се Лянь замечал все взгляды Хуа Чэна, направленные на него. Взгляды, полные спокойного восхищения и любви, похожей на горение бесконечных благовоний, дым от которых заполнял все лёгкие. Это было приятно. Это мягкой кистью трогало что-то в его сердце, что-то, от чего он давным-давно отвык и о чём уже не грезил вспомнить. Хуа Чэн смотрел на него так, будто Се Лянь никогда не падал и не опускался ниже преисподней, не очернял своё имя и всегда был Наследным Принцем, радующим богов. Это напоминало Се Ляню, кем он когда-то был и оставался бы, не случись череда неудач и подстроенных трагедий. А ещё это напоминало о том, кем он всегда будет оставаться в глазах своего супруга. Однако порой Хуа Чэн смотрел на него так даже во время неподходящих моментов. Например, во время работы в полях, когда Се Лянь был по колено в воде, в простой рабочей одежде, а из-за сильного солнца с него стекало семь потов. Или когда он возвращался домой после исполнения какой-нибудь молитвы, растрёпанный и весь в грязи, и его ещё долго приходилось отмывать и расчёсывать (с инициативы самого Хуа Чэна, разумеется). Или с утра, после длинной ночи, когда он просыпался и сонно нелепо моргал… Хуа Чэн всегда смотрел на него с благоговением и нежностью, с самой искренней любовью, которую только мог вложить в свой взгляд. И в один из дней Се Лянь решил, что даст ему это. Станет для него Богом, который заслуживает такого взгляда. Богом, которому должны поклоняться.

***

Однажды в одном из районов Призрачного города морские гули стали мутить воду и рушить находящиеся неподалёку от них постройки. Это было не слишком серьёзно, однако Хуа Чэн решил разобраться лично. — Ты собираешься устроить публичную казнь, не так ли? — будничным тоном спросил Се Лянь, не отрывая взгляда от свитка. Украшения Хуа Чэна позвякивали, пока он ходил по комнате и собирался. — Не думаю, что есть необходимость убивать их, гэгэ. Всё-таки они уже мёртвые, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Но ты прав, по смыслу действия это публичная казнь. Поэтому этот Сань Лан приносит свои извинения, ему нужно отлучиться на несколько дней. По завершении своего образа он посмотрел в зеркало и, удовлетворённо хмыкнув, подошёл к Се Ляню. — Хорошо, тебе не за что извиняться, — отозвался тот, задумчиво хмурясь от вычитываемой из свитка информации. — Гэгэ. На мягкий зов Се Лянь, отвлёкшись, моргнул и поднял голову: — Да, Сань Лан? Хуа Чэн наклонился, чтобы поцеловать его, и через несколько мгновений касания их губ отстранился. Се Лянь улыбнулся, глядя на него снизу вверх, и потянул за свисающий подол красной мантии, качая головой: — Позволь мне ещё раз поцеловать своего супруга, прежде чем он отправится по делам. Если бы он сказал «покинет меня на несколько дней», Хуа Чэн бы остался. Это было чем-то вроде принципа или даже инстинкта. Но так как Се Лянь умел подбирать слова, демон вновь склонился к нему и только лукаво улыбнулся: — Я могу остаться с гэгэ, если он этого попросит. Каким бы заманчивым ни было предложение, Се Лянь сорвал с его губ несколько поцелуев и, положив руки на плечи, отстранил от себя, напомнив, что градоначальника ждут в Призрачном городе. Хуа Чэн усмехнулся и, пообещав вернуться как можно раньше, покинул святилище. А Се Лянь, тут же отложив свиток и поднявшись со своего места, отправился в небесную столицу, чтобы забрать из дворца несколько торжественных ханьфу и украшений, которые дожидались своего часа долгие годы. Если Се Лянь не планировал становиться Небесным Императором, не значит, что он не собирался становиться Богом для своего самого верного последователя. Спуск Се Ляня с небес был удачным, он мягко приземлился на обе ноги и не сломал ни единой кости. Это было хорошим знаком. Вернувшись в святилище, Се Лянь разложил все вещи на кровати, рассмотрел их и, задумчиво