Хуаляни, алфавит

Хуа Чэн был готов на всё, чего бы Его Высочество ни пожелал. То было не столько раз озвучено, сколько раз подтверждено действиями, и Се Лянь не мог представить более прозрачного отношения к собственной персоне. Любое движение, совершённое им, попадало в поле зрения чёрного глаза демона. Любое слово, произнесённое им, улавливалось заострёнными ушами мужа. — Если бы гэгэ сказал, что солнце ежедневно на небо поднимает он, этот Сань Лан поверил бы, — произнёс он однажды, в тишине звёздного неба. В другой день он заверил: — Если бы гэгэ раздражали солнечные лучи, этот Сань Лан сверг бы солнце. На пергаменте то звучало бы глупо, но Се Лянь тогда лишь приник к груди возлюбленного и с улыбкой прошептал ему на ухо какую-то такую же глупость, слова которой ему уже никогда не вспомнить. Если бы он спросил, Хуа Чэн слово в слово пересказал бы то смущающее высказывание, что принц осмелился произнести в его объятиях. Так Се Лянь знал, что ему, в основном, не о чем было тревожиться. Хуа Чэн, что следовал по времени рядом с ним, не лишал всех забот, однако крепкая и в то же время нежная хватка его руки на руке принца вселяла уверенность в грядущем дне. Вот только… — Гэгэ, умоляю, сжалься над этим бедным Сань Ланом. …была одна вещь, на которую Хуа Чэн, как Се Лянь ни просил, из раза в раз не хотел соглашаться. — Я поверить не могу, что каждый раз это в тебя вселяет такой ужас. Хуа Чэн отозвался обиженным стоном, что приглушён был подушками. Демон на животе растянулся по широкой постели. Его одежды и волосы разметались по простыням, пока он лениво ворочался и не прекращал стенать, словно разбалованный принц не более десяти лет от роду. Се Лянь с нежностью вздохнул и покачал головой. Руки его неспеша продолжили расставлять принадлежности для каллиграфии на столе, что стоял всего в чжане от спального места. Пока всё не будет готово, не было смысла сильно тревожить демона, а потому Се Лянь поинтересовался: — Почему бы и нет, Сань Лан? Неужели каллиграфия в самом деле так плоха для тебя? — Она ужасна! — взвыл Хуа Чэн, драматично приподнявшись на смятых простынях. Он упал обратно на живот и сказал настолько расстроенным и самоуничижительным голосом, что принц, не проживи он с демоном столько лет в браке, всё равно без труда разгадал бы его актёрскую игру: — Я чувствую себя таким никчёмным, когда заставляю гэгэ мучиться в попытках прочесть мой почерк! Принц только вздохнул в очередной раз и поправил кончиком указательного пальца листы, чтобы те лежали ровной стопкой. Напоследок он осмотрел стол, поправил криво лежащую кисть и, когда уже не к чему было придраться, повернул голову к постели и произнёс: — К чему ты наговариваешь на себя и о каких мучениях с моей стороны говоришь? Твои результаты с каждым разом всё лучше и лучше, и я могу только гордиться тобой. Нежность и грусть в голосе Се Ляня были такими же преувеличенными, как страдания Хуа Чэна, поэтому с того места, где демон стенал, расстроенные звуки прекратились и вместо этого раздался смешок. — Боже, ты предвзят, — произнёс демон с улыбкой, переворачиваясь на спину и приподнявшись на локте. — Как бы этот муж ни старался, ему ни за что не достичь того уровня, о котором глаголят твои уста. Се Лянь посмотрел на Хуа Чэна с выражением, что не так давно украл у него: одна из его бровей приподнялась, когда как вторая осталась расслабленной, а губы сложились в лёгкую ухмылку. С изумлением принц ответил: — Ты недооцениваешь себя, Сань Лан. — Этот отвратительный в каллиграфии демон абсолютно искренен! С громким хлопком простыней Хуа Чэн, словно подбитая птица, упал на спину и положил руку на свою спокойную грудь. С лица Се Ляня же пропала маска удивлённого выражения, и с задумчивостью в голосе он произнёс: — А если бы у тебя была мотивация? Услышав предложение, демон тут же оживился и вновь приподнялся на локте. — Например? — спросил он заинтересованно, с выражением лица, которое