Хуаляни, алфавит

С малых лет Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ обучался у большого числа наставников. Они учили его арифметике, истории Китая, каллиграфии и многому другому, что могло бы в будущем пригодиться успешному правителю. Все учителя гордились успехами юного принца, однако была дисциплина, которая нравилась ему более других. Несмотря на характер Его Высочества, из-за которого его порой без злобы называли маленькой принцессой, более всего ему полюбились боевые искусства. Нередко наставники по каллиграфии или этике искали по дворцу не явившегося на занятия принца, пока тот прятался в арсенале государя. Когда, спустя часы, в оружейную наконец попадал кто-нибудь из учителей или слуг и отчитывал Его Высочество за пропущенный урок, тот послушно опускал голову и извинялся, как полагается примерному ученику, а затем возвращался в зал, чтобы в качестве наказания переписать трактат о надлежащем поведении. Однако никто не мог ничего поделать с блестящими глазами принца, когда тот украдкой бросал взгляды на экземпляры оружейной, думая, что никто на него не смотрит. С тех пор прошло уж слишком много лет, чтобы вспоминать об этом, и всё же некоторые вещи, пройдя испытание времени, остались прежними. Ещё глубже, чем мастерство каллиграфии, у Его Высочества укоренилась любовь к сражениям, больше спаррингам, чем кровопролитным боям, и к оружию, блеск которого он не забывал даже в самые трудные времена. Арсенал Хуа Чэна ни в какое сравнение не шёл с оружейной, которой в свои лучшие времена могло похвастаться Сяньлэ. В нём было столько разнообразного оружия, что Се Лянь, как только едва прошёл стыд за устроенный в Доме Блаженства пожар, с часа дракона до часа петуха мог рассказывать про каждый меч, о котором когда-либо слышал, и каждый раз останавливался, чтобы поцеловать Хуа Чэна, когда замечал оружие, находящееся в завидном состоянии, словно его выковали прошедшей ночью, хотя оно было заложено принцем далёкие столетия назад. Богу Войны, который и яблоневой ветвью мог одержать победу над тридцатью тремя небожителями, крайне повезло связать узы с Князем Демонов. Потому что Собиратель цветов под кровавым дождём был не только самым преданным и любящим мужем, но и самым талантливым мастером боевых искусств, чьи навыки владения различным оружием оттачивались на протяжении долгих кровопролитных веков. Хуа Чэн владел разными видами оружия: от просто деревянного шеста до искрящейся фиолетовыми молниями плети, не говоря уже о легендарном ятагане Эмине. Это всегда восхищало принца, и он никогда не скупился на похвалу в конце их каждого спарринга, а демон, сдержанно улыбаясь и слегка задыхаясь, с достоинством её принимал: — У меня был лучший наставник. Се Лянь в ответ всегда ухмылялся и протягивал руку, чтобы поднять своего бесстыжего супруга с земли, или окончательно валил его на землю, смеясь и прижимаясь к его прохладной коже всем телом, потому что Хуа Чэн всегда оказывался на коленях, даже когда побеждал. Принцу искренне нравились все их спарринги. Оружие, которому он мог уделять бесконечные часы, в умелых руках Хуа Чэна полюбилось ему невероятно. Он ждал их каждого тренировочного боя сильнее, чем собственный день рождения! И хотя Князь Демонов всегда недовольно ворчал на подобные заявления, он никогда не отказывал Его Высочеству в скрещивании клинков. Кроме прочего, Се Лянь обожал естественную силу своего мужа, не отягощенную металлом и отполированную исключительно его сдержанностью и выносливостью. Он помнил каждый их рукопашный бой, как грёзы наяву. Хуа Чэн всегда изнывал после них. Потому что он всегда упорствовал и никогда не занимался растяжкой вместе с Се Лянем, предпочитая после их спарринга отлёживаться на любой горизонтальной плоскости, пока из его хладного тела выходил пар. А затем ему нравилось — разумеется, ему это нравилось, других причин попросту не было — сразу после омовения падать лицом в подушку и затягивать умирающим голосом песню о нестерпимых страданиях, пока принц не усаживался на него сверху, не задирал его ночную рубашку и не принимался разминать его ноющие мышцы своими беспощадными руками. Так случилось и в этот раз. По Дому Блаженства, в самой его глубине, по