нахмурившись, приложил два пальца к виску: «Инь Юй». Ему в тот же момент последовал сдержанный ответ: «Ваше Высочество. Что-то случилось?» Се Лянь поднял брови, расценивая, насколько его просьба серьёзная. Качнув головой, он ответил: «Нет. Хуа Чэн сейчас занят, верно?» «Верно. Мне передать градоначальнику, чтобы связался с вами, как освободится?» «Будь так добр». В сети духовного общения повисла тишина, Инь Юй покинул канал связи. Прошло всего несколько секунд, когда в голове Се Ляня вновь зазвучал голос: «Гэгэ?» Се Лянь улыбнулся. И всё же, опомнившись, он не смог не пожурить супруга: «Сань Лан, ты же занят». В духовной сети раздался смешок, после которого Хуа Чэн ответил: «Для тебя, гэгэ, я всегда свободен. Что случилось?» «Ничего», — Се Лянь не мог перестать улыбаться. — «У меня тоже появились дела, и я лишь хотел попросить, чтобы ты предупредил, в какой день вернёшься. Я планирую приготовить кое-что особенное». «Блюда гэгэ всегда особенные», — судя по голосу, Хуа Чэн тоже улыбался. На фоне совсем тихо раздавался звон Эмина. — «Конечно, я предупрежу о своём возвращении. Предпочёл бы встретить тебя дома, а не вытаскивать из рук небесных идиотов». «Чиновников, Сань Лан!» Хуа Чэн наверняка услышал его смешок, но всё же ответил: «Как скажешь, гэгэ». Они попрощались и покинули сеть духовного общения. Се Лянь убрал все вещи в сундук, чтобы они не занимали кровать, и решил на самом деле заняться делами. За последнее время у него как раз накопилось внушительное количество молитв. За разборками с мелкими, но юркими и быстро плодящимися, прямо как кролики, демонами, учиняющими безобразия в деревне Водяных Каштанов, прошло несколько дней. Днём четвёртого утра, когда храм только начал заливать солнечный свет, Се Лянь проснулся под мягкий голос Хуа Чэна, который морским приливом прозвучал в его голове: «…гэгэ? Гэгэ, доброе утро». Се Лянь, перевернувшись на бок и приложив пальцы к виску, расплылся в улыбке: «Сань Ла-а-ан, доброе утро. У тебя всё хорошо?» «Нет, потому что я проснулся без гэгэ. Зато гэгэ проснулся с моим голосом, поэтому всё стало немного лучше». Се Лянь рассмеялся. Он потёрся щекой о подушку Хуа Чэна и счастливо пробормотал: «Ты сегодня вернёшься?» Он не хотел отвлекать своего супруга от дел градоначальника, не хотел придавать своему голосу столько надежды, и всё же… Прошло всего три дня, а он уже соскучился. Голос Хуа Чэна, разбудивший его, стал приятной неожиданностью, однако Се Лянь задался вопросом, как когда-то смог прожить в ожидании целый год. Погружение в сон в объятьях Хуа Чэна было равносильным воздействию «Омовения», способного очистить сердце и успокоить разум, а пробуждение поднимало в груди тёплое солнце. Спать в одиночестве на их широкой кровати казалось Се Ляню неправильно. Восемьсот лет он пробыл в изгнании и в подавляющее большинство времени был один. Но любовь Хуа Чэна и его постоянное нахождение рядом порядком избаловали Се Ляня. Да. Он уже скучал. Хуа Чэн усмехнулся, его голос зазвучал глубоко и тянуче, как сладкий мёд: «Да, я вернусь сегодня, ближе к вечеру. Ты можешь поспать ещё немного, гэгэ». Да, Се Лянь мог бы поспать ещё немного, потому что расправился со всеми делами, но Хуа Чэн разбудил его ровно в тот момент, когда сон подходил к концу. Возможно, он знал принца слишком хорошо, однако сам Се Лянь ничего против не имел. Он только улыбнулся в бархат чужой подушки и промычал: «Мгм. Жду тебя». Короткий смех Князя Демонов закончился негромким «Рад слышать, гэгэ», после чего он покинул сеть духовного общения. А Се Лянь ещё немного повалялся в постели, повертелся в прохладных простынях, прогоняя остатки сонной неги, и поднялся. В монастыре не осталось воды, поэтому для омовения пришлось спуститься к реке к склону холма. Вернувшись в святилище, Се Лянь развесил выстиранные вещи на заднем дворе и снова