Хуаляни, алфавит

Всё началось не в один случайный день и не после конкретной ночи; нет. Это была нить последовательных событий, никем не подстроенных и намеренно не совершённых, которая начала сматываться в клубок в один из прекрасных судьбоносных моментов непредсказуемого течения жизни. В первую очередь это было связано с Его Высочеством, вокруг которого, как по единственной оси своего существования, как движется спутник, навсегда привязанный к звезде до кульминации её бытия и финального взрыва, крутился мир Хуа Чэна. В самом Се Ляне не было ничего, что могло бы встревожить демона, если только это не был благоговейный трепет при взгляде, при одной только мысли о своём боге, то глубокое душевное волнение, которое не покидало Хуа Чэна с тех пор, как он впервые оказался на руках своего принца; нет. Это было в некомпетентности небес, в их сомнительном существовании, в истории которого оказалось слишком много прорех, в безответственных небесных чиновниках и их эгоистичном желании переложить всю ответственность и тяжесть Золотой столицы земного мира на плечи того, кто свергнул их лживого Императора. Если бы кто-нибудь осмелился спросить Хуа Чэна, то узнал бы, что демон имел следующее мнение на этот счёт. Он считал, если это не было столь очевидным, что его принц заслуживал признательности, даже если не мог сказать, что та была неоспоримой мерой глубины поклонения и почитания, которого заслуживал бог. За столетия своей жизни Хуа Чэн видел, как Се Ляня прославлял его собственный народ, когда тот был сверкающим великолепием принцем, любимцем богов, прекрасным и беспрецедентно претендующим на роль самого успешного правителя Его Королевским Высочеством, созерцал, как вознёсшемуся принцу возводили храмы, вместе с остальными прихожанами возжигал в его честь благовония, а затем безуспешно пытался препятствовать тому и с невыносимой беспомощностью наблюдал за тем, как те же самые верующие попирают ногами статуи низвергнутого принца, как разрушают и сжигают его святилища, в которых совсем недавно молились, как оскверняют и осыпают всеми известными проклятиями имя того единственного бога, который действительно пытался им помочь. После стольких лет, прожитых с ненавистью ко всем, кто несправедливо обошёлся с его богом, после столетий, проведённых в поисках втоптанного в пыль некогда всеми любимого принца, после веков раскопок и восстановления найденных расколотых статуй, королевских, божественных, коленопреклонённых, разорванных и опалённых пламенем картин, разбитых и осквернённых чернилами фресок, после самостоятельного возведения храма, который охранялся в тысячи раз надёжнее, чем когда-либо охранялся Игорный дом в Призрачном городе, на который ежедневно совершались различного рода покушения, или Дом Блаженства с комнатами, полными богатствами и самыми редкими сокровищами, в глубине души Хуа Чэн не мог не испытывать доли жгучего, ядовитого сомнения ко всем новым последователям Его Высочества, появившимся после свержения Се Лянем Цзюнь У, Владыки Шэнью, на тот момент Императора Небес и который, как выяснилось, был одним из «Четырёх величайших бедствий», Безликим Баем, некогда уничтожившим государство Сяньлэ, однако при всём при этом Хуа Чэн не мог не испытывать… Довольно глубокого облегчения при мысли о том, что у Его Высочества вновь появились верующие. Он не мог не испытывать облегчения, лелея мысли о том, что его бог, не знающий о признательности на протяжении столетий и в нетрадиционной форме обретший её в виде одного Великого Бедствия и очень скромного супруга — супруга!!! — вновь имел верующих, простых людей, тех, что молятся о семейном благополучии и в выходные дни просят освятить свой дом. Хуа Чэн не мог не испытывать облегчения, будучи удостоенным божественного благословления созерцать, как Се Лянь просыпался с первыми лучами солнца и улыбался ему, своему супругу, с которым он совершил три поклона, с которым он был связан красной нитью судьбы, с которым он, вопреки всему, встретился вновь спустя столетия неудач, улыбался ему, Хуа Чэну, печально известному Собирателю цветов под кровавым дождём, любящему мужу с выдуманным ласковым прозвищем, тому мужчине, который столетия назад был несчастным проклятым ребёнком, единственное счастье которого было в падении с городской стены, от смертельного исхода которого его спас небезразличный к чужим страданиям принц, улыбался той особенной нежной улыбкой, о существовании которой знал только Хуа Чэн, а затем со счастливым сиянием на лице начинал одеваться, ни в малейшей степени не расстроенный безбожно ранней молитвой, или позволял себе оставаться в постели до первых петухов, заставляя демона в своих объятиях переживать очередной потрясающий всё его существо религиозный опыт. Хуа Чэн знал, что Его Высочество был счастлив вновь обрести последователей, и не был ущемлён ни малейшим образом по этому поводу, поскольку, хотя и мог быть недоволен собой, никогда бы не поставил под сомнение выбор Се Ляня, то есть, в данном случае, его любовь. Однако каким бы прекрасным это всё ни было, Хуа Чэн так же знал, что Се Лянь не питал к собственной божественности тех же чувств, что были у него при первом вознесении, и демон, если это было не так очевидно, каким являлось, не винил его в этом. Се Лянь был рад вновь обрести божественность как отнятую силу, как по праву ему принадлежавшую вещь, как то, с помощью чего он мог вновь помогать простым людям — единственное, чего он когда-либо на самом деле хотел. Помимо прочего… — Сань Лан, ну какой Император? Я хочу быть здесь, с тобой… Я хочу быть дома, а не на троне. Если бы Хуа Чэн представил эту фразу в собственном воображении, то решительно бы встрепенулся — он ни за что бы не помешал собственным существованием Се Ляню в исполнении его планов и со всей искренностью служил бы Его Высочеству так, как полагается служить