Хуаляни, алфавит

В окружении демонических криков и азартного возбуждения сидел Хуа Чэн, от скуки подперев подбородок рукой, в бессмертном ожидании. Его не интересовали ни разборки, ни ставки, наполнившие Игорный дом, поскольку изо дня в день призрачные и человеческие желания оставались одинаковыми: деньги, власть, удача и любовь. Да и к тому же мысли градоначальника Хуа были далеко от того места, где находилось его тело. Вдруг полуприкрытый глаз Князя Демонов распахнулся, и он повернул голову в ту сторону, откуда через мгновение вылетели сотни серебристых бабочек, а среди них — мужчина в белых даосских одеждах. Душа доселе скучавшего демона воспарила, преисполнившись неизбежного возбуждения жизни. Хуа Чэн распахнул руки как раз в тот момент, когда среди белых вспышек фигура в монашеских одеяниях качнулась в его строну. В его объятиях оказался принц, руками обвивая демона за талию. Хуа Чэн почувствовал дыхание на своей шее: — Сань Лан… — Гэгэ, — отозвался демон, похлопывая бога по спине в утешающем жесте. Се Лянь немного отстранился, и супруги встретились взглядами. Хуа Чэн внимательно изучил лицо принца: его устало полуопущенные веки, бледные губы; сведённые в раздражении брови. Он также не мог не заметить состояние волос Его Высочества, которым долгими вечерами были возвращены ухоженность и мягкость, однако которые теперь выглядели так, словно их постоянно зачёсывали назад, а пряди у висков были совсем в беспорядке. Хуа Чэн вполголоса спросил: — У гэгэ был тяжёлый день? Усталость на лице принца незаметно сменилась выражением сожаления и невыразимой грусти, от которого сердце демона тотчас наполнилось печалью. Однако через короткое мгновение бог взял себя в руки, этот момент был хорошо заметен в его взгляде, что решительно переменился, и придал своему лицу лёгкости, которая превратила его в члена королевской семьи, готового на праздный разговор с гостями. Это была одна из тех черт, которыми обладали все люди высшего общества: они всегда имели при себе заготовленное выражение, которое выказывало бы почтение их собеседникам и ни в коем случае не задевало бы их достоинства, а также нисколько бы не раскрыло душевных переживаний, скрытых за вежливой улыбкой. Именно с такой мягкой улыбкой Се Лянь покачал головой: — Всё в порядке, Сань Лан. Я рад тебя видеть. Потребовалось довольно много времени, чтобы напомнить Его Высочеству о собственной важности и избавить его от привычки держать тревоги при себе, и всё для того, чтобы в один из вечеров его супруг был встречен непроницаемым доброжелательным выражением на сверкающем великолепием лице. Хуа Чэн не мог с этим согласиться. Однако и прибегать ко лжи он не был намерен: — Я тоже рад видеть тебя, гэгэ. Хочешь отправиться в Дом Блаженства? Се Лянь испустил вздох облегчения и согласно склонил голову: — В Дом Блаженства… Если более у тебя нет никаких дел. — С этого момента я исключительно в твоём распоряжении. Не убирая одной руки с талии принца, Хуа Чэн вынул из-за пазухи кости и подбросил их в воздух, меж тем вопрошая: — Гэгэ желает отужинать? Взгляд Се Ляня был опущен, словно принц был погружён в свои мысли и в действительности был далеко от своего тела. На самом деле вид его был до того отстранённым, что можно было подумать, будто мыслями он не хотел где бы то ни было пребывать или не пребывал нигде вовсе. После непродолжительной паузы Се Лянь вдруг приободрился, словно только услышал вопрос, и с незатейливой и непринуждённой игривостью ответил: — Только если Сань Лан составит мне компанию. Хуа Чэн медленно кивнул: — Всегда, когда только пожелаешь. К тому моменту, как Князь Демонов вместе со своим супругом переместились в главный зал, пройдя сквозь сотни вспышек призрачных бабочек, перед ними оказался стол, полностью накрытый для двух персон. И хотя блюд на столе было однозначно больше, чем смогли бы съесть двое смертных, проведших сутки тяжёлой работы без еды, нельзя было назвать это пиршеством, поскольку яства соответствовали не сказать изысканному, но явно выборочному вкусу принца, да и приглашение гостей не предполагалось. Хуа Чэн сопроводил принца под руку до кушетки, сам сел подле него и предложил пару качественных, но при том довольно непримечательных палочек для еды. Се Лянь принял куайцзы, сжал их между пальцами и незаинтересованным взглядом прошёлся по расставленным блюдам, пока его глаза не остановились на шариках из клейкого риса с пресной начинкой и пиалы с соусом, к которому позднее так никто и не притронулся. После ужина, наполненного тихим стуком палочек о миски, нервным шорохом одеяниях о нефрит кушетки и редкими понимающими взглядами, супруги переместились в спальню. В главном зале, на столе, осталось почти столько же еды, сколько было до прихода Градоначальника