в невинности могло посоперничать с четырехлётним ребёнком, а по распутности — с девушкой, что всю жизнь продаёт цветы. Порой Се Лянь не мог понять, как Хуа Чэн изображает настолько противоречивые эмоции на своём лице, однако со временем принял, что то, должно быть, было одной из тех вещей, которой Князь Демонов овладел в совершенстве. Он мог в одиночку сыграть целую оперу без особого труда! И уже какой час пытался отсрочить занятие каллиграфией! В самом деле задумавшись о мотивации, Се Лянь сказал: — Я буду целовать тебя за каждый иероглиф, который смогу прочесть. — Сколько раз? — Мм, один. Хуа Чэн нахмурился, и Се Лянь уже хотел приподнять брови, когда демон озадаченно спросил: — Гэгэ, в мотивацию ты выбрал шантаж? Ещё более озадаченный, Се Лянь тоже нахмурился: — Почему? — Ты лишаешь меня стольких возможных поцелуев! И хотя озорство Хуа Чэна больше подходило демону, когда тот был в личине деревенского юноши, а на его более взрослом, истинном облике это выглядело скорее комично, чем мило, Се Лянь всё равно растаял в улыбке. Он поправил ханьфу на своих коленях и отозвался терпеливым тоном, каким разговаривают наставники, о которых говорят, что они не умеют злиться: — Я поцелую тебя и просто так, Сань Лан. Воспринимай это как приятное дополнение к полезному занятию. После последнего слова, слетевшего с уст принца, в спальне на некоторое время воцарилась тишина. В этой комнате, спрятанной в желудке Дома Блаженства, не было слышно ни одного демонического крика, никаких звуков призрачных ставок и разборок. Супруги в молчании смотрели друг на друга, пока Хуа Чэн наконец не вздохнул с побеждённой ухмылкой на лице: — Хорошо, гэгэ. Ты же знаешь, я не могу сопротивляться твоему желанию. Во взгляде его, что направлен был на принца, читались покорность и смирение, однако больше было того, что видел Его Высочество в остальное время; если бы принц навсегда ослеп, плещущиеся нежность и любовь во взгляде Хуа Чэна он видел бы чётче всего остального под своими смеженными веками. Приподняв подол своей мантии, Хуа Чэн опустился на колени возле принца, обречённо вздохнул и посмотрел на него, словно бы в последний раз спрашивал: «Ты уверен?» Се Лянь, не зная, плакать ему или смеяться, вздохнул с нежным раздражением, едва сдерживая улыбку: — Не притворяйся мучеником, баобэй. Это пойдёт тебе только на пользу. — Гэгэ слишком жесток, — отозвался Хуа Чэн угрюмо, однако взял кисть в руку. Что по сей день Се Лянь считал удивительным, так это то, что Хуа Чэн крайне медленно продвигался в том, чтобы улучшать свой почерк. И хотя их занятия каллиграфией не были регулярными, их, по представлению принца, должно было быть достаточно, чтобы демон хотя бы запомнил, как держать кисть! Однако тот вновь взял её только большим, указательным и средним пальцем, как держал бы кисть для рисования. Се Лянь пододвинулся к супругу, чтобы оказаться за его спиной по левое плечо, и накрыл его руку своей, перемещая напряжённые пальцы так, как они должны быть. — Вот так. Это совсем не сложно, не так ли? — произнёс он демону на ухо, почти касаясь его спины своей грудью. Хуа Чэн обернулся, чтобы посмотреть на принца, однако тот мягко отвернул его голову и провёл ладонью по длинной шее, словно усмиряя, когда с губ его слетело: — Не отвлекайся, это всего лишь я. —… Хуа Чэн не стал сопротивляться и безмолвно продолжил письмо, хотя Се Лянь мог сказать, что линия его плеч стала заметно напряжённее. О, Сань Лан не должен напрягаться, подумал он, не убирая руку с шеи демона, а перемещая её на правое плечо. Се Лянь мысленно признал, что подкрадываться к Хуа Чэну с правой стороны немного подло, потому что демону придётся обернуться полностью, чтобы посмотреть на принца, зато так он, по крайней мере, будет меньше отвлекаться! Ну или Се Лянь надеялся на это, пока массировал плечо своего мужа, заранее прощая ему несколько первых испорченных иероглифов. Однако принц… немного увлёкся. Он