отправился вниз, в деревню, чтобы прикупить продуктов для ужина. Он собирался приготовить рагу «Тысячи возвращений», и для этого ему не доставало белого редиса, немного зелени и некоторых душистых специй. Се Ляню нравилось готовить. Наверное, за всю его жизнь это было самое надёжное умение. Никто не мог есть приготовленные им блюда, зато в этом не было неожиданности, а с течением обстоятельств сам он был в этом плане крайне непривередлив. Теперь в его жизни был Хуа Чэн, который с удовольствием ел всё, приготовленное принцем, а потому это небольшое увлечение стало в разы приятнее. Се Лянь так был погружён в свои мысли, что готовка заняла у него несколько часов. Когда рагу было снято с огня, он наклеил на кастрюлю талисман, поддерживающий тепло, и отправился во внутреннюю часть монастыря, в спальню, к сундуку с одеждой. Се Лянь долго думал, что для него значил образ «бога». Он так давно вознёсся, что за прошедшие года воспоминания почти вымылись из его головы, и тогда он решил обратиться к самому надёжному источнику — пещере Десяти тысяч божеств. Разве могло быть ещё более подходящее место, чем мастерская его самого преданного последователя? В пещере было развешено несчислимое количество исписанных гобеленов. На большинстве был изображён Се Лянь в разных своих проявлениях — как Наследный Принц, как низвергнутое божество, как скромный монах. Но на некоторых, которых, на самом деле, было намного больше, чем «несколько», был изображён Он. Бог войны, увенчанный короной из цветов. Наследный Принц, вознёсшийся с мечом в одной руке и с цветком — в другой. Это было именно то, что Се Лянь искал. Это стало напоминанием того, в каком виде он должен встретить своего любимого супруга. Встретить Хуа Чэна, который никогда не забывал, каким Се Лянь был до своего первого низвержения. Облачаться в шёлковые одежды для Се Ляня было немного волнительно, однако с каждым слоем ткани к нему приходило всё больше спокойствия. Постепенно он вспоминал, каково это. Водружая на свои аккуратно собранные волосы золотую корону, Се Лянь сказал сам себе, что встретит Хуа Чэна настоящим богом. Богом, которого он заслужил.

***

— Гэгэ, я дома. Се Лянь знал. Ему было известно об этом намного заранее, когда неторопливые шаги коснулись первых каменных плит, которыми была выложена дорога к монастырю. Казалось, Хуа Чэну нравилось приходить вот так — наслаждаясь видом небольшого монастыря на холме и растягивая момент своего возвращения. Совсем немного, просто чтобы его прочувствовать. Но Се Лянь не отозвался. Он сдержанно вздохнул и, расправив плечи, свёл лопатки, будто между ними приложили небольшой раскалённый уголь. Походка Хуа Чэна была расслабленной. Он шёл к свету свечей, горящих во внутренней части монастыря. — Гэгэ? Ох… — его шаги замерли на пороге. — Прошу прощения, Ваше Высочество, — и Хуа Чэн тут же включился в игру. Се Лянь взглянул на него из-под полуприкрытых век и одарил своей снисходительной улыбкой. Он провёл взглядом по всему красному силуэту и, остановившись на уровне глаз, позволил бровям сделать незначительное движение вверх. Хуа Чэн без лишних слов двинулся к алтарю. На улице стемнело, и монастырь освещали только свечи, расставленные по всему помещению. Тени от их огней слегка подрагивали, воздух пропитал запах воска. Хуа Чэн неторопливо, в чём читалось неприкрытое почтение, подошёл к алтарю и взялся за благовония, принявшись разжигать их вокруг восседающего на месте собственной статуи Се Ляня. Его движения были плавными, а взгляд, поднятый к глазам Бога, был томным, полный плескающегося в чёрной радужке огня и в то же время штиля восхищения. Благоговение сделало Хуа Чэна податливым и тихим, на его губах застыла блаженная улыбка. Се Лянь смотрел на него сверху вниз и глубоко дышал, не размыкая лопаток. Атмосфера казалась интимнее, чем при обычном