Хуаляни, алфавит

Колючий, ледяной ветер ударил в лицо, а затем — в затылок, и принц упал на колени, его пальцы зарылись в снег, дыхание почти сорвалось от падения. Это была его не первая зима после изгнания — он давно привык к давлению на шее и лодыжке и даже уже не замечал его, — но, вероятно, одна из самых неприятных — никогда ещё Се Ляню не было так непросто переставлять ноги, двигаясь вперёд сквозь сугробы и едва дыша сквозь непрекращающиеся бури. Но, что ж, он заслужил. Именно об этом думал падший принц, пока смотрел под ноги и продвигался вперёд, не разбирая дороги и пытаясь не упасть, потому что с каждым разом подниматься было всё тяжелее. Безусловно, он поднимался бы вновь и вновь, это было его заслуженным наказанием — вставать снова и снова, пока ноги могли удержать его, а затем, упав от бессилия, ползти на коленях. Он не знал, куда и с какой целью он продолжал двигаться, но это было его божественной карой, посланной с небес, искуплением, которое он бы сам никогда не принял. Даже в самом смелом сне он не смог бы себя простить за содеянное когда-то. Вдруг Се Лянь почувствовал странное колебание воздуха. С проклятыми кангами, ограничивающими его силу, было трудно понять, было это колебание вызвано человеческой Ци или принц вдруг почувствовал естественное дыхание земли с её несовершенными глубокими вздохами. Поэтому он поднял голову и удивлённо раскрыл рот, опомнившись только в тот момент, когда морозный воздух заставил его закашляться и затуманил зрение. Вот только снег и жгучие слёзы не смогли заставить принца развидеть представшую перед его взором картину: вдалеке, на границе размытого зрения, среди белых верхушек деревьев теплился горячий красный свет фонарей большого города. За лета своего изгнания Се Лянь научился хорошо ориентироваться на местности, но он не предполагал, что так скоро окажется близко к какому-либо городу, тем более, судя по всему, такому крупному. Однако, даже если это было иллюзией, милосердно созданной его измученным холодом сознанием, он мог хотя бы попытаться добраться до неё? Разве стало бы ему от этого хуже? С новыми силами, появившимися от слабого огонька решимости и надежды в груди, принц двинулся вперёд, и колебания в воздухе усилились. Ему даже показалось, что в порывах ветра, обдающих его лицо, появилось немного человеческого жара, запаха жизни и горячей еды. Это придало принцу ещё больше сил — казалось, он действительно нашёл золото, от изнеможения опустив голову и до сего момента не подозревая о драгоценностях перед собственным носом. Вот только Се Лянь, должно быть, слишком долго пробыл на морозе, чтобы сохранить трезвость сознания, поскольку в тот самый момент, когда дыхание таинственного красного города, что был уже так близко, окутало принца своим манящим жаром… Всё вдруг исчезло. В замешательстве вскинув голову, Се Лянь увидел только синий и безжизненный лес: голые чёрные деревья и непроходимые сугробы. В глубине души он хранил надежду, но ещё глубже, в самом ядре, где не осталось месту ничему человеческому, он знал, что всё это было обманом его собственного воображения, просто был слишком слабым, чтобы сразу признать это. В очередной раз столкнувшись с собственной глупостью, принц вдруг громко рассмеялся. Мороз пронзил его грудь, и он тотчас закашлялся, и сквозь жжение в глазах продолжил смеяться, пока, не сопротивляясь притяжению земли, не повалился в сугроб. Он замёрз так сильно, что уже не чувствовал холода, и его веселила сильная дрожь, превратившая его из куска льда в трясущийся, словно кленовый лист на ветру, кусок чего-то отдалённо похожего на человека. Он смеялся до тех пор, пока, в конце концов, его лёгкие не замёрзли изнутри, и синева снега вокруг не сменилась темнотой, успокоившей лихорадочное сознание.