редко оказывался за спиной Хуа Чэна, поэтому в этот раз не смог противиться желанию смотреть на его широкие плечи и касаться его упругих мышц под малиновым лоснящимся халатом. Ему нравилось, как Хуа Чэн извивается под его руками от щекотных и приятных ощущений, но не говорит ни слова, как и было велено, занимаясь каллиграфией. За своё поведение Се Ляню было почти совестно, но рядом не было Гоуши, чтобы осудить его, поэтому он положил подбородок на плечо своего мужа и спросил томным голосом, растягивая гласные: — Что ты пишешь, мой милый Сань Лан? Я сильно отвлеку тебя, если попрошу прочитать вслух? Хуа Чэн усмехнулся и немного повернул голову в сторону, прижимаясь щекой к щеке принца, хотя и не прекратил письмо: — Ты можешь попросить меня о чём угодно. Се Лянь поцеловал его в щёку: — Ни о чём угодно, когда ты занят. Ты же знаешь, я не хочу, чтобы результат твоей работы испортился из-за меня. — Мм, любое влияние гэгэ — лучшее, что может остаться в моей работе. — Тогда прочитай, — сдался Се Лянь, прикрывая глаза и обнимая Хуа Чэна за талию, обвиваясь вокруг него, как зависимый от более крепкого растения плющ. Хуа Чэн удовлетворённо вздохнул от тяжести рук на своём животе, прочистил горло и заговорил, прерываемый лишь тихим шуршанием шерсти о пергамент: — Родник с горы стекает по ступеням, ленивой змейкой камни огибая. И малый храм в кленово-красной роще в цветочном пышном море утопает. Лениво изучать трактаты дао, ещё с постели не поднялся я. Сквозь занавеску из хрустальных бусин уж лучше полюбуюсь на тебя. Се Лянь приник щекой к спине демона. Никто бы не поверил, что злой язык Хуа Чэна, каким его многие привыкли считать, мог произносить такие приятные, волнующие душу и согревающие сердце слова. Впрочем, в том не было ничего удивительного, ведь слышать полные любви речи Князя Демонов дозволено было только Его Высочеству. Невольно принц подумал: столь чувственное исполнение наверняка тронуло бы многих. С другой стороны, глубокий голос его супруга звучал до того интимно, что уши принца слегка порозовели от румянца, когда он мысленно решил: «Всё-таки хорошо, что никто, кроме меня, этого не слышит». Стоило Хуа Чэну замолчать, как по спальне разнёсся тихий шуршащий отрывистый звук прикосновения кисти к пергаменту. Спустя время демон зашевелился и склонил голову к плечу, однако сделал это так осторожно, что совсем не потревожил принца. — Гэгэ, я закончил. Посмотришь? Се Лянь отнял голову от его спины и положил подбородок под слегка опущенное словно бы специально для него плечо. — Покажи мне? — спросил он с небольшим задором. Хуа Чэн небрежно отложил кисть на стол, взял исписанный лист за края и приподнял его, чтобы принцу было видно начертанное стихотворение. Се Ляню потребовалось вспомнить, какие слова Хуа Чэн произнёс ранее, чтобы разобрать большинство иероглифов. Однако он смог, прищурившись, прочитать некоторые из них, а потому улыбнулся и поспешил произнести: — У тебя хорошо получается, это красивое стихотворение. Попробуешь ещё раз? — Раз гэгэ просит, — отозвался Хуа Чэн. Се Лянь задумчиво хмыкнул и тут же отмахнулся, когда демон спросил у него, в чём дело. Вместо внятного ответа принц попросил прощения за невежливый звук и напомнил, чтобы его дорогой супруг не отвлекался. Внемля просьбе, Хуа Чэн молча принялся осквернять следующий лист и не проронил ни слова, когда Се Лянь отстранился и вновь принялся за массаж его спины. Мышцы демона под пальцами принца были почти каменными от сосредоточенности движений. Тот старался распускать каждый узел, однако некоторое время спустя сдался и вздохнул: — Сань Лан, ты слишком напряжён, подожди. Хуа Чэн замер, и тогда Се Лянь переместился, чтобы оказаться напротив демона, и медленно вытянул кисть из его крепкой хватки. — Будь добр, протяни мне ладонь. Не спрашивая, для чего, Хуа Чэн сделал, как попросили, и протянул руку. Было видно, что он несколько смущён просьбой, однако при том всецело