спальне разносился заунывный голос: — Так и суждено этому несчастному демону превратиться в каменное изваяние… Се Лянь прекратил вытирать волосы, отложил полотенце и с улыбкой, полной веселья, подошёл к своему супругу: — Ах, как же Хуа Чэну не повезло. Его муж такой жестокий. И прежде чем демон успел приподняться и возмутиться, принц оседлал его бедра, усевшись всем весом, и прижал Хуа Чэна к постели. Тот резко вздохнул: — Гэгэ! Се Лянь рассмеялся и без лишних слов стянул ночную рубашку с Хуа Чэна. Его глазам предстала прекрасная гладкая кожа белее снега, с одним чернильным пятном над левой лопаткой и вторым — под ней. Под тихие вздохи своего супруга принц лёгкими поцелуями одарил так любимые им родинки и провёл сухими ладонями по спине. — Могу я попросить высокоуважаемого господина передать мне масло? — с преувеличенной торжественностью попросил он спустя несколько секунд, пока завязывал волосы, чтобы те не мешали. Плечи Хуа Чэна слабо задрожали, однако он не произнёс ни слова, уткнувшись лицом в подушку. Вместо ответа к принцу подлетели две призрачные бабочки, которые принесли с собой глиняный горшочек с душистым маслом. Се Лянь мягко им улыбнулся: — Очень любезно с вашей стороны. Демон что-то неразборчиво пробурчал в подушку, а бабочки ещё покружили вокруг лица принца, заставляя того счастливо смеяться и хвалить их, после чего взлетели к красному балдахину и остались на нём крохотными пятнами света. Иногда, в редкие ночи, когда Его Высочеству снились кошмары о днях минувших, Хуа Чэн обнимал его, и, пока его тихий голос звучал в спальне успокаивающим шёпотом, в темноте появлялись несколько бабочек, которые окончательно рассеивали остатки печальных снов. Се Лянь позволил лишь на пару мгновений появиться грустной улыбке на его лице, после чего опустил взгляд на распластанного под собой Хуа Чэна и фыркнул. Его глаза заблестели от озорства, когда он откупорил глиняный бочонок и тонкой струйкой принялся поливать спину демона маслом, отчего тот слабо задрожал. — Гэгэ снова забавляется засчёт этого бедного мужа, — пробормотал Хуа Чэн голосом, намного более довольным, чем должны были быть произнесены подобные слова. Это наполнило грудь Се Ляня теплом, словно солнце осветило его изнутри, и он снова хихикнул, совсем неэлегантно и нелепо, не в силах ничего с собой поделать. Тем временем масло, которое он разливал по спине Хуа Чэна, скопилось между лопаток и медленно потекло вниз, грозясь испачкать штаны, поэтому принц вздохнул, поспешно закрыл горшочек, отложил его в сторону и приложил раскрытые ладони к пояснице, большим пальцем ловя блестящую каплю в последний момент. Тут же, не медля ни секунды, его ладони провели путь до самого верха, распределяя масло по острым лопаткам и выпирающим буграм позвоночника на шее. Хуа Чэн тихо вздохнул и опустил плечи, открывая больший доступ к мышцам, которые были напряжёнными даже в обычное время, без спаррингов. Об этом мало кто знал, но дело было в том, что Ужас небес, Собиратель цветов под кровавым дождём, Великий демон из тройки Непревзойдённых имел привычку… Горбиться. Он не позволял себе подобного во время сражений, когда нужно было держать стойку с раскрытой грудью и подвижным плечевым поясом, или в иные моменты, когда он вёл себя со всей вальяжностью и невербальной свободой, которые соответствовали его статусу. Однако он горбился в остальное время, когда ответственность за Призрачный город опускалась на его плечи, заставляя Князя Демонов устало склоняться над письменным столом в рабочем кабинете. Или из-за старой привычки, связанной с высоким ростом: былой скованности в одежде, не подходящей по размеру долговязому солдату, или постоянных попыток занять меньше места, чем он должен был. Се Лянь, когда заметил эту черту у своего мужа, был так удивлён, что поначалу не мог в это поверить. Однако со временем, наблюдая за Хуа Чэном и тем, как тот всё больше расслабляется в его присутствии и позволяет некоторым своим несовершенствам показаться на свет, принц почувствовал, что его сердце стало ещё мягче по отношению к этому мужчине. Это казалось невозможным, но принц чувствовал, что влюбился ещё сильнее. Поэтому массаж Се Лянь начал именно с зоны шеи. Его