поклонении. Закончив с благовониями, Хуа Чэн выпрямился, встретил взгляд Се Ляня с присущей ему любовью. Его подведённый глаз был расслабленно и едва заметно приоткрыт, ресницы подрагивали. Он был спокоен и в то же время взволнован. Се Лянь, смиряя его спокойным взглядом, был уверен, что слышит медленное биение мёртвого сердца, а потому ласково прищурил глаза. Он был богом войны, олицетворяющим милосердие. И он был благосклонен к своему дорогому верующему. Хуа Чэн стоял напротив него, слегка разомкнув губы. Се Лянь был также уверен, что, поднеся руку к его лицу, почувствовал бы на своей ладони призрачное дыхание. Он знал, что улыбка, застывшая на его губах, была один в один такой же, как у громадной статуи, высеченной из камня Медной печи. При мысли об этом Се Лянь довольно сомкнул веки. Поклонение сделало Хуа Чэна тщательным, почти осторожным в своём уважении, как если бы он работал с драгоценным камнем, как с прахом, который позже поднесёт Его Высочеству в качестве скромного пожертвования. Его движение вниз было плавным, бесшумным. Голос полился как плавленное золото: — Ваше Высочество, — томно, с отголоском положительного волнения. Хуа Чэн был единственным, чья коленопреклонная поза вызывала у Се Ляня трепет под рёбрами. Его тёмный взгляд снизу вверх источал покорность, от которой спина Се Ляня держалась прямой, как если бы к ней прикрепили деревянную балку, и вожделение, от которого место между сведённых лопаток жгло, а покалывание поднималось по позвоночнику к самому затылку. — Этот никчёмный последователь находит высшим благом такое положение, — будто прочитав мысли, сказал Хуа Чэн, медленно щуря глаз в жесте удовольствия. Се Лянь поднял руку со своего колена и, положив указательный палец под острый подбородок демона, плавно поднял его голову выше и долго, задумчиво смотрел в широкий зрачок, прежде чем разомкнуть губы: — Не смей так отзываться о моих верующих. Он был милосерден, но в этот момент серьёзен и почти суров. Длинные ресницы Хуа Чэна восхищённо затрепетали. Глубокий, божественный голос продолжал разноситься по небольшому храму: — Этот Бог никогда не сомневался в своём самом верном последователе. Се Лянь не сдерживал свою духовную энергию, её теперь было в избытке, а потому его кожа источала золотое свечение. Точно таким же золотом было вышито его белое ханьфу. Это было красиво. Се Лянь видел себя в зеркале, а ещё не мог не заметить, как Хуа Чэн завороженно смотрит на открытые участки его кожи. — Опусти голову, — сказал он ровно, ведя пальцем с подбородка по скуле и в конечном итоге запуская все пять в густые чёрные, как смоль, волосы на затылке. Хуа Чэн, как легкоплавкий металл, склонил голову под мягким прикосновением тёплой руки. Его лоб коснулся колена Се Ляня, спрятанного под слои полупрозрачного шёлка. Се Лянь гладил подставленный затылок, перебирал небрежно уложенные волосы, довольствуясь видом того, как дыхание Хуа Чэна колыхало газовую ткань его нижних одежд. — Этот… Верующий, — Хуа Чэн, оговорившись, сглотнул, и вина сорвалась с его губ очередным неровным вздохом, — приносит свои извинения. Се Лянь вторил его вздоху своим, надеясь, что расправленные плечи этого не выдадут. — Хорошо, — ответил он ласково и в то же время слегка отстранённо. Подождав немного, провёл пальцами за заострённым ухом и, уложив ладонь на прохладную щёку, лёгким поглаживанием направил наверх. — Будь смелее. Это был приказ, похожий на наставление. Или просьба, похожая на обязательство. Хуа Чэн в любом случае поднял голову, укладывая подбородок на подставленное колено, а его рука, свисающая к полу, ожила и медленно сдвинула в сторону подол длинного, закрывающего ноги ханьфу. Прохладные пальцы коснулись подъёма стопы, мягкие подушечки погладили взад-вперёд и двинулись к щиколотке, потирая выступающую косточку. Се Лянь одобрительно