***

Се Лянь начал пробуждаться от ощущения чьих-то рук на себе и отдалённо знакомого голоса, однако только зажмурился и прижался ближе к призрачному источнику тепла. — Гэгэ, гэгэ, — взволнованно повторял Хуа Чэн. — Гэгэ, пожалуйста, проснись. Не в силах противиться этому голосу, Се Лянь распахнул глаза и увидел склонившегося над собой демона. — Что случилось, Сань Лан? — спросил он, скорее инстинктивно, чем осознанно, обхватив ладонью любимое лицо и рассматривая его в попытке отыскать причину тревоги. — Что-то болит? Хуа Чэн вздохнул и накрыл ладонью руку принца на своей щеке. — Гэгэ, — произнёс он с плохо скрываемым страданием на лице, — ты весь дрожишь. Только в этот момент Се Лянь, наконец, обратил внимание на своё состояние и улыбнулся, пытаясь прогнать остатки сна. Какая теперь была разница, если он был здесь, в объятиях любимого супруга, в постели тёплого дома, в котором даже пол был застелен коврами? Однако, как и всегда, Се Лянь не смог подавить дрожь и скрыть остатки болезненного воспоминания перед Хуа Чэном, а потому прикрыл глаза и склонился к его крепкой груди. Тело демона было непривычно тёплым, кровь билась под его призрачной кожей, и от такого внимания принц почувствовал, как в его горле образовался ком, а в тот момент, когда на его спину опустились горячие ладони, вовсе потерял способность говорить и только сделал очень глубокий напряжённый вздох. К счастью для него, Хуа Чэн заговорил сам, его голос был нежным и таким же тёплым, как его руки: — Бедный, бедный гэгэ, ты совсем замёрз. Прости этого глупого Сань Лана, прости, что он не смог достаточно согреть постель Его Высочества, такого больше не повторится. Он скорее шутил, чем говорил серьёзно, однако в его словах прятались искренние сожаление и сочувствие, поэтому Се Лянь не смог бы рассмеяться, даже если бы сильно захотел. — Я пытался согреть гэгэ своей духовной энергией, — Хуа Чэн продолжал говорить, теперь в его голосе было столько сожаления, словно он пытался вызвать жалость. — Но, кажется, это совсем не помогло… Хотя принц и продолжал дрожать, он внимательно слушал демона, а потому поднял голову и встретился взглядом с внимательным чёрным глазом, в котором не было ни блика веселья. — Я почувствовал это… — неуверенно произнёс Се Лянь, медленно водя руками по груди Хуа Чэна в бессознательной попытке согреться. — Гэгэ такой внимательный, что заметил этого Сань Лана даже в своём сне. — Энергия Сань Лана прекрасна, но сильно отличается от моей, поэтому на неё трудно было не обратить внимания. Уголки губ Хуа Чэна приподнялись, однако улыбка не дошла до его глаз. — Это совсем не помогло? Се Лянь слегка нахмурился, словно вспоминая что-то, но быстро расслабился и покачал головой: — Помогло, просто я, скорее всего, бессознательно подавлял её силу, поэтому это было не так эффективно. Хуа Чэн внимательно выслушал и наклонился к принцу немного ближе. — Гэгэ не будет сопротивляться сейчас? — спросил он, соприкасаясь носами. Се Лянь прикрыл глаза и сам наклонился вперёд, сокращая то небольшое расстояние, что разделяло их губы. В него медленно начала втекать духовная энергия, знакомая и горячая, проникая в каждый уголок его тела и наполняя его, как изголодавшийся сосуд, унимая дрожь. В окружении тепла одеял, заботливых рук и нежных губ, расслабляясь от проникающей в него духовной энергии, Се Лянь не заметил, как подстроился под размеренное дыхание демона, а его руки прекратили рассеянные поглаживания призрачной плоти. Глубоко вздохнув и обессиленно обмякнув, принц погрузился в сон прямо во время поцелуя. Хуа Чэн, ни сколько не уязвлённый, передал Его Высочеству ещё немного духовной энергии, напоследок приник губами к его лбу и с осторожностью прижал его голову к своей груди. Остаток ночи принцу снилась только тёплая река, ласкающая всё его тело, и солнце, которое грело так, словно бы поцеловало его в лоб.