Небесному Императору. Однако Хуа Чэн услышал это прямиком из уст своего бога, своего супруга, и увидел на его лице абсолютную искренность к произнесённым словам, а затем, когда Се Лянь поднёс его руку к своему лицу и оставил поцелуй на незаметно дрогнувших пальцах, демон растерял оставшиеся сомнения. Так в один из дней стало известно — Се Лянь больше не желал божественности в том сверкающем виде, в котором теперь мог его получить на аккуратном золотом блюдце, и вместо этого предпочёл относительно спокойную жизнь в браке с Хуа Чэном. Объяснить это небесам оказалось сложнее, чем упомянутому Непревзойдённому. Не было спору, Собиратель цветов под кровавым дождём на праведных правах супруга мог бы устроить шум небес и хорошенько встряхнуть весь запылившийся пантеон, чтобы наглядно продемонстрировать, как следует слушать Его Высочество — внимательно, в тишине, и улавливать всё с первого раза. Это было бы несложно. Хуа Чэн с удовольствием напомнил бы покрывшимся блеском собственного жира и самодовольства богам, где было их место, однако Се Лянь во время обсуждения этого вопроса обхватил лицо демона руками и оставил на его губах долгий и успокаивающий поцелуй. — Никакого штурма небес, — вздохнул Се Лянь, по-прежнему держа лицо Хуа Чэна в чаше своих ладоней. — Я сам поговорю с ними. Уверен, мы сможем договориться. Это имело смысл, как, конечно, и всё то, о чём говорил Его Высочество в остальное время. А что насчёт данного вопроса — решение его мирным путём было самым разумным вариантом, поскольку после свержения Цзюнь У и восстановления Небесной столицы совместными усилиями в значительной степени с помощью Хуа Чэна и его подчинённых, между богами и демонами установилось хрупкое перемирие. Этот факт хотя и имел некоторую значимость, всё равно не смог бы помешать Хуа Чэну, если бы это лишило некоторых забот его супруга. Однако… — Сань Лан, — Се Лянь вернул внимание Хуа Чэна из его мыслей к себе мягким поцелуем. — Можешь пообещать мне? Слово Его Высочества — закон. Из-за этого получилось так, что Се Лянь проводил на небесах больше времени, чем супругам хотелось бы, а Хуа Чэн не всегда имел возможность сопровождать Его Высочество в силу необходимости заботиться о делах в Призрачном городе и некоторого напряжения между ним и большинством небесных чиновников. Из-за последнего, в частности, Хуа Чэн считал, что его присутствие на небесных собраниях могло бы поспособствовать их более собранному и быстрому проведению, однако он не нарушил бы обещание своему богу, а потому приходилось довольствоваться нерасторопной работой небес. В обычные — в действительности редкие — периоды жизни Хуа Чэн мог на время бездельного ожидания занять себя в мастерской, в которой с годами только прибавлялось картин и фресок, или с помощью массива переместиться в пещеру Десяти тысяч божеств и пополнить её на ещё несколько экземпляров каменных, медных, деревянных и золотых изваяний великолепного Его Высочества. В этот раз Хуа Чэна занимали дела Призрачного города, которые он не переложил бы на Инь Юя по нескольким причинам, откровенно говоря, довольно прозаичным. Дело было в том, что перемирие между демонами и богами обеспечило хрупкое спокойствие только двум сторонам конфликта, а те, кто был посередине, остался без возможности высказаться — так появились секты инициативных верующих, что выражали своё недовольство путём гневных молитв и незначительной порчей святилищ, и группы смелых и отважных, как им самим казалось, заклинателей, что с завидной для смертных периодичностью пытались совершать осады на Призрачный город. И если боги высших небес могли успешно игнорировать недовольство меньшинства своих последователей, отдавая заботу о молитвах и беспорядках в храмах чиновникам средних небес, Хуа Чэн не мог передать Инь Юю дело с заклинателями, не потому что не доверял тому, своему самому исполнительному подчинённому, а потому что Инь Юй сам был богом — пусть и низвергнутым — и культиваторы вели переговоры только с демоном, явно переоценивая свои силы, поскольку всегда требовали встречи с самим градоначальником. Так Хуа Чэн был отвлечён от дел, ради которых существовал, и был более чем раздражён происходящим, не в силах уединиться в любом виде поклонения своему богу и, не говоря о том, увидеться с ним лично. Это была вторая причина. Третьей стало… Намного менее важное событие, если бы кто-нибудь спросил Хуа Чэна. Это и событием как таковым не являлось и было всего лишь чередой последствий, нагрянувших намного позднее совершённый деяний. Хуа Чэн даже не сразу заметил, что что-то изменилось. Поначалу он просто стал получать меньше счетов за неоплаченные обеды из лавок и таверн в Призрачном городе. Хуа Чэн некоторое время не обращал на это внимания, отмахнувшись предположением, что Инь Юй решил разгрузить его и справился с бумажными свидетельствами обжорства одного из Бедствий самостоятельно. Затем, находясь в ожидании назначенной встречи, Хуа Чэн, опомнившись, осознал, что запланированных встреч с Хэ Сюанем у него больше не было, и рассмеялся в тишину комнаты над заставленным различными блюдами столом. А позднее, при попытке связаться с Черноводом, ему пришлось напомнить о невыплачимаемом долге, чтобы заставить притихшего демона отозваться. Всё это было… Довольно естественно после событий, связанных с Повелителем Вод и Богом Ветров: исполнив свою месть, план которой вынашивался столетиями, Хэ Сюань, подобно иссохшей на солнце и наконец попавшей в океан рыбе, залёг на дно. Чувства к чему-либо, которые смогли не только удержать бестелесный призрачный огонь от движения дальше, но и позволили ему сформироваться в демона, будь то уязвлённое чувство справедливости, жгучая ненависть или неутихающая преданность, как правило, были слишком сильны, чтобы призрак в своём посмертном существовании мог без труда сменить смысл, удерживающий его