сощурился, улыбаясь уголками приоткрытых губ: — Продолжай. Подбородок Хуа Чэна всё ещё покоился на его колене, пока пальцы, кружа и потирая нежную кожу, поднимались то выше, почти достигая колена, то спускались ниже, касаясь уязвимого изгиба на подошве стопы. — Всё, что пожелает Ваше Высочество. Се Лянь прикрыл глаза и позволил пальцам на ноге слегка поджаться, рукой поощряя действия Хуа Чэна ненавязчивым, каким-то даже медитативным поглаживанием по голове. Вторя движению пальцев в своих волосах, Хуа Чэн покачивал головой, потираясь о колено подбородком и иногда укладывая на него щёку. Это было похоже на томление рагу на медленном огне. Когда овощи уже готовы, они потеряли свой хруст и сделались мягкими, но кастрюля всё ещё над огнём, пока кусочки мяса, плавающие в кипящем соусе, не станут настолько нежными, что будут распадаться на волокна во рту. Сок из говядины давно выступил, от кипения появился пар, и аромат рагу заполнил всё помещение. Сжав волосы на затылке Хуа Чэна и опустив его голову, Се Лянь потребовал: — Смелее. И… Властный тон прервался вздохом. Хуа Чэн прижался к колену, закрытому тканью, губами. Се Лянь увидел, как в белом шёлке потонула лисья улыбка. — Вашему Высочеству не стоит переживать, — сказал Хуа Чэн успокаивающим, преданным тоном. — Этот последователь останется на коленях до тех пор, пока не удовлетворит своего бога. — Я никогда в тебе не сомневался, — ответил Се Лянь, взъерошивая его волосы, как если бы хвалил ребёнка, но следом сжал их у корней, напоминая: — Но не отвлекайся. Колено Хуа Чэна, на которое демон опирался, дрогнуло, его заострённые уши слегка покраснели и покорно опустились; он продолжил покрывать колено бога поцелуями через тонкую ткань, самозабвенно поглаживая лодыжку и расслабленную голень. Поцелуи Хуа Чэна чередовались с негромким, исчезающем в шёлке и золоте ханьфу «Ваше Высочество». От лелейного голоса по спине Се Ляня бежали мурашки, но он не двигался, позволяя Хуа Чэну продолжать свой акт поклонения. Боготворяющий шёпот Хуа Чэна был для принца чарующим, прикосновения его руки были похожи на призрачный шлейф серебристых бабочек, и это распускало на лоскуты самоконтроль Се Ляня, однако он продолжал массировать чужой затылок. Се Лянь был зависим от этого поклонения не меньше, чем сам Хуа Чэн. Он был погружён в образ Бога так сильно, что не смог бы даже при желании дёрнуть голову Хуа Чэна на себя, или поднять его на свои колени, или опуститься перед ним, к нему. Вместо всего этого он был прикован к алтарю регалиями на своей голове, испускал тихие вздохи и одобрительно поглаживал своего последователя по голове, благословляя продолжать. Хуа Чэн же был не сдержан, но послушен. Он не дразнил своего бога, а озорство в его глазу, как только зарождалось, в мгновение смывалось туманом преисполнившегося в своём благоговении верующего, улыбка стиралась о шёпот молитвы и восхваления Его Высочества. Благовония догорели, но дым от них всё ещё стоял в воздухе. Он тяжело оседал в лёгких, смешиваясь с восковой нотой. Некоторые из свечей уже потухли. Свободную руку Се Лянь завёл за спину, опираясь на алтарь, второй потянул Хуа Чэна за волосы и произнёс: — Поднимайся, ты достаточно постарался. Хуа Чэн поднял голову, но лишь для того, чтобы уложить подбородок на колено, на место, где ткань была измята его поцелуями, и подарить богу ласковую, опасную в своём повиновении улыбку: — Конечно, Ваше Высочество, — его голос был сладким и тянучим; на него могли бы слететься настоящие бабочки, если бы на улице не стоял глубокий вечер. — Но прежде я попрошу лишь об одном. Се Лянь знал этот взгляд, эту интонацию. Если бы он не притворялся Богом, тем, кого нужно было восхвалять, он бы зарделся, смешанно закашливаясь. Но в этот вечер у него была определённая роль. Поэтому он лишь двинул стопой, заключённой в