доверяет принцу, а потому не засомневался ни на мгновение. Се Лянь же взял руку супруга в свою свободную, обмакнул кисть в чернильницу и поднёс её к раскрытой бледной ладони в собственных пальцах. — Ты слишком сильно давишь на кисть, — длинный ворс нежно коснулся кожи ладони, чернила начали затекать в её тонкие складки и линии. — Ты же художник, Сань Лан. Ты должен понимать, какое давление стоит прикладывать. Се Лянь вывел последнюю черту и завершил иероглиф «нежность». Во времена расцвета Сяньлэ принц упражнялся в каллиграфии и был довольно успешен в этой дисциплине, однако у него было достаточно времени, чтобы растерять свои навыки. Потому его иероглиф вышел не образцовым, хотя и намного лучше, чем Се Лянь ожидал: занятия с Хуа Чэном пошли на пользу и ему. Вполне удовлетворённый результатом, Се Лянь отвёл кисть в сторону и повернул ладонь к Хуа Чэну: — Почувствовал? Демон опустил взгляд на свою испачканную руку и негромко усмехнулся: — Этот непритязательный холст внял каждому прикосновению Вашего Высочества. Этот безмерно благодарен за наставления и постарается сделать лучше. — Хорошо, — улыбнулся Се Лянь, вновь возвращаясь на своё прежнее место. Казалось, Хуа Чэн в самом деле старался следовать данному совету. Спина его была не такой напряжённой, а мазки кисти стали плавнее, что видел принц, поглядывая через его плечо. Вот только чернильные линии всё равно получались слишком жирными, из-за чего иероглифы нельзя было разобрать, и принц подумал, что так дело не пойдёт. Он вытащил из рукава своего ханьфу кисть для каллиграфии вместе с чернильницей и приник грудью к спине своего супруга, чтобы шепнуть тому на ухо: — Ты по-прежнему перенапряжён, баобэй. Позволь этому мужу ещё одно наставление, — Хуа Чэн попытался оглянуться, и на плечо его тут же легла рука, разворачивая его обратно. — Нет-нет, не отвлекайся. Просто продолжай писать. До ушей принца донёсся глубокий вздох Князя Демонов. На его лицо попросилась улыбка: ему нравилось осознавать, какое влияние он оказывал на своего супруга. Се Лянь отстранился, чтобы отложить принадлежности для каллиграфии на пол — он постарается их не опрокинуть! — и обнял Хуа Чэна за шею так, чтобы распахнуть верх его халата. Демон не стал ничего говорить и не противодействовал, словно был каменной статуей благовоспитанного и образцового ученика. Се Лянь усмехнулся. Он собирался заняться совершенным бесстыдством! В его пальцах оказалась чистая кисть. Он смочил её кончик в чернилах и поднёс к обнажённому плечу. Белоснежной кожи коснулся чёрный символ, и Хуа Чэн вздрогнул, а к щекам принца от восторга прилил жар. — Ты чувствуешь, любовь моя? — один ключ за другим, черта за чертой на не тронутом солнцем плече. — Я совсем не давлю на кисть, понимаешь? — Я чувствую, — ответил Хуа Чэн сдавленным голосом. Он прочистил горло, прежде чем продолжить: — Гэгэ доходчиво объясняет. Се Лянь пропел: — Мм, я надеюсь. Сань Лан такой неусидчивый ученик. Он вывел кистью у демона под лопаткой. Хуа Чэн вздохнул: — Этот благодарен за безграничное терпение Се Лаоши. — Твоей лучшей благодарностью будет прилежная учёба. Ты почему-то дрожишь. Демон фыркнул. Принц удержал смешок при себе. На плече и лопатке закончилось место, поэтому халат распахнулся сильнее, а кисть опустилась ниже. Трудно было представить человека, кто был бы более искусен в ожидании, чем Собиратель цветов под кровавым дождём. Неупокоенный призрак, веками скитающийся по земле в поисках своего возлюбленного. И его супруг, Его Высочество наследный принц, о пути совершенствования которого ходили легенды, пока он не вышел замуж, обладал невероятной силой воли. Однако тем и удивительнее был один факт: стоило дверям в покои Князя Демонов и Бога Войны закрыться, как супруги теряли всё терпение и не могли оторваться друг от друга, словно едва познавшие весенние прелести юноши. Именно поэтому вскоре после того, как принц вывел на спине демона третью строку