дух. Хэ Сюань в свою очередь был не настолько слаб, чтобы рассеяться после осуществления посмертного желания, однако невооружённым глазом было заметно, что он, не говоря лишних слов… Угасал. Это было естественно: его месть свершилась, и только отголоски оставшейся ненависти поддерживали его существование, а потому сил у него было не так много, как в былые времена. Хуа Чэн испытывал по этому поводу смешанные чувства. Откровенно говоря, они никогда не были друзьями, братьями бы их кто-нибудь тоже не осмелился назвать; изредка, без определённого расписания, они встречались за обедом в тавернах в Призрачном городе, обсуждали общие дела, не вспоминали друг о друге годами и никогда не общались особенно близко, как и не отдалялись слишком далеко; самым частым напоминанием о Хэ Сюане для Хуа Чэна были бесконечные неоплаченные счета за еду. У них были разные цели, и они просто не мешали друг другу. К тому же для Хуа Чэна было удобно и практично иметь на своей стороне Бедствие, которого можно было упрекнуть негасимым долгом и заставить работать на себя. После возвращения Хуа Чэна к материальной форме, повреждённой передачей духовных сил и освобождением Его Высочества от проклятых канг, у Князя Демонов было довольно мало случаев, в которых ему было удобно обратиться к Повелителю Чёрных вод, поэтому, когда содействие Хэ Сюаня было полезно, Хуа Чэн узнал, что тот ушёл в затворничество, выходить из которого был не намерен, и услышал безразличное предложение стереть неизменно тихие и мёртвые владения в ответ на упоминание о долге. Хуа Чэн был к происходящему скорее безразличным, чем каким-либо ещё, однако не мог не чувствовать раздражения на фоне остальных событий в его жизни. Он был довольно нетерпеливым человеком, если только это не касалось одного-единственного, ради чего он существовал, поэтому многие могли забыть, как на самом деле легко его было вывести из себя. Хуа Чэн прожил слишком долго, чтобы от злости сотрясать воздух и поднимать пыль; к тому же, несмотря на скатывающийся клубок неудобств, у него было место, куда он мог прийти. К кому он мог прийти в конце такого дня, когда у него к вечеру дёргался единственный глаз; кого он мог заключить в объятия и покачивать до тех пор, пока желание сжечь собственный город не утихало и в груди не оставалось ничего, кроме тёплой любви. Один вздох запаха волос Его Высочества мог заставить Хуа Чэна передумать стирать половину мира. И именно в этом была проблема. Хуа Чэн скучал. Он никогда бы не смог сказать, только если не в шутливой форме, что ему не хватало внимания Се Ляня, однако в глубине души он всё равно оставался жадным, изголодавшимся и эгоистичным ребёнком, который мог найти утешение только в объятиях своего принца. Одно знание о том, что его бог был найден, что он ждал Хуа Чэна, своего супруга, в одном из их тихих уединённых мест, приносило Князю Демонов глубокое успокоение, однако нельзя было отрицать, что на протяжении некоторого довольно продолжительного времени он чувствовал себя на взводе. Именно поэтому, когда Инь Юй в один из дней зашёл в кабинет градоначальника с докладом об очередной осаде на Призрачный город, его встретил не смертоносный взгляд одного из тщательно продуманных обликов печально известного Непревзойдённого, а убийственная аура, распространяющаяся от человека, что выглядел как солдат, с маской, которая была похожа на ту, что была на Инь Юе, на лице. Несмотря на непривычный вид, Хуа Чэн оставался собой; Инь Юю даже показалось, когда смертоносная аура пронеслась мимо него, что демон не изменил свой истинный рост, однако не стал на это указывать. Хуа Чэн в самом деле ничего в своём обличии не менял; и рост в солдатских сапогах, и вес под чёрной формой и звенящей амуницией, и лицо под маской остались такими же, какими у него были при истинной личине, только проклятый глаз был на своём первоначальном месте. В остальном демон не хотел ничего менять и желал только по виду соответствовать тому настроению, что царило в его душе, и не мог подобрать образа лучше, чем тот, в который в итоге облачился. Его шаг был тяжёлым. Выслушивая доклад Инь Юя, Хуа Чэн молча направлялся к тому месту города, где началась очередная смехотворно-священная осада. В душе его был такой сильный хаос, что он чувствовал себя как никогда за последнее время спокойным; гнев сделал его голову холодной, раскрытые пальцы без оружия в руке — до звона стали напряжёнными. В ту ночь одна из частей Призрачного города полыхнула синим пламенем, которое достало до самых небес; боги, тем не менее, молчали. Возвращаясь в Дом Блаженства, Хуа Чэн не прекращал испытывать злость. Ему никогда не доставляли удовольствия разборки с беспорядками, вспыхивающими в остальном хаосе Призрачного города, но он, как правило, ограничивался редкими представлениями «показательной казни», зрелища которых надолго оставались главной темой слухов среди впечатлительной и чувствительной к действиям градоначальника нечисти. Неожиданный пожар был, объективно говоря, не совсем в духе Собирателя цветов под кровавым дождём в глазах тех, кто хоть сколько-нибудь был лично знаком с Князем Демонов, однако толпа призраков безропотно и с восхищением отозвалась на поступок своего господина благоговейной тишиной. Как уже было сказано, от накопившегося гнева Хуа Чэн сделался до жестокого расчётливым, каким мог бы стать только демон, проживший столетия с праведным презрением к миру, однако в этом состоянии он не учёл одного — единственно- важного, по-настоящему имеющего значение факта. Как только Хуа Чэн прошёл через главные двери в Дом Блаженства, его встретил радостный голос: — Сань Лан! А затем в коридоре Дома Блаженства воцарилась тишина, когда спустившийся с небес бог и Князь Демонов в безымянном обличии смотрели друг на друга. Хуа Чэн лишь успел заметить, как с лица Се Ляня пропала улыбка, и отшатнулся