и его супруга, однако ни один из упомянутых не обратил на это внимания, когда со взмахом руки Князя Демонов просторное помещение резиденции сменилось интерьером спальни. Оказавшись в комнате, хозяев которой никто не посмел бы потревожить, Се Лянь опустил плечи и испустил вздох, тяжесть которого больше не мог держать в своей груди. В этот момент ему стало даже немного смешно с самого себя: раньше он был таким толстокожим ко всем невзгодам и никогда не изъявлял желания поделиться переживаниями, поскольку некому было его слушать, и всего несколько лет в браке с Хуа Чэном превратили его в никчёмного мужа, который, проведя весь день вдали от своего супруга, вместо того, чтобы по возвращении домой провести приятный вечер вдвоём, только испортил ему настроение. Хуа Чэн, что наблюдал, как на лице принца сменяются эмоции отнюдь не радостные, и, словно бы мог прочитать на лбу, о чём тот думает, наклонился в его сторону: — Гэгэ, ты не обязан ничего говорить, если не хочешь. Всё в порядке. Се Лянь поднял взгляд на супруга и после небольшого промедления, словно раздумывал над чем-то, протянул ему руку; её тут же поймали и нежно сжали в прохладной хватке. — Я хочу рассказать, — признался принц без желания в голосе. — Но не сегодня, хорошо? — Когда посчитаешь нужным, — согласился Хуа Чэн, смягчаясь. — Вместо этого сегодня, — предложил он ласково, поднимая руки их на уровень своего лица и прикасаясь поцелуем к изящным костяшкам пальцев Его Высочества, — позволь позаботиться о тебе, гэгэ. Се Лянь прикрыл глаза, не шевелясь. Его глубокое дыхание щекотало демону ладонь, и в мягком свете свечей можно было заметить, как лицо его разглаживается в покорности и доверии, которое он испытывал к демону. Хуа Чэн собирался сделать всё, что в его силах. Он наклонился к принцу и запечатлел на его поджатых губах мягкий поцелуй, после чего отстранился и заправил одну из выбившихся каштановых прядей Его Высочеству за ухо; шелковистые волосы скользнули сквозь его пальцы и упали на плечо, обтянутое грубыми белыми одеждами. . . . Хуа Чэн размеренно и слышно дышал, пока дыхание принца не выровнялось, а затем обвил его тело руками и притянул к себе. Се Лянь на сие действие отреагировал шумным вздохом, сжал руки, прижатые к груди демона, в кулаки и подставил лицо под поцелуй; глаза его были закрыты, идеальные брови слегка сведены к переносице, над которой формировали напряжённую складку. Создавалось впечатление, что он скорее позволял этой близости случаться, нежели был её непосредственным участником, и даже поцелуй инициировать был не готов. Хуа Чэн не возражал. Более того, он поддерживал состояние Се Ляня и даже перехватил его руки, когда те потянулись к завязкам на белых одеждах. — Гэгэ, — напомнил Хуа Чэн, держа пальцы принца в своих. — Я раздену тебя. Просто расслабься. Веки принца задрожали, и два золотых глаза посмотрели на демона — устало, с лёгким изумлением. — Правда, — ответил демон, оставив на подбородке Се Ляня поцелуй. — Ты можешь даже вновь закрыть глаза. Я всё сделаю, гэгэ. Се Лянь словно бы не мог противиться нежному голосу супруга, а потому вновь смежил веки. Хуа Чэн улыбнулся уголками губ и, поочерёдно поднимая руки принца, снял с него шёлковую накидку. Стоило верхним одеждам коснуться пола, из-под слоёв монашеского одеяния показалась белая шёлковая лента, и демон прогнал её лёгким мановением руки. — Сань Лан, — позвал Се Лянь, едва ли громче шелеста травы, как будто ему нужно было услышать подтверждение, с кем он находился, даже если судьба не удостоила его вариантами. Хуа Чэн, всегда исполняющий волю принца, взял его руки в свои и отозвался: — Гэгэ. Се Лянь удовлетворённо вздохнул, а Князь Демонов выдержал нервную хватку на своих конечностях и отпустил руки Его Высочества только тогда, когда тот сам разжал пальцы. Только это случилось, Хуа Чэн обнял бога за талию, сделал на него несколько шагов, отводя их обоих назад, и, удостоенный возможностью придерживать Се Ляня за спину и поясницу, опустил его на постель. Не желая расставания, принц потянул демона на себя, и тому ничего не оставалось, кроме как облокотить вес своего тела на локти, чтобы не выбить из груди бога воздух. И тем не менее Хуа Чэн распознал намёк и наклонился. — Сейчас я избавлю гэгэ от рубашки, — сообщил он принцу на ухо. Шорохом простыней ему последовал ответ — Се Лянь изогнулся навстречу и тяжело вздохнул, поворачивая голову и сталкиваясь носами. Демон лишь слегка наклонил голову, чтобы встретить губы Се Ляня своими и поймать вздох, вызванный близким контактом их тел, пока руки его принялись за завязки на одежде потерявшегося в поцелуе бога. Его целовали, целовали и целовали, пока он не почувствовал прохладу воздуха на своей груди и не положил руки призраку