***

Спустя несколько дней после небольшого ночного инцидента, что с годами брака случались у супругов всё реже, Се Лянь вернулся в Дом Блаженства после исполнения молитвы одного из жителей Призрачного города и подошёл к скучающему на кушетке Хуа Чэну. Князь Демонов, который выглядел так, словно чахнул в золоте собственной резиденции, при виде принца расцвёл, подобно цветку в дождь после долгой засухи. — Гэгэ, — поприветствовал он с сияющей улыбкой. Се Лянь не мог противиться счастью, возникшему при виде Хуа Чэна, и улыбнулся тоже, сев рядом с демоном на кушетку. Его руки тотчас поймали призрачные пальцы, окутывая разгорячённую божественную кожу успокаивающей прохладной. Давно смирившись с тем, насколько его супруг стал разбалованным, принц не собирался принимать никаких действий, чтобы его осадить, и усмехнулся: — Сань Лан, должно быть, был очень занят, пока меня не было. — Этот скромный демон очень скучал в отсутствии гэгэ, — кивнул Хуа Чэн, тоскливо взглянув на принца. — Гэгэ ведь не взял этого никчёмного с собой на миссию. — Сань Лан бы заскучал ещё сильнее, если бы всё-таки отправился со мной. — Гэгэ! Ты недооцениваешь чувства этого мужа. С нежным раздражением Се Лянь покачал головой и, с трудом высвободив одну руку из цепких пальцев демона под преувеличенно возмущённые звуки призрака, вытащил из рукава своего ханьфу добытый в процессе миссии свиток. Увидев бумажный скруток, Хуа Чэн перестал дурачиться и взглянул на принца блеснувшим от интереса глазом: — Что это, гэгэ? Взмахом развернув пыльные знания, Се Лянь слегка закашлялся, однако улыбнулся: — Парная техника, которую мы можем попробовать, если Сань Лан захочет. Хуа Чэн, хотя и не отпустил вторую руку принца, слегка приподнялся на своём месте и внемлюще приподнял брови. . . . За период своего изгнания Се Лянь узнал столько техник, что все их было не пересчитать и даже не вспомнить. Однако использование многих из них предполагали наличие духовных сил, к которым принц не имел доступ так долго, что растерял знания о множестве заклинаний, которые мог бы практиковать при лучших обстоятельствах. Поэтому с тех пор, как начались сравнительно спокойные времена, в их браке с Хуа Чэном нашлось место весёлым вечерам с пыльными свитками и новыми способами развить свои навыки или узнать друг друга. Так в один из вечеров супруги оказались в спальне, оба в медитативных позах на заправленной маковым полем постели. На коленях облачённого в белое мужчины лежал развёрнутый свиток, с которого он, опустив голову, тихо читал. Демон, сидевший к нему так близко, что их колени соприкасались, молча внимал этим речам. Закончив, принц поднял голову от свитка и улыбнулся: — Сань Лан уверен, что хочет попробовать? Вопрос был задан скорее для приличия, поскольку из-под одежд обоих супругов выглядывали уже начертанные символы заклинания, и всё же демон улыбнулся тоже: — Всегда, если это интересно гэгэ. Се Лянь кивнул и для удобства, поддерживаемый заботливыми руками, переместился супругу на колени. Хуа Чэн смотрел на него снизу вверх с нежностью и при том с ухмылкой на бледных губах. Его красота даже спустя лета брака несколько выбивала принца из колеи, но он отказывался признавать румянец на своих щеках и отвернулся, чтобы вновь взглянуть на свиток. Парная техника совершенствования, которую выбрал Его Высочество в этот вечер, заключалась в том, что возлюбленные на время перемещались в тела друг друга. Для этого нужно было расчертить тела обоих определённым заклинанием и воспроизвести обмен духовными силами одновременно из двух источников. То есть, если говорить простым языком, потянуться за источником чужой энергии и влиться в него, как ручей втекает в реку. Сложность этой техники заключалась именно в том, что процесс с обеих сторон должен был протекать одинаково, иначе происходил сильный всплеск и выброс духовной энергии, способный навредить ошибшимся совершенствующимся. К тому же не каждый оказывался готов к столь интимному процессу — вверению