назад, к двери. — Ваше Высочество, я… Он был слишком ошеломлён, чтобы отреагировать должным образом и сменить облик на свой истинный, однако его тело, созданное только для того, чтобы служить одному единственному богу любыми доступными способами, само распахнуло руки и поймало в кольцо своих объятий фигуру в белых одеждах. — Не называй меня так, — вздохнул принц демону в грудь. — Не в таком виде. Неожиданное столкновение едва не выбило из Хуа Чэна воздух, но он быстро пришёл в себя и с нежностью провёл раскрытой ладонью по затылку Се Ляня, тяжело дышащего, цепляющегося за него, словно утопающий. Мысль о том, что своим видом он заставил Се Ляня волноваться, заставила Хуа Чэна стерпеть непроглатываемую горечь и мягко произнести: — Гэгэ, это всего лишь я. Но принц не отстранился, как того ожидал демон, а только сильнее сжал призрака в своих руках, притиснувшись к нему так близко, что упёрся головой в маску, и та немного съехала; его сотрясала дрожь. Эта дрожь передалась Хуа Чэну или он сам испытывал достаточно сильное потрясение, поскольку, подняв руку, чтобы утешить бога нежными прикосновениями к волосам и спине, заметил, что пальцы его тряслись. — Гэгэ, всё в порядке. Супруги редко говорили о том периоде своей жизни. На самом деле, они не затрагивали эту тему ни разу после сражения с Цзюнь У, когда оба были слишком ошеломлены произошедшим, чтобы достойно отреагировать на уминовское признание. Именно поэтому, возможно, когда Се Лянь отстранился от груди Хуа Чэна, на его лице было решительное выражение, которое затем быстро исчезло, когда бог столкнулся взглядом с немного съехавшей набок деревянной маской, раскрашенной в дружелюбной улыбке. — Под этой маской… — медленно произнёс Се Лянь, подняв руку, чтобы кончиками пальцев коснуться маски, но не сдвигать её в сторону. — Твоё настоящее лицо? Выражение на лице самого принца было сложным, поэтому Хуа Чэн впервые не знал, что ответить ему, и только слабо кивнул головой, словно его с силой удерживали тем лёгким касанием пальца к подбородку, каким осторожничал Его Высочество. Получив ответ, Се Лянь несколько переменился в лице, однако эмоция его до сих пор не была понятной, а потому Хуа Чэн почувствовал беспокойство и поспешил произнести: — Этот слуга может быть с любым лицом, Ваше Высочество. — Я сказал тебе не называть меня так! На мгновение после внезапного восклицания, эхом пронёсшегося по красной анфиладе, в Доме Блаженства наступила звенящая тишина. Было видно, как Се Лянь ещё не успел сомкнуть губы, когда осознал собственные слова, и лицо его исказилось сожалением, раскалённым добела раскаянием, однако Хуа Чэн уже почувствовал слабость, прошедшую через всё его существо, и опустил плечи, не смея наклонить голову, поскольку хватка на его подбородке ощутимо усилилась. — Этот не хотел оскорбить, — произнёс демон тихо, широко раскрытыми глазами смотря сквозь полупрозрачную тёмную ткань в прорезях маски на Его Высочество. — Сань Лан, о небеса, я не могу, — вздохнул Се Лянь, сожаление смешалось на его лице с печалью и какой-то неуместной грубостью злости на самого себя. — Прости! Затем Хуа Чэн почувствовал, как рука на его подбородке разжалась, а затем быстрым, но при том не грубым движением убрала маску с его лица, позволив горячему воздуху лизнуть холодную призрачную кожу. Это было далеко не приятное ощущение, которое заставило опешившего Князя Демонов зажмурить глаза от яркого красного света вокруг, но затем всё быстро сменилось белым, когда он был вновь притянут в объятия своего бога. — Прости, Сань Лан, — услышал Хуа Чэн негромкий голос возле своего уха. — Это не должно так влиять на меня. Виноватый тон Се Ляня наконец вернул Хуа Чэну самообладание, и он поспешил погладить своего бога по спине, отвечая: — Гэгэ не за что извиняться. Это я пришёл домой в неподобающем виде. — У Сань Лана, должно быть, были на то причины, — рассудил Се Лянь, играясь с кончиками волос Хуа Чэна, в хвосте достигающих его поясницы. — Мне кажется, настало время поговорить об этом? Только если ты хочешь, конечно. На самом деле они могли бы поговорить об этом в любой другой момент и для этого у них была оставшаяся вечность, во времени которой воспоминания о прошлом только бы сильнее стирались и становились бы не менее значимыми, однако определённо более далёкими, поэтому… — Я хочу, — отозвался Хуа Чэн после недолгого размышления. — Это независимое мнение? Немного отстранившись, Хуа Чэн посмотрел на лицо своего бога, чей внимательный взгляд был неотрывно направлен на него. — Конечно, — ответил он, улыбнувшись уголками губ. — Самое независимое, какое можно получить от самого преданного последователя и совершенно влюблённого человека. Лёгкая, привычная игривость несколько снизила напряжение, и Се Лянь, прежде чем повернуться и потянуть Хуа Чэна за руку в сторону их спальни, потянулся и нежно поцеловал его в щеку со всей той тихой вдумчивостью и привязанностью, которая всегда успокаивала демона, что бы ни происходило.