некрепкую хватку прохладной руки, и заинтересованно вопросил: — И о чём же? Глаз Хуа Чэна горел. Его голос, глубокий, приправленный улыбкой, обволакивал сознание: — Вновь зажечь благовония. Лишь усилием воли подобием Божьего Се Лянь удержался оттого, чтобы натянуть на кулак густые, свисающие к его ногам волосы, в которые так доверчиво позволили вплестись источающим божественный свет пальцам. От лёгкого покачивания головы камни, стекающие с короны золотым дождём, столкнулись друг с другом негромким перезвоном, который разнёсся по храму слоистым грозовым шёпотом. Как только дождь стих, Се Лянь расслабил хватку в чёрных волосах, отпуская Хуа Чэна, отпуская своего верующего, чтобы тот занялся возжиганием благовоний в его честь. Вместе с тлением палочек благовоний Се Лянь чувствовал, как что-то под его рёбрами тлеет точно так же. Медленно, опьяняя ароматическим дымом. Се Лянь немного наклонился к вновь опустившемуся на колено Хуа Чэну и, положив ладонь ему на щёку, задумчиво спросил: — Сколько благовоний ты сжёг для меня? Хуа Чэн явно не ожидал такого вопроса, в миг потеряв игривость, растущую в прищуре его глубокого чёрного глаза. Заговорив, он прозвучал так, будто дать ответ на этот вопрос было высшей заслугой: — Даже при большом желании я не смог бы сосчитать, — его голос звучал настолько искренне, что почти уязвимо. Однако сделался тихим и даже несколько поникшим, когда он продолжил: — Этого в любом случае было слишком мало для Вашего Высочества. Се Лянь почувствовал, как его брови дрогнули, а губы почти сложились в неосторожные, выбивающиеся из его роли слова. Подавив ненужную сейчас эмоцию, он одарил своего верующего снисходительной улыбкой: — Я знаю, ты всегда делал всё на благо этого Бога, — говорить о себе почтительно в третьем лице было непривычно, удивительно приятно. Но Се Лянь продолжал серьёзно: — Поэтому перестань заниматься уничижением и скажи, чего ты хочешь от меня. Хуа Чэн, голова которого покорно покоилась на покрытом императорским ханьфу колене, вполголоса, но уверенно отозвался: — Всё, что даст Его Высочество, я приму как самую ценную награду. Се Лянь покачал головой: — Тебе известно, что это не тот ответ, которого я ждал. Взгляд Хуа Чэна, немного поплывший в тумане подчинения, приобрёл некоторую ясность. Его губы сложились в такую улыбку, будто следующие его слова были прописной истиной: — Конечно, я знаю. Но моя преданность не требует чего-то взамен. Конечно, Хуа Чэн никогда не требовал чего-то взамен. От внезапного осознания Се Лянь прикусил внутреннюю сторону щеки, продолжая слушать. — Когда я был беспомощным мальчишкой, бесполезным солдатом или безымянным призраком… Кем бы я ни был, Ваше Высочество всегда оставались для меня путеводной звездой. И я не мог грезить ни о чём, кроме как… Хуа Чэн плавно замолчал, прижимаясь щекой к колену Се Ляня и прикрывая тревожно дрожащее веко. Одна его рука свисала к полу, вторая, как будто это было её главное предназначение, массировала божественную стопу. После недолгого молчания Се Лянь решил мягко, слишком мягко даже для бога милосердия, подтолкнуть: — Кроме как о чём? Прохладные нежные пальцы продолжали гладить подошву его ноги, которая уже приятно ныла от уделённого ей внимания. Остальной Хуа Чэн, сконцентрировавшись на прикосновении своего лба к благосклонно подставленному колену, на том, чтобы потереться о скользкий шёлк, забормотал: — О, мой Бог… Разве мог я грезить о чём-то ещё, кроме как не о тебе? О. Се Лянь порывисто вздохнул: — Тогда чего же ты ждёшь, если я сижу прямо перед тобой? Это было резче, чем предполагал образ. Это было не терпеливо и совсем не сдержанно, как подобало настоящему божеству. Но Се Лянь уже не думал об этом. Он и так был Богом. С образом или без. Он был изгнан и вознёсся снова. Дважды. Разве после этого он не мог отдаться своему самому