пальцы глубоко погрузились в натянутые мышцы, и Хуа Чэн застонал в ответ — звук скорее болезненный, чем приятный. Невольно брови принца надломились, придав его лицу жалостливое выражение, и он принялся ворковать: — Мой бедный, несчастный Сань Лан. Этот гэгэ пренебрегал тобой и так давно не делал тебе массаж. Однако его руки оставались безжалостными, продолжая разминать каждую натянутую мышцу, пока звуки, которые издавал Хуа Чэн, из страдающего мычания не превратились в глухие, тихие вздохи, а его плечи не поникли, позволив принцу переместиться на массаж рук. Се Лянь взял сначала одну, провёл по всем перекатам мышц и вытянул её вверх, до тихого хруста и слабого вздоха под собой, размял каждый палец и помассировал ладонь в самом центре скопления нервных окончаний. А затем он осторожно согнул безвольную руку в локте и поцеловал ладонь в том месте, где кожа слегка покраснела от давления — расслабленные пальцы Хуа Чэна тут же ожили и погладили его покрытыми маслом подушечками под подбородком. — Гэгэ, — вздохнул вдруг Хуа Чэн. Се Лянь улыбнулся и потёрся щекой о мягкую ладонь, совсем не заботясь о масле, которое попадало на кожу. — Да, Сань Лан? В ответ демон ничего не ответил и только усмехнулся. Принц тоже фыркнул и ещё раз поцеловал его раскрытую ладонь, после чего медленно выпрямил по-прежнему безвольную руку и уложил её на подушку. Затем он принялся за вторую и проделал с ней тоже самое, разве что дополнительно задержавшись на растирании мышц, увенчанных чернилами. Се Лянь так привык видеть в этих безобразных персонажах своё имя, что однажды, разбирая небесные свитки, не смог распознать адресата одного из писем — на нём каллиграфическим почерком был написан его собственный фамильный знак. Каждый раз, смотря на это свидетельство воистину детской, но по-настоящему глубокой преданности, Се Лянь испытывал столько нежности к своему мужу, что иногда подумывал ответить ему тем же — в конце концов, на его теле уже когда-то были несводимые следы и он хотел бы оставить воспоминания только о имени своего супруга. Однако в этот раз принц решил оставить мысль о татуировке до лучших времён и сосредоточился на настоящем. К этому моменту его руки перешли с плеч на острые лопатки, перебирая пальцами каждый узел, который им удавалось найти. Кожа Князя Демонов блестела и краснела под его прикосновениями, а сам Хуа Чэн испускал всё более умиротворённые звуки, постепенно превращаясь в мягкую и тёплую рисовую кашу. Се Ляню доводилось видеть Хуа Чэна в бою — ужасающее, будоражащее его душу восхищением зрелище, — и он периодически наблюдал, каким бесстрастным, насмешливым и неприступным был Князь Демонов перед своими поданными и, тем более, небесами. Се Лянь знал, какими безжалостными и смертоносными могли быть руки его супруга и даже несколько раз слышал, каким громогласным, подобно расколу небес в грозу, или шипящим, словно ядовитая змея, был его голос. Он знал, какой на самом деле силой обладал Хуа Чэн, не за пустые заслуги получивший ранг Непревзойдённого, и именно поэтому для него было так ценно держать в руках эту мягкую, нежную сердцевину своего Сань Лана, которая позволяла себе выйти наружу исключительно в их уединении. Наклонившись вперёд, Се Лянь вновь поцеловал Хуа Чэна в спину, между его расслабленно раскинутых выпирающих лопаток. Кожа под его губами была тёплой от массажа и бархатистой, такой ароматной от масла, что Се Лянь не удержался, прикрыл глаза и прижался к ней щекой, с нажимом очертив упругие мышцы на боках демона под собой. Его руки обхватили Хуа Чэна, такого разнеженного и вялого, и принцем вдруг овладело сильное желание сжать его, сделать маленьким и удобным, поглотить его— Хуа Чэн прерывисто охнул. Он даже не ёрзал, полностью доверяя обхватившим его рукам, словно совсем не противясь идее быть съеденным. Он не мог не понимать этого, и всё же Се Лянь решил уточнить. Покрывая его спину неторопливыми поцелуями, он с придыханием произнёс: — Сань Лан так много сделал для меня. Он так отчаянно сражался и столько раз побеждал, что мне не хватило бы сил стать мстительным призраком, — Хуа Чэн под ним тихо дрожал, сотрясаясь взволнованным дыханием. — Но что, если бы этот гэгэ сделал так, чтобы ты