***

Оказавшись в спальне, Се Лянь, казалось, был намерен сразу переместиться на кровать, чтобы начать разговор там, поэтому Хуа Чэн мягко остановил его посреди комнаты, когда краем глаза увидел собственное отражение в зеркале. — Этот может сначала переодеться? — спросил он, почувствовав неожиданную тяжесть от доспехов, которые носил. Се Лянь остановился и поднял голову, взглянув на Хуа Чэна спокойным, немного недоумевающим взглядом. — Сань Лан может не спрашивать у меня разрешения, чтобы сменить одежду или облик. Затем он захотел отстраниться — логичное действие с учётом того, как близко супруги стояли друг к другу, — но Хуа Чэн только шагнул за ним, без лишних движений меняя солдатские одежды на повседневные небольшой тратой духовной энергии. Теперь, воссоединившись с Се Лянем, ему казалось невозможным оторваться от него, и он обдумал бы этот вариант только в том случае, если бы сам Его Высочество возражал. Опустившись на постель, Хуа Чэн устроился так, как это нравилось его богу: обнимая его за поясницу и устроив голову у него на плече, пока свободная рука демона покоилась на коленях в чаше нежных рук Се Ляня. Они всегда были близки в прикосновениях, даже если иногда это казалось не совсем уместным, но кто когда-либо смог бы им возразить? Преддверие разговора не волновало Хуа Чэна так, как, вероятно, должно было, поскольку он мог представить мнение Се Ляня на этот счёт, однако оказался бы неправым тот, кто сказал бы, что Князь Демонов был полностью спокоен по этому поводу. Тишина в спальне стояла недолго, прежде чем её мягко нарушил Се Лянь: — Как дела в Призрачном городе? Это был не тот вопрос, которого ожидал Хуа Чэн, однако он не возражал о небольшой праздности, которая помогла бы им двоим ещё больше расслабиться в компании друг друга перед серьёзным разговором. — Пришлось преподать урок некоторым отбросам, которые поддались настроению религиозного беспорядка. — Мн, я заметил небольшой беспорядок, когда спускался с небес. Се Лянь ласково играл с красной нитью, повязанной на среднем пальце Хуа Чэна, и тот не мог не ответить, выводя большим пальцем круги на талии бога. — Надеюсь, гэгэ при спуске не помешал дым? — Нет-нет, я только был слегка расстроен тем, что мой Сань Лан, вероятно, был немного не в духе. — Этот действительно был, — ответил Хуа Чэн, наклоняя голову так, чтобы провести носом под подбородком Его Высочества. — Теперь, когда гэгэ здесь, всё в порядке. Это вновь было небольшой шуткой, которая, хотя и являлась правдой, должна была добавить атмосфере немного веселья, однако Се Лянь ненадолго замолчал. Когда он заговорил, его голос был понижен неожиданной глубиной сожаления: — Я бы хотел быть рядом, когда с тобой что-то происходит. Хуа Чэн, там, где он находился, немного поёрзал на своём месте и вздохнул: — Небеса так притязательны ко вниманию гэгэ. Этот не посмел бы потревожить. — Неужели Сань Лан думает, что для меня небеса важнее моего собственного мужа? Они оба знали, что вопрос был бессмысленным, поскольку ответ проявлялся, казалось, в каждом взаимодействии Се Ляня с небесами после его третьего вознесения и в особенности в том, как он спустился в Призрачный город среди сотрясающих землю собраний о выборе нового Небесного Императора, чтобы только провести время со своим супругом. Поэтому Хуа Чэну пришлось действительно задуматься, прежде чем ответить: — Я не хотел пренебрегать безраздельным вниманием гэгэ. С мусором всё равно пришлось бы разобраться. — Не мне осуждать правление Сань Лана, но не было ли сегодняшнее шоу слишком радикальным? — Инь Юй уже начал работы по восстановлению сожжённого района. Се Лянь вздохнул, и в этом тихом звуке скрывалось больше удовлетворения, чем могло бы кому-нибудь показаться, и протянул одну руку к голове Хуа Чэна, чтобы перебрать его волосы, к концу дня находившиеся в некотором беспорядке. Это было ласковое, в основном незатейливое прикосновение, которое дало Хуа Чэну ещё немного успокоения к тому, что он уже испытывал, и заставило его внутренне затрепетать, когда всё его существо заполнила любовь, а былое раздражение теперь казалось совершенно незначительным. Всё в мире теперь казалось незначительным. Не то чтобы что-нибудь когда-либо могло иметь значение, когда Хуа Чэн находился в близости своего бога, однако в этот раз его даже не столько волновала перспектива разговора, в котором должны были подняться события более восьмисотлетней давности, как столкновение с Его Высочеством, когда на лице демона была маска вечной радости. Поэтому Хуа Чэн, прислушиваясь к тому, как его собственное дыхание подстроилось под дыхание его бога, произнёс: — Вашему Высочеству не за что извиняться. Это было сказано не только к сожалению, не произнесённому прямыми словами, хотя всё равно прозвучавшему в спальне, но и к более давним событиям, с которых настало время стряхнуть пыль, и Се Лянь без малейшего намёка понял это, поскольку глубоко вздохнул перед собственной речью. — Я действительно виноват перед Сань Ланом, — ответил он, не прекращая прикасаться к Хуа Чэну так самозабвенно, словно успокаивал не только своего супруга, но и себя самого. — Я знаю, ты скажешь, что у меня были причины на определённое поведение, но мне действительно не следовало так с тобой поступать. — У Вашего Высочества действительно были причины. Я не буду говорить, что чего-то не было — что произошло, то произошло, но этот сам решил следовать, в случившемся не было твоей вины. — Ты был так молод! — возразил Се Лянь, так сжимая руку демона, что красные нити на их средних пальцах могли превратиться в одну. — Ваше Высочество тоже был молод, — мягко напомнил Хуа Чэн, возвращая в прикосновениях столько нежности к своему богу, сколько тот испускал отчаяния и тоски. — К своим годам он был богом, переживающим низвержение, а этот был всего лишь солдатом. — Не принижай своих заслуг. — Я не принижаю, только говорю о том, что ты не был жесток. — Но я был! — Се Лянь взвился на том месте, где сидел, и казалось, что ему была невыносима близость, однако он только теснее прижался к Хуа Чэну, словно хотел проникнуть в его существо, как одна река втекает в другую. — Я был жестоким, и ты не можешь этого отрицать! — Ты не сделал ничего, на что бы я не был согласен. К тому же я знаю, что Ваше Высочество никогда не хотели по-настоящему причинить мне вреда. В ответ Се Лянь молчал, а потому Хуа Чэн продолжал тихим голосом: — И ответственность за то, что произошло с Умином, не ложится на плечи Вашего Высочества. — Я всё равно должен извиниться. Я чувствую вину, всегда её чувствовал, и если раньше не случалось шанса… Се Лянь прервался на трепетный вздох, а Хуа Чэн не мог слушать, как его бог извиняется перед ним, как замирает и дрожит его голос от