верному последователю, тому, кто всегда в него верил? Кажется, Хуа Чэн тоже это понял. А когда дело касалось Его Высочества, ему, как правило, не нужно было повторять дважды. Белые струящиеся одеяния наконец были подняты более неприличным образом, а узоры, вышитые золотом, почти слились с кожей Се Ляня, который в нетерпении внезапно высвободил слишком много духовной энергии. Ладонь Хуа Чэна, скользнувшая по оголившемуся бедру, уняла режущее глаз божественное сияние. — Ваше Высочество, — восхищённо выдохнул он, заканчивая фразу мелькнувшим по клыкам языком. Хуа Чэн сидел между разведённых отливающих золотом ног, которых прикрывало тонкое исподнее, и гладил гладкую, мерцающую кожу. И он всё ещё был на коленях. А рука Се Ляня снова улеглась на его взлохмаченную макушку. Произошло такое незначительное перемещение, а внутри Се Ляня всё заклокотало. Это всё ещё было похоже на поклонение. Это и было поклонением. Богослужение единственного человека, которому Се Лянь позволил бы опуститься перед собой на колени. Руки Хуа Чэна всё ещё были блуждающими, неторопливыми. Он улыбался, прижимаясь щекой к золотому бедру и растягивая момент. Он даже не дразнился, скорее, на самом деле… Но Се Лянь больше не мог. Догорали повторно зажжённые благовония. У него кружилась голова и вспотели виски. Пальцы инстинктивно сжали покоящиеся в ладони волосы. — Сейчас, Ваше Высочество, — заверил его Хуа Чэн, усмехнувшись. Его рука подцепила край исподнего, скрывающего ноги до середины бедра, которое немного задралось и теперь оголяло чуть больше задуманного. Князь Демонов нагревался, его пальцы стали теплее, чем пару минут назад. Но они всё ещё были холодными на контрасте с жидким золотом, в которое превращался Се Лянь, всё больше отклоняясь к алтарю. Ещё немного, и он снесёт подставки для благовоний. С другой стороны, кто мог помешать ему? Это были Его благовония. Он был Богом, ради которого тлели небольшие огни в этом храме. И единственный последователь, который мог сейчас что-то сделать, сидел между ног божества, освобождая его от мешающего исподнего. Подставки с благовониями с грохотом упали на деревянный пол. Они продолжали тлеть, разнося по храму свой почтительный дым. В этот раз пожара не будет. Се Лянь больше не дух поветрия, не бог неудач. В этот вечер, любимый своим самым преданным последователем, он был Его Высочеством Наследным Принцем, Богом войны в короне из цветов. Даже если его корона была сделана из золота и в ней не было ни намёка на цветы. По стоимости она была драгоценной, но потеряла даже малейший смысл, когда была отброшена на пол, к ранее сваленным благовониям. Опрокинутый на алтарь и погружённый в тепло гостеприимно раскрытого рта, Се Лянь тяжело дышал, жмуря глаза от удовольствия. Его нос забивал запах плавленного воска и дыма благовоний, это была знакомая смесь, но внезапно в неё добавилась нота чего-то ещё. Что-то сладкое и свежее, как глоток горного воздуха. Лёгкие в восторге широко раскрылись, пытаясь вобрать в себя эту сладость, пока внизу живота скручивался клубок огня от усердной работы длинного языка Хуа Чэна. Больше не опираясь рукой на алтарь и не зная, за что ухватиться, Се Лянь протянул её вверх, туда, откуда доносился нежный аромат. Его пальцы наткнулись на что-то мягкое в волосах. Что-то гладкое и легко мнущееся, окольцовывающее его голову, как венок. Ох… — Сань Лан, они же, ах , завянут… Хуа Чэн сделал длинное, круговое движение языком, прежде чем ненадолго отстраниться и в этой паузе усмехнуться: — Ваше Высочество, можете не волноваться по этому поводу, — и склонился обратно, довольно мыча оттого, как пальцы требовательно сжались на его затылке. И Се Лянь действительно больше не волновался. Корона из цветов, подчёркивающая его божественный лик, не увяла даже после того, как благовония зажглись в пятый или шестой раз.