своего тела в чужие руки. Поэтому технику редко практиковали даже сразу после её появления, а с веками перестали практиковать вовсе. Однако с доверием, как и с духовными силами, у бога и демона не было проблем, поэтому последний, опустив руки поверх белой мантии на крепкие бёдра, лукаво спросил: — В какое тело хотел бы переместиться гэгэ? В милого и юного Сань Лана. Хуа Чэн вдруг уменьшился, чем вызвал вздох у Его Высочества, немного округлился в лице. — Эту скромную девушку. Он вновь изменился, в этот раз на Сань Нян, похожую скорее на Княгиню Демонов, чем на сестру одного возраста с Сань Ланом. Принц улыбнулся уголком губ. — Может быть, кого-нибудь нового. Перед глазами Его Высочества возникло обличие Хуа Чэна совершенно незнакомое: кудрявый юноша с медными волосами, ясными глазами пасмурного неба, с золотистой кожей, слегка веснушчатой. При втором взгляде узнавались некоторые черты печально известного бедствия: особенный прищур глаз, лукавый и хитрый, однако с плохо скрываемой тенью мудрости; нежно-заинтересованный изгиб улыбки; лёгкий наклон головы в строну — внемлющий, принимающий критику и мнения. — Это необычный облик, — произнёс Се Лянь, накрыв ладонью правую веснушчатую щёку. — Он, как и все остальные, прекрасен. Мой дорогой супруг действительно выдающийся художник. Хуа Чэн прикрыл глаза и прильнул к приласкавшей руке в совершенно знакомом жесте, и в глазах принца из едва узнаваемого рыжеволосого юноши превратился обратно в Князя Демонов. — Но Сань Лан знает, какой мой любимый, — продолжал Се Лянь, второй рукой принявшись перебирать кудрявые локоны. — И всё же он сам должен решать, какой облик был бы удобен ему. Хуа Чэн медленно открыл глаза и внимательно взглянул на принца, но не отстранился от его руки. — Этот Сань Лан предпочитает всё, что удобно гэгэ. И без лишних слов он вновь принял свой истинный облик. — Я люблю тебя, — произнёс Се Лянь и наклонился вперёд, к любимым ухмыляющимся губам. Дело в том, что духовную энергию, как правило, передавал Хуа Чэн. Из привычки или баловства, но делал он это постоянно. Был один период, когда супруги делили духовные силы Его Высочества — сразу по возвращении Хуа Чэна спустя год с событий на горе Тунлу. Да и впоследствии выходило так, что духовные силы принц передавал, как правило, в ситуациях крайней необходимости: после изматывающих или не самых удачных миссий, во время редких болезней Князя Демонов. Поэтому в тот момент, когда в уста Его Высочества потекла сдержанная нить духовной энергии, Хуа Чэн вдруг немного напрягся. — Ваше Высочество, — вздохнул он с хрипотцой и слегка смешливо, — полегче. Се Лянь тотчас уменьшил поток отдаваемых сил и в качестве извинения погладил демона большим пальцем по щеке — тот довольно зажмурился здоровым глазом. Несколько секунд он ещё наблюдал за выражением лица Хуа Чэна, однако затем, удостоверившись, что всё было в порядке, так же прикрыл глаза. В то же мгновение его душа словно бы воспарила, как если бы принц падал с небес, и вернулась обратно вместе с тяжестью на бёдрах и прохладой, обдавшей кожу. Размежив веки, Его Высочество взглянул уже на собственное лицо — Хуа Чэн тёплыми карими глазами смотрел на него. — Как гэгэ себя чувствует? Се Лянь слегка нахмурился, поскольку ощущения были, откровенно говоря… Довольно странными. И ему трудно было решить, что занимало его внимание сильнее: темнота по правую сторону зрения или мысль о том, что обращение «гэгэ» из его собственных уст нагревало его затылок. — В теле Сань Лана прохладнее, — ответил принц первое, что появилось у него на языке. На такое заявление его карие глаза раскрылись немного шире, однако Хуа Чэн спокойно ответил: — В теле гэгэ теплее. На его лице появилась ухмылка, которая вогнала бы принца в краску, если бы за ней не последовало неожиданное продолжение. — В Доме Блаженства не слишком жарко? Се Лянь быстрее, чем следовало, покачал головой: — Не слишком. Жара мне нравится больше, чем холод. Если, конечно, это не доставляет Сань