слёз, согревающих ему плечо, не мог, не мог, не мог, это противоречило его существу. Поэтому в шаткий момент тишины, между одним глубоким вздохом Его Высочества и другим, он мягко произнёс: — Когда я сказал, что гэгэ не за что извиняться, я именно это и имел в виду. Для меня всегда были важны поступки, и как тогда, так и сейчас я знаю, что ты не хотел и никогда больше не причинишь мне боли. — Но я уже сделал это, — произнёс Се Лянь по-прежнему тихим, однако уже приобретшим решимость голосом. — Может быть, я могу пообещать? — Если гэгэ от этого станет легче. — Я обещаю больше никогда не причинять тебе боли, — начал Се Лянь негромким, серьёзным голосом, и сложил три пальца в однозначном намерении, от которого его остановил Хуа Чэн нежным пожатием руки. — Что бы ни случилось, я этого не сделаю, а если сделаю, то это существо не я и Сань Лану следует защитить себя, а не соглашаться с моими действиями. Хуа Чэн задумался в неуверенности, следовало ли ему ответить, и тогда Се Лянь сжал его руку. — Сань Лан может тоже пообещать? — спросил он расколото, как звучат дети, уставшие от того, как долго они капризничали перед сном. Пообещать защиту от своего бога, принца, драгоценного супруга? Пообещать сопротивление в том случае, если тело Се Ляня захватит проклятый дух? Сжав руку ожидающего ответа принца, Хуа Чэн задумчиво, искренне произнёс: — Я обещаю. Защитить тебя, не договорил он, однако, должно быть, искренности в его голосе было достаточно, чтобы Се Лянь успокоился и приник щекой к его плечу. Но это было и не важно — Хуа Чэн не врал своему богу. Если ему и нужно было что-то защитить, это был Его Высочество, неповторимый и единственный, кто имел смысл. Супруги были так близки друг к другу, так тесно переплетены, что представляли собой Инь и Ян в том самом естественном состоянии, в каком только мог быть выражен этот символ, и молчали. В этом молчании было обдумывание прозвучавших за разговор слов, осознание фактов, принятие их. Когда прошло время, за которое мутная вода в груди мужчин в основном улеглась, Се Лянь тихо спросил: — Было больно? — Да, — не стал лгать Хуа Чэн, сжимая похолодевшие руки своего бога собственными. — Но я ослушался тебя и поступил так, как сам хотел, и поступил бы так ещё тысячи раз, если бы это означало, что Ваше Высочество никогда не переживёт подобного. Се Лянь вздохнул, и, хотя он ничего не произнёс, Хуа Чэн понял его и повернул голову, чтобы поцеловать его волосы. Их боль была разной. Хуа Чэн знал, что своей жертвой не уберёг своего бога от всех страданий, которые ему в итоге пришлось пережить. В этом он винил себя, и никогда бы не простил себе этого, сожаление всегда оставалось в глубине его преданного сердца, сколько бы Его Высочество ни убеждал его в обратном. Сам Се Лянь был погружён в ту печаль, в которой он не мог оплакивать призрака, поскольку тот сидел рядом с ним, однако при этом же не мог не скорбеть по тому безымянному кроткому последователю, каким столетия назад выступил его драгоценный супруг. Их сожаление было разным, то, что они никогда не простили бы самому себе, и поэтому их утешение было в том, как они тесно сплелись, в браке, который они смогли построить спустя долгие столетия гниения многовековой раны, наконец получившей шанс на исцеление. . . . Несколькими часами позже, лёжа в постели и обнимая своего бога, устроившегося у него на плече, Хуа Чэн тихо произнёс: — А знаешь, гэгэ… Возможно, я скажу некоторую глупость. Он не сказал бы об этом раньше, ни об одной вещи, которую посчитал бы глупой для ушей своего бога, но теперь это казалось намного более уместным, чем раньше. Се Лянь, перебирая пальцами руки по тому месту, где она лежала, незатейливо гладил Хуа Чэна по груди медленными круговыми движениями. — О чём это? — спросил он так же тихо, пока не сонно, но в преддверии отхода на покой. — Молюсь, чтобы гэгэ не нашёл это слишком бесстыдным. Хуа Чэн улыбнулся в темноту спальни, и Се Лянь немного приободрился, хотя и недостаточно, чтобы в его теле появилось хоть сколько-нибудь напряжения. — Сань Лан знает, что не мог бы показаться в моих глазах более бесстыдным, чем он уже является. — Гэгэ так жесток к этому Сань Лану, который так старательно пытался соблюсти приличия! В спальне воцарилась тишина, лёгкая атмосфера после обмена бесхитростными поддразниваниями, и продлилась на протяжении нескольких глубоких вздохов, пока не стало очевидно, что Хуа Чэн не собирался продолжать. Тогда Се Лянь потянулся и поцеловал демона в шею, после чего вновь устроил голову у него на плече и без тени неудовольствия спросил: — О чём Сань Лан хотел мне поведать? — Что бы я ни сказал, гэгэ должен знать, что он не обязан делать то, что ему не понравится. — Но я так же не узнаю, понравится мне это или нет, если Сань Лан так ничего и не скажет. Хуа Чэн понимал, что так оно и было, и на самом деле знал, что бояться ему было нечего, даже если разворачивать свои запрятанные желания, как пожелтевшие и слипшиеся от времени свитки, перед Се Лянем ему было по-прежнему не так легко, как могло бы кому-нибудь показаться. Но за лета их брака не было бы случая, когда в моменты уязвимости происходило что-нибудь ужасное, кроме самого факта того, что демон чувствовал себя уязвимым, поэтому Хуа Чэн всё-таки произнёс: — Когда этот был Умином, может быть… Может быть, ему понравилось чувствовать руки Его Высочества на себе. Хуа Чэн прикрыл единственный глаз, и это не изменило того, что он видел, поскольку в спальне была полная темнота, однако создало впечатление, словно бы ему было так проще сохранить лицо. Но ему этого не удалось, поскольку вместо словесного ответа Хуа Чэн почувствовал, как рука, ласкающая его грудь, скользнула к его шее, и он с шумом задержал дыхание. Спустя несколько мгновений в тишине спальни раздался задумчивый голос: — Может быть, мы можем с этим что-нибудь сделать.