***

Последняя свеча давно догорела и потухла. Всё помещение храма освещало слабое свечение золотой кожи Се Ляня. Он был измотан. У него оставалось совсем немного духовных сил. Хуа Чэн нависал над ним, преданно держа за руки, прижимая их к тёплому камню алтаря. Он так же преданно был внутри своего бога, согревая его. Он так же преданно целовал его горящие от бесконечных поцелуев губы, чтобы поддерживать достаточный для божественного сияния уровень духовных сил. Хуа Чэн был таким… таким хорошим последователем. Се Лянь не хотел оставаться в темноте.

***

Се Лянь, успокоившийся, лежал на прохладной груди демона, хотя ему всё ещё было жарко. Он уместил лицо в сгиб бледного плеча и шеи, где было несколько розовых отметин, которых демоническая регенерация обходила стороной. Хуа Чэн лениво гладил его разметавшиеся по спине волосы, изредка оставляя среди прядей нежные цветы. Он звучал довольно, когда, уложив ладонь между расслабленных лопаток своего бога, спросил: — И почему гэгэ решил встретить меня в подобном облике? Се Лянь не спешил отвечать, пряча нагревающееся лицо в прохладе чужой шеи. Хуа Чэн не прекращал его гладить, спокойно, размеренно, немного играясь с духовной энергией, чтобы вызвать под своими пальцами небольшое свечение. — Гэгэ нет нужды предаваться стандартам божественного образа, — сказал он спустя некоторый промежуток времени. Его голос звучал отвлечённо и в то же время серьёзно. — Этот Сань Лан всегда будет самым верным последователем Его Высочества, независимо оттого, в какие одеяния ему захочется облачиться. Для меня любой твой вид — самое прекрасное из всего, что я видел. Се Лянь не нашёлся, что на это ответить. Хотя он, разумеется, с самого начала вечера всё понял. Их длинная прелюдия была лишь небольшой игрой, облачением того, что ежедневно происходит на самом деле. Потому что сама близость… Была примерно такой же, какой была всегда. И это было великолепно. Се Лянь фыркнул в бледную шею и, не удержавшись, зевнул. Его глаза слипались. Хуа Чэн негромко усмехнулся. — Пора спать, не так ли, Ваше Высочество? Между их телами всё ещё было липко, одежды были испачканы… шёлковую ткань нужно было застирать, чтобы её не пришлось выбрасывать, она ведь была такой хорошей… А все цветы, разбросанные по смятым простыням… Се Лянь неохотно зашевелился и вздохнул, но, прежде чем успел что-либо сказать, Хуа Чэн мягко прервал его: — Отдыхай, гэгэ. Я обо всём позабочусь. Божественное свечение, наконец, полностью исчезло. В спальне стало совсем темно. Се Лянь прикрыл глаза и погрузился в сладкую негу сна, не сомневаясь, что на Хуа Чэна можно положиться.