Лану неудобств. — Ни в коем случае. Се Лянь заметил, как улыбка на его лице смягчилась, а затем ему показалось, словно в спальне стало немного теплее. Он почувствовал пальцы, шевельнувшиеся на правой щеке, и обратил внимание на всю ладонь, к которой приникал. Она ощущалась более шершавой, чем ладони Сань Лана, хотя и намного мягче, чем была десятилетия назад, до того, как Сань Лан нашёл его. Однако не это привлекло внимание принца. Раньше ему казалось, что в такие моменты, как этот, когда он клал ладонь Сань Лану на правую щеку, а тот брал его за запястье, чтобы мягко удержать на месте и повернуть голову для поцелуя в центр ладони, демон так проявлял свою привязанность. В этом, конечно, был смысл, однако Се Лянь почувствовал кое-что ещё. Помимо теплоты, разлившейся в его сердце от этого милого знакомого жеста, он почувствовал уязвимость, по всей видимости, принадлежавшую к мышечной памяти точно так же, как к ней принадлежало движение Хуа Чэна — нежная ласка собственного лица со слепой стороны. За годы своего изгнания принц множество раз терял зрение и вынужден был обходиться без него на протяжении долгого времени, поэтому внезапная потеря половины обзора не смогла бы смутить его. Однако тот факт, что это тело, это мягкое, тёплое и беззащитное место, принадлежавшее его мужу, было открыто перед ним… С лёгкой как дыхание улыбкой Се Лянь слегка повернул голову и поцеловал мозолистую ладонь. Он наверняка должен был чувствовать себя странно из-за всего происходящего, однако ощущал в своей душе только спокойствие прохладного родника и жужжание тихого счастья, которые всегда наполняли его рядом с Сань Ланом. Вместе с тем он заметил, что с закрытыми глазами, если бы захотел, всё равно смог бы что-нибудь видеть. Так он потянулся за этим желанием, и взор его в самом деле застелила красная пелена спальни, а среди ней, на маковых покрывалах, сидели они с Сань Ланом. Это тоже было занимательным зрелищем, хотя Се Лянь не мог не признать, что несколько привык подглядывать через бабочек за ними в процессе-… за их… Ну, взаимодействием. Наблюдая со стороны, Се Лянь сначала увидел, чем почувствовал, как Хуа Чэн наклонился и прижался к его лбу своим. — Гэгэ подглядывает, — раздался его поддразнивающий голос. Его глаза были закрыты. Он наверняка точно так же смотрел на них через бабочку. — Сань Лан предоставил возможность, — отозвался принц демону в тон. Хуа Чэн усмехнулся — непривычный тон для тела принца — и повернул голову так, чтобы поцеловать собственные губы. Очень своевременно. Дело было в том, что эта техника поддерживалась благодаря постоянной передачи духовных сил: как только чужая Ци проходила через все меридианы и рассеивалась в человеческом сосуде, души совершенствующихся возвращались в собственные тела. Во время поцелуя принц задался вопросом, сколько времени пробудет в теле своего супруга после того, как они проведут ночь, передавая друг другу духовные силы. Отстранившись, Се Лянь встретился с заинтересованным взглядом — ну, собственного лица, которым в данный момент управлял Хуа Чэн, — демона, словно тот думал о чём-то таком же. Однако вдруг между его бровей появилось какое-то лёгкое недовольство, и создалось впечатление, словно он слишком долго вглядывается в собственное лицо, поэтому принц поспешил развеять любые сомнения: — Сань Лан — самый красивый мужчина. — Естественно заметить это, смотря на самого себя, Ваше Высочество. Хуа Чэн ухмыльнулся, а Се Лянь вздохнул, сжал озорника в своих объятиях так, чтобы тот не смог пошевелиться, и прошептал ему на ухо: — Позволь этому мужу кое-что сделать. И тогда Сань Лан возьмёт свои слова назад. — Гэгэ, это звучит как угроза, — сдавленно усмехнулся демон. Принц отпустил его, чтобы откинуться назад и посмотреть в блестящие от лукавства карие глаза. — Да, — ответил он с милой улыбкой, которая для кого угодно наверняка смотрелась бы ужасно на лице Князя Демонов. — Это она и есть. В ответ Хуа Чэн вздрогнул, а его глаза загорелись ещё ярче.