стихотворения, тот зашевелился под прикосновением кисти и вздохнул: — Боже, я не успеваю, — смешок. — Боюсь, ты не различишь ни одного иероглифа. Се Лянь видел, как рука Хуа Чэна дрожала и как тот дёргался, когда кисть касалась его с новой порцией чернил, и не смог удержаться от поддразнивания: — Что такое, Сань Лан? Тебе что-то непонятно? Разве моя рука дрожит, когда я пишу? В доказательство своих слов он провёл кистью вдоль позвоночника мужчины, дописывая иероглиф слова «утопает». Он спустился уже довольно низко, до последних рёбер, и бордовый халат полностью спал с плеча Хуа Чэна, держась лишь на той руке, которой он писал. На мгновение Се Лянь вспомнил отрывок того, как сам, будучи Наследным Принцем, занимался каллиграфией, и в тот же миг покачал головой, отгоняя эти мысли. Ему повезло иметь наставников без личной заинтересованности в нём. Князю Демонов же, кхм, повезло немного по-другому. В тишине спальни, спрятанной в глубине Дома Блаженства, градоначальника растлевал его дорогой супруг, Его Королевское Высочество, совсем не по-королевски ссылаясь на обучение, чтобы раздеть демона и раскрасить его бледную кожу стекающими в красный халат чернилами. Никто бы не поверил в происходящее, кроме, может быть, Повелителя Чёрных Вод, который предпочитал отшельничество в собственных владениях шумному Призрачному городу, или офицера Убывающей Луны, что был слишком предан Градоначальнику Хуа, чтобы распускать слухи или даже думать о личной жизни своего покровителя. А посему супруги, затеявшие брачные игры, могли отпустить себя и не заботиться о том, что кто-то мог бы их осудить. А посему принц повалил демона грудью на стол, совсем не по-наставнически опрокинув чернильницу на ковёр и испачкав свои белые одежды о исписанную спину супруга. — Сань Лан, — с жаром прошептал Се Лянь Хуа Чэну на ухо, придавливая его весом собственного тела и беспорядочно целуя в шею. — Чернила пролились на ковёр. — Позже, — ответил Хуа Чэн с неровным дыханием, извиваясь под напористыми прикосновениями принца, — я прикажу всё убрать. Се Лянь отозвался согласным мычанием и приподнялся, чтобы поцеловать Хуа Чэна в затылок, откинуть волосы с его шеи на плечо и провести языком по выпирающим бугоркам позвонков. Хуа Чэн ответил на это судорожным вздохом, с шелестом сбрасывая со стола осквернённые собственным письмом листы. Се Лянь приподнялся, опустил к пояснице демона сползший с плеча халат и провёл ладонями по спине, минуя подсыхающие чернила. — Я бы хотел дать Сань Лану свои глаза, чтобы он увидел, как красив, — вздохнул принц с восхищённой улыбкой. Хуа Чэн взмолился: — Гэгэ! — Сань Лан! — передразнил Се Лянь, посмеиваясь. Хуа Чэн повернул голову, чтобы бросить на бога взгляд оскорблённого, и Се Ляню ничего не оставалось, кроме как склониться и поцеловать уязвлённого супруга в лопатку. Тот вздрогнул, а принц продолжил: — Мой Сань Лан самый милый, — поцелуй в плечо, — самый очаровательный, — поцелуй под линией роста волос, за ухом, — самый замечательный Князь Демонов во всех трёх мирах. Хуа Чэн уронил голову на стол, униженный и побеждённый. Он засмеялся, тихо и сокрушённо: — Боже, я Непревзойдённый! Се Лянь пропел, расслабленно и счастливо, и вскоре подхватил смех демона, приникая лбом к его холодной коже между лопаток. Веки его опустились, и он не слышал, как сам смеётся, слушая только счастливые звуки своего Сань Лана. Вскоре смех прекратился. И хотя веселье сбавило градус, Се Лянь не спешил отстраняться и вдруг задумчиво промычал, пока прижимался щекой к спине своего возлюбленного. Тот поинтересовался: — У гэгэ что-то на уме? Се Лянь согласно мурлыкнул. — У тебя остались чистые листы? — Два или три. В чём дело? — Возьми кисть, Сань Лан? Хуа Чэн мгновение молчал, а после слабо завозился: — Гэгэ? — Возьми кисть, дорогой. Хуа Чэну пришлось потянуться, чтобы поднять с пола укатившуюся со стола кисть, и когда он вернулся на своё место, на уровне его глаз