больше никогда не брал в руки меч? Что, если бы я превратил Сань Лана в послушного маленького мальчика, который помогал бы мне расчёсывать волосы и заботился бы только о том, какой запах духов выбрать вечером, чтобы понравиться мне? Представь, как во время небесных собраний ты сидишь у меня на коленях и мило улыбаешься, пока я играю с твоей косичкой и решаю проблемы некомпетентных богов, которые уже не боятся твоего присутствия, потому что Эмин давно превратился в очаровательного маленького щенка, которого я иногда беру на небеса вместо тебя, пока ты отсыпаешься в нашей спальне после особенно жаркой ночи. Пока он говорил, его руки блуждали по податливому телу и мяли его, словно глину — до того стал послушным и мягким материал. Хуа Чэн тихо вздыхал — все его звуки были приглушены подушкой, — но он наверняка был красный до корней волос, распалённый бесстыдными речами Его Высочества. Под прикосновениями сильных рук Князь Демонов раскрывался, как созревший и сочный свежий бутон, покрытый каплями росы — его бледные бёдра, рельефные от острых мышц, подрагивали, раздвигаясь сами собой. Во всём теле Непревзойдённого, покрытого испариной, сочилось желание исключительно низменное, обжигающе человеческое. — Гэгэ… Он звал, негромко стеная, рассеянно бормоча царственный титул своего бога. Распалённый и нуждающийся, тёрся горящим лицом о шёлковые подушки. Смилостивившись, Се Лянь приподнялся и поцеловал Хуа Чэна в пик выступающей лопатки. Демон слабо дёрнулся в ответ, едва шевеля кончиками пальцев рук. Принц рассмеялся в его призрачную кожу. Се Лянь полуприкрыл глаза, стирая улыбку о подставленную спину супруга. Его губы иногда размыкались, обнажая зубы, которые нежно касались покрасневших от массажа участков кожи, а затем и язык, проходившийся по прикушенным местам. Ему нравилось заставлять демона под собой сотрясаться от дрожи. Его также прельщали негромкие стоны, разносившиеся по спальне и отражающиеся от стен. Чтобы раскрепостить принца и снять с его плеч восьмисотлетние цепи обетов, понадобилось, к удивлению супругов, совсем немного времени: Се Лянь так желал близости со своим возлюбленным, что смущение и страх перед потерей многовекового совершенствования отошли на второй план. Спустя несколько ночей, проведённых вместе, принца удивило другое: на попытке доставить удовольствие ртом Его Высочество получал отказ. Не прямой и словесный, его просто переворачивали на спину и заставляли забыться в блаженстве, но всё-таки отказ. По прошествии ещё пары недель, проведённых в попытках принца доставить своему супругу удовольствие тем же способом, что тот так часто применял к нему, Его Высочество наконец узнал правду. Оказалось, что Князь Демонов не хотел, чтобы его бог прикасался к нему своим ртом в таких грязных местах! Се Ляню это показалось… По-настоящему печальным. Он знал, что гениальная голова Хуа Чэна была забита двойными стандартами, но даже предположить не мог, что это будет распространяться и на постель! Благо в его мыслях уже были слова, которые можно было взять за основу, чтобы успокоить демона на этот счёт. — Сань Лан такой красивый, я не могу нарадоваться при взгляде на тебя. — У Сань Лана изящная спина. Такие рельефные мышцы и белоснежная кожа. — Твои бёдра такие крепкие, но при этом стройные… Перед твоим гэгэ открывается лучший вид. И если Хуа Чэн задыхался только от его слов… Пусть. Се Лянь был намерен погрузить демона в такое наслаждение, что тот после и двух слов связать не смог бы. Духовной энергий заставив штаны исчезнуть и погрузившись между холмов ягодиц языком, принц мысленно улыбнулся, удерживая на месте бёдра демона руками. Его пальцы погрузились в мягкую, расслабленную массажем плоть, выдавливая из Хуа Чэна сдавленное, рассеянное мычания. — У Сань Лана всё хорошо, — нежно пробормотал Се Лянь, ненадолго приподнимаясь. — Позволь твоему гэгэ позаботиться о тебе. Он полуприкрыл глаза и вновь опустил голову, вытягивая язык, чтобы доставить удовольствие своему милому возлюбленному. И если Хуа Чэн спустя долгое время растянутых ласк, вымученно излившись, в конце концов провалится в сон… Пусть так. Се Лянь будет рядом, чтобы накрыть его блестящую испариной спину чистой шёлковой простынёй.