***

Супруги переместились на постели так, как пожелал Его Высочество. Заклинанием, которое он позаимствовал у Князя Демонов, мановением его руки в их спальню было вызвано большое, в полный рост зеркало, которое дружелюбно отражало всё, что происходило в ворохе красных простыней. Две фигуры, что находились в тесном переплетении на постели, хотя и были до сих пор в одеждах, выйти в таком виде на улицу им не позволили бы рамки приличия: их верхние мантии были спущены с плеч и висели на локтях, внутренние слои выбивались из-под поясов и были распахнуты, а волосы были растрёпанны в самом компрометирующем состоянии, которое только можно было представить. Принц чувствовал лёгкий жар и нарастающее волнение в своём прохладном теле и ухмылялся чужой улыбкой в отражение. Хуа Чэн не сводил взгляд с его — собственного — лица и тяжело дышал; его живая кожа раскраснелась, а грудная клетка быстро вздымалась. Когда он был в облике Сань Лана, приходившийся в большинстве своём для тихой жизни в храме в деревне Водяных Каштанов, он тоже, как правило, покрывался густым румянцем и задыхался, поскольку большую часть времени поддерживал живую личину в их искусственно воссозданном подобии мирской деревенской жизни. Однако он был до непривычного смущён до такой степени, что был похож на спелый плод личи. Принц знал — он был слишком толстокожим, чтобы так раскраснеться от простых поцелуев в шею. Поэтому он наклонился к своему — фактически своему, в данный момент оно принадлежало Хуа Чэну, — уху, поцеловал его и полушёпотом спросил: — У гэгэ всё хорошо? Это была их маленькая условность, подобие игры, которую они оба внегласно поддержали: в один момент Се Лянь вдруг произнёс «гэгэ» и это прозвище слетело с его уст так легко, будто в мире не могло было быть ничего более естественного. А Хуа Чэн, в свою очередь, назвал принца баобэй — не самое популярное прозвище в их постели, но оно вполне подошло. И всё же уши демона в теле принца горели, когда он отвечал: — Всё хорошо, баобэй. Этому гэгэ, мм… Очень приятно. В отражении было видно, как он прищурился от сомкнувшихся на шее зубов и полуприкрыл глаза, поэтому Се Лянь сжал его в объятиях и остро улыбнулся в зеркало. — Гэгэ, ты не смотришь, — напомнил он ласковым голосом. Хуа Чэн отозвался вздохом и повернул голову, приоткрыв губы и знакомым жестом выпрашивая поцелуй, на что Се Лянь кратко исполнил просьбу, а затем плавным движением отвернул супруга обратно к зеркалу. Принц испытывал от происходящего удовольствие не самого очевидного типа. После стольких лет брака он хорошо знал своё тело, поэтому понимал, где нужно приласкать, а где покрепче сжать, чтобы вырвать из собственной груди жалобный стон. Ему нравилось наблюдать, как Хуа Чэн — то есть с виду он сам — извивается в его объятиях — то есть в отражении в руках Князя Демонов — и крупно вздрагивает, как тяжело он сглатывает, а затем смотрит на него с приоткрытыми губами. Картина того, как бледные руки с выраженными костяшками распахивают белоснежные одеяния, была знакома. Но никогда это не было так — Се Лянь видел, но не чувствовал прикосновений к себе, а под его прохладными пальцами была мягкая и тёплая, не тронутая солнцем кожа. Руками Хуа Чэна, бескровными и мёртвыми в привычном понимании, всё ощущалось немного по-другому, более проникновенно, словно принц мог при сильном желании распасться на бабочек и облепить ими собственное тело, в котором находился его муж. Но воспоминание о бабочках по-прежнему было слишком болезненным, чтобы воплощать его вновь, поэтому Се Лянь обратил внимание на другое — руки Хуа Чэна были чувствительнее. У него были руки виртуозного художника и преданного скульптура, а также искусного воина и мстительного призрака. Эти бледные руки, за внешним изяществом скрывающие неизмеримую силу Непревзойдённого демона, могли вечность с неугасающей нежностью удерживать цветок. Когда они прикасались к стеблю или лепесткам, на них никогда не было мозолей. Их не было даже тогда, когда кончики пальцев напарывались на шипы, спрятанные между густых листьев. Се Лянь любил руки своего Сань Лана. Он любил их мягкими и пахнущими душистым маслом, любил их покрытыми краской и глиной, любил их жёсткими от мозолей с запахом стали и слишком знакомым вкусом. Он любил их любыми, самыми разными, потому что они отражали то, чем каждый день жил его драгоценный супруг. Прямо как зеркало, которое улавливало каждый чужой вздох и позволяло принцу видеть его на собственном лице. Се Лянь хорошо знал своё тело — возможно, кому-то могло бы показаться, что даже слишком хорошо для Его Высочества, некогда прославленного своим путём совершенствования, но ему было безразлично чужое мнение на этот счёт, — поэтому он знал, чего ожидать, когда запускал руку под исподнее. Там, под простой белоснежной тканью, его встретил горячий, влажный жар, который запульсировал в его ладони, как живое сердце. Хуа Чэн всхлипнул и откинулся назад, приникая спиною к своей же груди и зажмурив глаза. Он выглядел так, словно молил утешения. — Гэгэ, не прекращай смотреть, — напомнил Се Лянь, целуя стенающего Хуа Чэна в обнажённую шею. — Иначе я уберу руку. В ответ ему отозвался взгляд покрасневших, полуприкрытых глаз, направленный в зеркало, — картина, достойная того, чтобы её запечатлели. Се Лянь ухмыльнулся, мрачно и предвкушающе. Он уже представлял лицо Хуа Чэна, когда тот узнает, что на зеркале было заклинание, которое, подобно бабочкам, записывало их всю ночь.