стояла испачканная чернильница. Его Высочество сидел позади него, и демон оказался между его разведённых ног, по-прежнему приникая грудью к столу. Вероятно, никто бы никогда не додумался проводить занятия каллиграфией в такой позе, однако Хуа Чэн ухмыльнулся: идеи его принца были столь удивительными, столь незаурядными! С улыбкой в голосе Се Лянь попросил: — Будь добр, напомни мне первую строку стихотворения. Хуа Чэн напомнил, и они прописали её: демон на пергаменте, бог на его спине. Се Лянь вдруг почувствовал себя художником, чьи мало чем выделяющиеся иероглифы становились на бледной коже поджарого тела произведениями искусства. Они повторяли стихотворение снова и снова. Когда на спине Хуа Чэна закончилось место, Се Лянь подумал перейти на его плечи, однако в этом уже не было смысла. В первую очередь, Хуа Чэн расписывал последний лист, и отвлекаться на поиски новых чистых казалось не очень правильным. Во вторую… Что ж, принц соврал бы, если бы сказал, что его мужу в принципе нужны были чистые листы с самого начала. Ну, он ведь старался, запротестовал принц про себя, когда взгляд его упал на безобразные, совсем не читаемые письмена. К тому же он был тем, кто инициировал занятие и кто собирался его закончить. — Достаточно, Сань Лан, — улыбнулся Се Лянь, пока рука его размахивала над спиной демона и сушила чернила. — Ты отлично постарался. Хуа Чэн отложил кисть и вновь приник щекой к столу. На лице его появилась ленивая улыбка. — Значит, я заслужил награду? Гэгэ хорошо замотивировал этого некогда незаинтересованного ученика. Се Лянь поставил руки по обе стороны от своего распластанного по столу супруга, наклонился и оставил поцелуй на его птичьей лопатке, затем на бугре позвоночника, под линией роста волос. Стоило ему добраться до нежного места за ухом, Хуа Чэн вздрогнул. Принц прошептал: — Ты в самом деле заслужил. Он обхватил мочку демона губами, там, где отсутствовал холод металла украшений, которые Хуа Чэн предпочёл не надевать в стенах спальни. Одна из его рук пробралась под мужчину и очертила его твёрдые мышцы груди, а пальцы сомкнулись на чувствительной бусине, принявшись перекатывать её, словно дорогую жемчужину. Хуа Чэн застонал, и Се Лянь навалился на него, чем выбил из мужчины воздух и тихий сокрушённый вздох: — Гэгэ! Се Лянь выпустил потеплевшую мочку изо рта и поцеловал место за ухом, прежде чем приподняться. В таком положении его свободная рука, та, что не была занята ласками груди Хуа Чэна, удерживала вес принца, а потому ему ничего не оставалось, кроме как работать губами и языком. Прегрешением было сказать, что Се Лянь возражал. Он принялся покрывать поцелуями расписанную, словно пергамент, кожу, размазывая по ней начертанные символы. На выступе плеча, где был начертан один из иероглифов, ему вдруг пришла идея попробовать на вкус, и он провёл по коже языком. Чернила попали на нёбо, во рту стало горьковато, а в нос ударил… Ну, запах чернил, ни на что не похожий. Хуа Чэн вновь застонал, и Се Лянь подумал, что это было невероятно вкусно. Поэтому он продолжал покрывать поцелуями подставленную спину, начиная с шеи и переходя на плечи, не смущаясь чернильных пятен, которые могли остаться на его лице. Только когда Хуа Чэн начал извиваться и издавать звуки более вымученные, чем ранее, Се Лянь поменял руки местами и в утешение погладил демона по предплечью. Тот вновь расслабился и продолжил ёрзать менее интенсивно, вздыхая только и мелко вздрагивая, словно лист пергамента на лёгком ветру. Се Лянь приподнялся, чтобы посмотреть на супруга под собой, да так и замер на несколько секунд, просто любуясь им. Хуа Чэн же приподнял голову, лицо его было порозовевшим, губы были приоткрыты, единственный глаз покраснел. — Гэгэ? — Прости, — с мягким от любви сердцем ответил Се Лянь, улыбнувшись. — Я доставал масло, сяошаби. В доказательство своих слов он поднял руку и продемонстрировал глиняный горшочек в ней, с сильной неровностью