***

Размеренный стук каблуков разносился по комнате. Хуа Чэн сидел на полу, на коленях, с опущенными веками и сложенными на бёдрах руками, тихо дыша в жар пространства под маской. Он мог бы и не дышать, поскольку был безымянным призраком, которому не стоило привлекать внимания, однако трепет, охвативший его душу, был сильнее окоченения мёртвых лёгких в потерявшей человеческое тепло груди. Демон был взволнован ожиданием. Шаги, наконец, остановились, и тишину разрезал холодный голос: — Умин. Хуа Чэн благоговейно замерцал. — Ты ослушался. Сердце призрака вздрогнуло и замерло, перестав биться. Он распахнул глаза и уставился на белые, зарывшиеся чистой подошвой в высокий ворс ковра ботинки, и поднял взгляд на то, что, без преувеличения, было для него ошеломляющим зрелищем. Весь мир склонился над ним, представ в одном боге. Этот мир смотрел на Хуа Чэна затянутым тучами свинцовым небом, чёрным штормовым морем, бедственным ветром, пробирающим холодом от позвоночника до самого затылка. Таким взглядом мог обладать только член королевских семей, чьи поданные ослушались его так много раз, что он больше не желал проявлять милосердие, даже если слыл самым добрым и мягкосердечным правителем. Хуа Чэн был тем, кто принял тяжесть этого взгляда со всем достоинством, на которое был способен. Это стоило ему большого труда, поскольку для него было так естественно стоять на коленях перед Его Высочеством, смотреть на него снизу вверх, как цветок, тянущийся к свету серого неба, пресмыкаться перед ним, как молодая трава, растекаться под ним, как грязь, мягкая и тёплая, в которую он мог бы наступить своим натёртым до слышного запаха кожи сапогом и надавить, погрузиться, испачкать, испачкать, испачкать– Хуа Чэн тяжело сглотнул. Он так сильно вцепился в мантию на своих коленях, что не чувствовал пальцев. Его Высочество смерил призрака перед собой более внимательным взглядом, медленно поднял и опустил глаза по трепещущему существу. — Для чего тебе руки? — спросил он мрачно, тихо, словно до комнаты донёсся приглушённый далёким горизонтом раскат грома. — Чтобы служить, — ответил Хуа Чэн, затаив дыхание. На лице Его Высочества приподнялась одна бровь, как если бы он не понимал значение услышанного, однако в том, какой слабой была эта эмоция, была очевидная насмешка. Каким бы ни было расположение бога, его голос прозвучал сухо: — Убери руки за спину. В это же время из его широкого белоснежного рукава выскользнул призрачный шёлк, и Хуа Чэн подался вперёд, воскликнул: — Ваше Высочество! Это ничтожество будет служить так, как прикажете! Этот может быть полезен! Его хотели связать, как глупое и слабое животное, не так ли? Хуа Чэна вдруг захлестнуло такое сильное отчаяние, что у него защипало глаза, а в горле встал ком, однако руки с колен он не убрал и сжимал ткань на них так сильно, что штаны должны были уже порваться, если бы не были сотканы из духовной энергии. В ответ на истерику демона Его Высочество белым призраком шагнул к существу перед собой, схватил его за подбородок и откинул голову улыбающейся маской вверх, к своим глазам. Глаза его были золотыми, прищуренными, опасно потемневшими, как у змеи при нападении. — Никогда не называй моего самого верного последователя ничтожеством, — прогремел его вкрадчивый, могущественный голос. — Или я вырву тебе язык. Хуа Чэн смотрел распахнутыми глазами вверх, на своё небо, и затаённое дыхание его вдруг остановилось, а слёзы высохли. Он мог только смотреть, смотреть, смотреть и благоговейно дрожать в глубине своей жалкой души. Его бог продолжал: — У тебя уже был шанс проявить себя. Убирай руки за спину, если они тебе ещё нужны. — К чему? — смог вымолвить Хуа Чэн, с трудом дыша. — Если я не могу служить Вашему Высочеству руками, они мне ни к чему. В ответ на мольбу он был смерён задумчивым, долгим взглядом золотых глаз, от которого всё его слабое существо трепетало. В конце концов Его Высочество произнёс: — Твои руки могут быть полезны. Но не сейчас. Это было озвучено кратко, сухо, почти раздражённо, но Хуа Чэн различил в голосе задумчивость и обещание, а потому безропотно убрал руки за спину и позволил шёлку обернуться от своих локтей до запястий. Если бы Его Высочество действительно хотел лишить его рук, языка, чего бы то ни было за ненадобностью, Хуа Чэн не возражал, но мысль о том, что он всё-таки мог быть полезен, успокаивала его. Несколько секунд демон привыкал к беспомощности от скованности рук и тихих шагов медленной ходьбы вокруг него. Его Высочество выжидал, следил, рассматривал. Разглядывал со всех сторон, словно вертел в руках занимательную вещицу и выбирал, поставить её на полку к уже имеющейся коллекции или просто проглотить безделушку. Продлилось это недолго. Шаги в какой-то момент прекратились, и Хуа Чэн был вынужден поднять глаза, чтобы взглянуть на остановившегося перед ним бога. Он разлепил губы, бесцельно, без какой-либо мысли на языке, и так и остался с приоткрытым ртом, когда его распаренное лицо неожиданно обдало прохладой. Смотреть на Его Высочество без маски было почти выше сил Хуа Чэна. Это было похоже на то, как если бы на одного человека, маленькое, ничтожно маленькое существо, опустился весь мир, огромный и необъятный, но вместо того, чтобы убить людское рисовое зёрнышко собственным весом, он лёгким вздохом вобрал его в свой рот, такой же огромный и невероятный, горячий и влажный, словно смоченный в обжигающей воде шёлк, и мягко пососал, чтобы распробовать вкус. Хуа Чэн не мог даже зажмурить глаза, осознав, что собственной медлительностью уже обнажил свой самый большой недостаток перед Его Высочеством. Ему ничего не оставалось, кроме как широко распахнутыми глазами смотреть на своего бога, завоевавшего его внимание так, словно существование демона зависело от контакта их взглядов, что, впрочем, было недалеко от истины. Взгляд Его Высочества был долгим, глубоким и мрачным, проникающим, словно вода под камень, в каждую незначительную и уязвимую трещину твёрдой породы, хотя тело демона перед ним на самом деле было бескостным и бесправным. Ему не составило бы труда раздавить призрака перед собой, поскольку Хуа Чэн смялся бы под его сапогом, словно проросший сквозь медь, безвольный, беззащитный и нежный цветок. Но Бог Войны, казалось, не стремился к сражению. Он источал ауру смерти, ту густую энергию обиды, от которой было