на плечи, чтобы, если не отстранить, так хотя бы намекнуть на это безмолвной просьбой. Без возражений покорившись, Хуа Чэн слегка отклонил голову и промолвил в уголок зацелованных божественных губ: — Дай мне свои руки, гэгэ. Без видимых уже на лице тревог Се Лянь спустил руки с плеч призрака и протянул их, сжимая запястья; складка меж бровей его уже практически разгладилась. В первую очередь Хуа Чэн поцеловал эту удручающую морщину, а после вытянул из рукава своих одежд красную шёлковую ленту и принялся за дело. Хуа Чэн связывал руки Се Ляня медленно, проверяя на тугость и прочность каждый узел, пока принц не оказался надёжно скованным в запястьях. Тогда демон поцеловал каждую костяшку раскрытых божественных пальцев и только после этого поднял руки принца над его головой, чтобы перекинуть свободный конец ленты через изголовье кровати. — Гэгэ, — позвал Хуа Чэн, подцепив подбородок Се Ляня согнутым указательным пальцем. — Посмотри на меня, любимый. Се Лянь поднял на супруга глаза, полуприкрытые, вопросительно моргнул длинными ресницами. — Ты всегда можешь сказать мне остановиться. — Сань Лан, — прошелестел принц, расслабленно смеживая веки, — я доверяю тебе. Смягчившись, демон кивнул. Он удостоверился, что руки Его Высочества надёжно закреплены, и спустился вдоль его тела, чтобы освободить принца от штанов. Впитавшие в себя пыль тысячи дорог ткани были отброшены, и Князь Демонов провёл ладонями по двум стройным, жилистым ногам, раздвигая их и не встречая сопротивления. Се Лянь отозвался тихим бормотанием, опустив подбородок: — Сань Лан… Словно это было единственным, что он хотел, мог говорить. Хуа Чэн поднял на принца взгляд, запечатлел в памяти его прекрасное лицо с тенью усталости и прочертил ладонями путь от божественных колен до идеально очерченных мышц живота, напряжённо поджатых. Се Лянь отозвался на прикосновение тихим вздохом, зашевелился на простынях, прикусывая свои блестящие от поцелуев губы. Прижавшись поцелуем к месту, в цуне ниже центра живота, Хуа Чэн успокоил бога: — Тшш. Ты можешь расслабиться, гэгэ. Как если бы случилось чудо, Се Лянь обмяк, поддаваясь на ласку и опускаясь безвольно в мягкость постели. Казалось, только один голос Хуа Чэна дарил ему душевный покой, и при мысли об этом демон готов был рассеяться, воспарить, переродиться вопреки всему. Однако он нужен был Его Высочеству здесь, как верный последователь, как Сань Лан, как любимый супруг. Хуа Чэн был удостоен этого — быть тем, кто может помочь, когда его принц вновь впал в немилость всего мира, который не достоин такого бога. И если Хуа Чэн не мог сжечь мир, поскольку его любил Его Бог, он мог бы, по крайней мере, заставить принца забыться. Полуприкрыв левый глаз, Хуа Чэн опустился между ног Его Высочества и заглотил его под звук тихого отчаяния, раздавшегося со стороны изголовья кровати. Сквозь ресницы Хуа Чэн взглянул на принца, на его покрытые жаром очаровательно покрасневшие шею и лицо, и опустился ниже, погружая в свой рот его восхитительную на вкус налитую кровью плоть. Вход в резиденцию Князя Демонов всегда был свободным, однако помимо того, что из Дома Блаженства ничего, что тебе не принадлежало, нельзя было вынести, в здании были комнаты, окружённые барьером, что скрывал их от чужих глаз. Так некоторые из приближённых знали, что в бесконечных коридорах есть двери, ведущие в личную мастерскую градоначальника Хуа, но даже и они не ведали о спальнях, где господин с его супругом находились исключительно в уединении. А потому до спальни никогда не доносились посторонние шумы и по комнате разносились только соответствующие названию резиденции звуки. Если бы Хуа Чэн не был столь сосредоточен, его бабочки записывали бы все разы, когда он с Его Высочеством были близки. В этот же раз с Хуа Чэном был тот, кто попросил бы называть его по имени. Тот, кто не имел королевского титула. Тот, кто лишился всех регалий, божественных и земных. Тот, кто был только здесь, среди измятых простыней и с привязанными к изголовью запястьями. Се Лянь. Не благодарность и милосердие. Только имя того, чьему телу нужно было выпустить пар, окунуться в блаженство, чтобы на время забыть о прошедших невзгодах и несовершенствах миров. — Сань Лан… Тот, кто звал Хуа Чэна мужем. Не градоначальником, не Князем Демонов, не ужасом небес, не Кровавым Бедствием. Супругом. Это было всем, чего Хуа Чэн когда-либо желал. Брак с Се Лянем был божественным благословением, которое не смог бы дать весь пантеон небесных чиновников, и Хуа Чэн был безмерно, бесконечно, бессмертно благодарен ему за это. Что, к слову будет сказано, совсем не исключало благодарности за ещё одно благословение, которое Хуа Чэн принял под тихий вскрик своего бога и проглотил, как самый верный последователь.