на горлышке и перекосом на дне. Хуа Чэн при виде флакона, сделанного собственными руками в деревне Водяных каштанов, сглотнул и отвернулся, осознанно или нет, но от нетерпения точно слегка покачивая бёдрами. Принц удержал смешок, зародившийся в его груди лёгкой щекоткой, откупорил горшочек и поставил его возле себя, позволяя аромату душистого масла распространяться по спальне. После того без промедлений, хотя при том и не торопясь, он протянул руки вперёд, обнимая Хуа Чэна за талию, чтобы расправиться с завязками на его халате и убрать тот в сторону. Полностью обнажённый, Хуа Чэн вновь слегка поёрзал, и Се Лянь уложил ладонь ему на спину. — Сань Лан, — позвал он мягким голосом. — Всё в порядке? — Всё прекрасно, — тотчас отозвался Хуа Чэн, через плечо глянув на принца. — Этот Сань Лан просто немного взволнован. Скучал по гэгэ. Се Лянь всмотрелся в его лицо и не нашёл в нём ничего, кроме искренности, а потому вздохнул, в равной степени от счастья и облегчения. — Я люблю тебя, — сказал он легко, как до знакомства с Хуа Чэном не думал, что когда-нибудь скажет. Хуа Чэн отозвался тем же тоном: — Я тоже люблю тебя, гэгэ. Се Лянь улыбнулся, слегка опустив подбородок. Он решил больше не терзать ожиданием своего супруга и обмакнул пальцы в горшочек с маслом. Хуа Чэн, услышав шорох позади себя, пошире расставил ноги. Се Лянь подготавливал его медленно, не жалел масла, ласкал бёдра и спину свободной рукой и не прекращал вполголоса говорить что-то; в общем-то, какие-то глупости, о которых оба прекрасно знали. Например… — Я готов, гэгэ, — вздохнул Хуа Чэн, извиваясь, словно змея на нагретом песке, лёжа грудью на столе. — Я могу, мм, боже! принять тебя в любой момент!.. Ты же знаешь. — Знаю, — согласился Се Лянь, отводя от демона руку и толкая её назад, погружая пальцы глубже, — конечно, я знаю, дорогой. Но к чему спешка? Я восхищаюсь твоими навыками метаморфоз, однако сейчас, как мне кажется, они ни к чему. Все слова Се Лянь произнёс спокойным, миролюбивым голосом, при том не прекращая работать над своим супругом, вырывая из него шумные вздохи, негромкие мычания и высокие редкие стоны, а также прочие звуки наслаждения, описанию не поддающиеся. — Итак, — произнёс принц, замедляя, а вскоре и вовсе останавливая вторжение в демона, свободной рукой лишь поглаживая его бедро. — Как думаешь, верно я рассудил или неверно? Оттягивая ответ тяжёлым дыханием, Хуа Чэн слабо зашевелился, однако только упёрся лбом в стол и согласился, вопреки некоторым своим убеждениям: — Гэгэ прав, разумеется. Всегда. Се Лянь удовлетворённо промурлыкал, решив упустить некоторые замечания, и продолжил подготовку демона, одновременно с тем крепко схватив его за округлость идеальной ягодицы. Вскрик Хуа Чэна в ответ был усладой для уст ухмыльнувшегося принца. Так продолжалось недолго. И хотя Се Лянь чувствовал нетерпение, он мог бы продолжать и продолжать, пока его супруг не пришёл бы прямо так, на столе, и не обмяк на его пальцах. Прервал его сам Хуа Чэн. — Гэгэ, — вздохнул он, затем, когда пальцы погрузились в него, повторил резче, грубее: — Гэгэ! Подожди! Боже, я на грани. Се Лянь слегка замедлился: — Ты не хочешь прийти? Разве не в этом смысл? Хуа Чэн отнял голову от стола и посмотрел на принца; лицо его было в жаре, покрытое испариной, а глаз покрасневшим, блестящим от влаги. — Пальцы гэгэ — благословение для этого Сань Лана. Однако этот не хочет скрывать, что предпочёл бы внутри себя всего гэгэ. Се Лянь издал звук, за задумчивостью которого скрыл внезапные смущение и веселье, поднявшиеся в его душе, и согласился. Он отвёл руку от Хуа Чэна, вытер пальцы о собственную одежду, которую всё равно надлежало постирать, и принялся за завязки на своей рубашке, а после — за штаны. Только в этот момент он уделил внимание собственному вожделению, вызванному звуками и податливым под его руками супругом, и обмакнул пальцы в масло, будучи совсем обнажённым. Прежде чем вернуться