тяжело дышать, и жажду мести, однако это… Белый силуэт призрачным туманом шагнул вперёд, и Хуа Чэн, слишком слабый, чтобы дать сопротивление, вместо атаки почувствовал… Почувствовал что… Он был теперь так близко к Его Высочеству, что мог почувствовать запах его белоснежных одежд, нежный, цветочный, запах ветра, подхватившего весну, чистый настолько, что не мог быть невинным, скрывающий что-то за шлейфом душистых масел. У Хуа Чэна кружилась голова. Его мысли были сплошь забиты запахом Его Высочества, теми тонкостями, что мог уловить его потерявший способности чувствовать нос, той тайной, что скрывала светящаяся цветком сливы, обтягивающая божественное тело ткань, и отвлечь его от этого не могло ничего. Кроме одного: — Если твой рот на что-нибудь годится, самое время продемонстрировать это сейчас. Два сверкающих, распахнутых разноцветных глаза взметнулись вверх, на серое лицо божества, и неверяще уставились на него. Голос Его Высочества был сердитым: — Чего ты ждёшь? Хуа Чэн пошевелил руками, словно шёлк на них мешал ему ответить, а затем вдруг осознал, что скованность собственных конечностей не имела значения. У него ведь по-прежнему были ноги, верно? Наступая на одеяния и едва не спотыкаясь, Хуа Чэн шагнул вперёд и практически упал лицом в жар между бёдер Его Высочества. Он поднял глаза, предприняв попытку увидеть что-нибудь через объёмные слои белого одеяния, и уловил лишь ушами слабый вздох, но и этого было достаточно, чтобы продолжить. Ведь если Его Высочество до сих пор не оттолкнул его, всё было в порядке? Он ждал от своего слуги именно этого? Хуа Чэн не почувствовал ни грубой руки, что могла схватить его за волосы и оттянуть назад, ни твёрдой ноги, что могла легко оттолкнуть его к стене, а потому прикрыл глаза и подался ближе, раскрытыми губами ощупывая очертания плоти сквозь грубую ткань. В его положении было трудно поймать равновесие, но он был так сосредоточен на том, чтобы обвести языком и смочить белые одеяния, что удерживался на коленях только отстранённой силой воли и грохочущим в голове желанием услужить. Он был мёртв, без капли крови в холодном теле, однако всё его существо горело, выпуская тихие вздохи в божественный жар, в который он грубо впечатался своим острым носом. Поначалу Его Высочество был тих. Он неподвижно стоял, словно каменная статуя, каких когда-то было тысячи в его храмах и святилищах, и позволял происходить тому непотребству, что случалось между его ног. Но затем, в какой-то момент непрекращающихся стараний своего верующего, среди случайно вырывающихся изо рта маленького призрака постыдный звуков удовольствия, прорвав натянутую кожу милосердной снисходительности к происходящему, он вдруг так же негромко застонал, и тогда безымянный демон удвоил, утроил свои старания, чтобы вырвать из бога ещё пару вздохов. Хуа Чэн действительно старался. Он покрывал поцелуями с раскрытыми губами горячую плоть, до жжения лизал грубую ткань, вбирал в рот и всасывал то, что можно было всосать, не задумываясь о том, какие постыдные вещи он вытворял. Наоборот, существо его преисполнилось таким благоговением, что при случайной возможности то сотрясло бы небеса до раскола небезызвестного золотого колокола; разве могло быть иначе? Он поклонялся своему богу тем способом, каким тот желал, доставлял удовольствие тому принцу, с которым он познал, что такое желание. Это был он, не кто-то другой, именно он, ничтожный и жалкий призрак, который чувствовал себя таким могущественным от оказанной ему чести, что мог бы опрокинуть мир мизинцем неведущей руки. Хуа Чэн никогда не думал, что сможет оказаться в такой ситуации, но это не значит, что он не фантазировал. Он не допускал мысли об этом в святилищах и никогда не молился о своих постыдных желаниях перед алтарём, но да, да, да, он мечтал об этом перед сном, он сгорал от стыда, доставляя себе удовольствие под тонким одеялом в казармах, полных людей, беззвучно вздыхал в грёзах о принце, о его божественном образе под зажмуренными веками, и теперь, теперь. Теперь он был тем, кто стоял перед Его Высочеством на коленях, вдыхал его запах, касался открытым ртом, тёрся о его бёдра лицом и служил ему так, как подобает Богу Войны — действиями, а не словами. Он был слугой и чувствовал искреннее счастье от своего использования, глубокое удовлетворение своим существованием, и мог только благодарно застонать, когда его неожиданно оттянули за волосы, а затем подтолкнули вперёд, заставляя вобрать в рот пульсирующую горячую плоть. У Хуа Чэна не было необходимости дышать, но он чувствовал удушье от перекрывшего горло жара, и глаза у него слезились. По прошествии нескольких секунд он взглянул наверх мутным взглядом, и на мгновение всё замерло. Он попытался сделать вздох, и едва не поперхнулся. В ответ ему прохладным голосом ответили: — Ты мёртв, тебе не нужно дышать. И Хуа Чэн перестал. Его распирало от чувств, и ему хотелось вздыхать, выпускать энергию из себя хотя бы через редкие вздохи через нос, но он мог только плакать под хлопающие звуки и жжение пожара в своей глотке, безропотно подчиняясь направляющей руке, что толкала его лицом в нетерпеливо толкающиеся чресла. Это было… Горячо. Это было очень, очень хорошо. К тому времени, как живой человек потерял бы сознание от нехватки воздуха, Хуа Чэн различал во всём мире только солоноватый вкус крови на своём языке и тёплую влагу, давно скатившуюся с его щёк за воротник. Он уже не ощущал ни жжения, ни боли, ни неудовлетворения, и издавал только рассеянные звуки от удовольствия, которое ненамеренно получал, прислуживая. Когда его горло обожгло новым огнём, жгучим залпом духовной энергии, задохнувшись волной ихора, Хуа Чэн проглотил всё до последней капли и лишился чувств. . . . Затем, очнувшись и открыв глаза, демон обнаружил себя в Пещере Десяти тысяч божеств и, оглядевшись, заметил среди множества изваяний лениво наблюдавшего за ним принца. Умин тяжело сглотнул и на слабых ногах шагнул к Его Высочеству… Однако история о том, как безымянный призрак ублажал и обслуживал самого воинственного Бога боевых искусств, прошла через столько человеческих уст, что в подлинном виде дойти до читателей настоящего времени ей не удалось. А потому, чтобы не привирать и не смешить нежить в равной степени, как ужасать небеса, автор решил воздержаться от рассказа той истории, дошедшей до его ушей.