к ожидающему на столе демону, Се Лянь обильно смазал ту часть себя, что изменилась под возбуждением, быстрыми движениями кулака. И хотя было искушение так ублажать себя, принц довольно скоро убрал руку, поскольку не испытывал такого удовольствия от самоудовлетворения, как от близости со своим возлюбленным. Обхватив Хуа Чэна за талию, Се Лянь легко подтянул его к себе, усмехнувшись на резкий вздох, который демон издал в ответ. Остановившись так, что между телами осталось пространство едва ли в цунь, принц вдруг позвал: — Сань Лан. Хуа Чэн с готовностью отозвался: — Да, гэгэ? — Ты уверен, что готов? — улыбнулся принц. Демон заплакал: — Ваше Высочество! Полуприкрыв глаза, Се Лянь затрясся в бесшумном смехе под преувеличенно раздосадованные звуки мужчины под собой. Не только Сань Лан может дразниться! Однако, в конце концов, оттягивание момента потеряло привлекательность, и Се Лянь почувствовал, что больше не может бороться с желанием сблизиться со своим дражайшим мужем. Мужем! С блаженной улыбкой на лице он приподнял бёдра Хуа Чэна и принялся проникать в него короткими толчками. Прижавшись чреслами к бёдрам демона, принц зажмурился и, будучи не в силах противиться, опустился на своего супруга, накрывая его собой. Спина под его грудью была покрыта испариной, чернила от соприкосновения тел размазались, а Хуа Чэн меж тем вцепился в стол и толкнулся назад, мысленно молясь: «Боже, двигайся, умоляю. Я думаю, что могу умереть в четвёртый раз, если ты этого не сделаешь». Волна жара прилила к щекам Се Ляня, и он прижался лбом к прохладной спине Хуа Чэна, не отвечая, хотя и делая то, о чём демон попросил: отвёл бёдра назад и вновь качнул их вперёд, вдавливая мужчину под собой в поверхность стола. Тот издал в ответ такой звук, что любой бы, кто услышал, не умри он в следующее мгновение, подумал бы: этот мужчина без сомнений получает неземное удовольствие от действий своего мужа. — Сань Лан такой хороший, — пробормотал Се Лянь рассеянно, покрывая поцелуями шею и затылок Хуа Чэна, его покрытые чернильными пятнами плечи. — Внутри тебя невыносимо. Я хотел бы быть эгоистом и остаться так навсегда. — Ты можешь остаться, боже, — ответил Хуа Чэн так, словно задыхался только при мысли об этом. — Я был бы более чем, ох, мой бог, счастлив быть ночлегом для Вашего Высочества. — Сань Лан, — принц прикрыл глаза, тяжело дыша, — ты не можешь просто так говорить такие вещи. — Мой бог достоин слышать только истину. Се Лянь зажмурился и так подался чреслами вперёд, что стол под демоном скрипнул; никому не дано было знать, сколько супруги испортили мебели в порывах своих страстей. Голос Хуа Чэна взмолился в голове принца: «Боже, молю, сделай так ещё раз!» По спальне же разнеслось только прерывистое: — Гэгэ!.. гэгэ! Бог Войны, разумеется, не мог не исполнить скромную молитву своего верующего и заполнял его до тех пор, пока демон не забыл собственного имени.

***

Позднее, лёжа среди разбросанных листов со смазанными письменами и впавшими в немилость принадлежностями для каллиграфии, Хуа Чэн уронил голову на влажное от испарины плечо своего бога и что-то тихо пробормотал тому в шею. Это было до того тихо, что Се Лянь, едва ли вынырнув из сонной неги, приоткрыл один глаз и произнёс: — Что это было? Хуа Чэн усмехнулся, лениво и сонно. — Ничего важного, боже, — сказал он с улыбкой в голосе, которая успокаивала принца. — Этот Сань Лан, не в упрёк твоему наставничеству, посмел сказать, что как-нибудь с удовольствием повторил бы такое занятие. — Мм, — отозвался Се Лянь, вновь прикрывая глаз. — Ты очень ценишь мои наставления. — Прости, гэгэ. — Мы можем как-нибудь повторить. Теперь уже Хуа Чэн, казалось, ослышался: — Что, прости? — Я сказал, отдыхай, Сань Лан. И сколько бы после демон ни пытался выведать у принца, что тот сказал на самом деле, ответа он так и не получил, а вместо этого был придавлен к мягкому ковру телом своего бога. Что ж. Он совсем не возражал.