Неизлечимая болезнь

В день свадьбы выдался удивительно спокойный четверг. С утра накрапывал дождь, но быстро кончился, лишь оставив землю влажной, к счастью без луж. Дом семьи Чу стоял в тихом уголке шумного города, в окружении построек в стиле Удака*1. Осенью и в самой усадьбе, и в окружающем её квартале открывались прекрасные виды, да и погода стояла самая подходящая. У окна с квадратными стёклами и белыми, чисто английского стиля, рамами стоял Чу Цюбай, не сомкнувший глаз всю ночь. Он раздвинул шторы, и взору открылся сад, полный сочной зелени, перемешанной с оранжевыми и золотыми листьями. Картина эта внезапно напомнила ему об одном осеннем дне много лет назад. Тот день был куда холоднее нынешнего. В новостях несколько дней подряд пугали холодным фронтом, наступающим на Шанхай. Дождь лил не переставая, и к утру не было видно ни малейшего просвета. А на следующую ночь пятнадцатилетний Чу Цзянлай, под предлогом боязни грома, сумел остаться в его комнате и не ушёл. Чу Цюбаю тогда было двадцать. Возраст невероятной юности, когда ты ещё ничего по-настоящему не понимаешь, но уже мнишь себя всезнайкой, прозревшим все коварства мира. По ночам ему снились кошмары, но самые страшные из них сводились к тому, что он является на защиту диплома, а все тщательно подготовленные материалы бесследно исчезают. Тот Чу Цюбай и представить себе не мог, что через несколько лет эти сны о пропавшей дипломной работе будут казаться ему почти что светлыми грёзами по сравнению с тем, что ждёт впереди. В четырнадцать Чу Цзянлай резко пошёл в рост. Он не просто вытянулся, а вместе со своим миловидным лицом обрёл черты бурлящей юношеской силы. Хотя его «взросление» в те дни было очевидным, привычка под любым предлогом упрямо оставаться в комнате старшего брата ни на йоту не изменилась. Когда Чу Цюбай проснулся, Чу Цзянлай ещё спал. Поза у него была идеальная, одной рукой он держался за предплечье Чу Цюбая, другую расслабленно положил на живот. Но выражение лица во сне было куда холоднее и жёстче, чем наяву. Стоило Чу Цюбаю пошевелиться, как брат мгновенно проснулся. В его широко распахнутых глазах не осталось и следа сонной мути, только ясная, отстраненная зоркость. Чу Цюбай, всё это время наблюдавший за спящим, даже вздрогнул от неожиданности. Увидев его немного ошарашенное лицо, младший брат расплылся улыбке и произнёс гнусавым голосом только что проснувшегося человека: — Доброе утро, брат Цюбай. — Доброе, — отозвался Чу Цюбай, одновременно высвобождая предплечье из его хватки. — Хорошо спал? — Плохо, — сказал Чу Цзянлай. Голос у него недавно прошёл период ломки и звучал теперь насыщенно, приятно, хоть и не так звонко, как раньше. Но детская искренность, с которой он всегда капризничал перед братом, осталась прежней. Сразу после сна волосы у него на лбу всегда торчали в разные стороны, открывая широкий лоб и полные яркой, невинной чистоты глаза. — Почему? — Чу Цюбай протянул руку, чтобы пригладить эту растрёпанную шевелюру. — Гроза помешала? Приснился кошмар? Чу Цзянлай естественно придвинулся, уткнувшись лицом в его грудь, неразборчиво промычал «Мм…» и потом мягко, жалобно добавил: — Приснилось, что ты меня бросил. — Как такое возможно, — рассмеялся Чу Цюбай. — Бросить несовершеннолетнего, преступление. — А когда я вырасту? — Чу Цзянлай поднял голову. Распахнутый ворот пижамы обнажил красивую, выступающую ключицу. Взгляд Чу Цюбая на секунду задержался на впадинке у его плеча, после чего он поднял руку и аккуратно поправил слишком расходившийся ворот. Чу Цзянлай, казалось, совершенно не осознавал подтекста в этой позе и продолжал смотреть снизу вверх с невинным выражением: — Когда я вырасту, бросать меня уже не будет преступлением… — А зачем мне тебя бросать? — Чу Цюбай отвёл взгляд. — Это же сто с лишним цзиней мяса. Я столько сил вложил, чтобы откормить тебя до такого состояния. Как я могу просто взять и отказаться? Чу Цзянлай прыснул со смеху: — Точно! — Ладно, не лежи, иди умывайся, — Чу Цюбай, точно выдёргивая редьку, стащил его с постели. — У меня в четверть девятого групповая встреча, займёт полчаса, потом позавтракаем вместе. Или, если голоден, можешь поесть сейчас. — Не голоден, — сказал Чу Цзянлай. — Буду ждать тебя. Прошло всего три дня с тех пор, как Чу Цюбай получил от классного руководителя жалобу на Чу Цзянлая, якобы тот держится холодно и отчуждённо с одноклассниками, ведёт себя своевольно и совершенно не считается с коллективом. Двадцатилетний Чу Цюбай решил, что учитель, наверное ошибается. Перед ним был ребёнок, который даже завтракать хотел только вместе с ним. Как это совместить с портретом холодного, безразличного к правилам отшельника, лишённого духа товарищества? Чу Цюбай быстро привёл себя в порядок и отправился в кабинет. Но групповое обсуждение закончилось на удивление быстро, из пяти участников двое не явились, и встречу пришлось перенести. Раздражённый, Чу Цюбай захлопнул ноутбук, и шлёпая тапочками, налегке спустился вниз. Но Чу Цзянлая не было ни в гостиной, ни в столовой. Телефон остался в кабинете, возвращаться за ним не хотелось, и Чу Цюбай просто обошёл весь дом в поисках брата. Отец, Чу Чжэньтянь, был поглощён делами и дома появлялся редко. Мать, Хань Жуйцинь, вращалась в своём кругу и возвращалась лишь к ночи, чтобы переночевать. Чтобы иметь возможность чаще бывать дома и присматривать за Чу Цзянлаем, который перескочил через класс и пошёл в старшую школу, Чу Цюбай подал документы в университет в том же городе. Он искал парнишку довольно долго, но так и не нашёл. В конце концов служанка подсказала: — Молодой господин в маленьком саду, кажется, к нему гость пришёл. Тогда Чу Цюбай переобулся в уличное и направился к саду у входа. Дождь уже стих, но воздух оставался холодным и промозглым. Под низким серым небом Чу Цюбай шёл по внешней дорожке, ведущей к саду, скрестив руки на груди. Он уже пожалел, что не накинул куртку, и раздумывал, не вернуться ли, как вдруг увидел Чу Цзянлая. Тот стоял на аллее, соединявшей главный дом с воротами, метрах в пятидесяти от сада. Рядом с ним была девушка в осенней школьной форме, с волосами средней длины. Почему-то Чу Цюбай остановился, в двухстах метрах от них по прямой. Кожа у девушки была очень белой, рост высоким. Она явно любила и умела наряжаться, в такую погоду она не надела колготок, и из-под тёмно-серой плиссированной юбки виднелись две стройные, белые ножки. Чу Цюбай не мог разглядеть её лицо, но уже решил про себя, что она, наверняка красавица. Девушка, похоже что-то говорила без остановки, и в какой-то момент протянула руку, пытаясь схватить Чу Цзянлая за руку. Но тот, засунув руки в карманы, отступил на шаг, и она ухватила воздух. Как брату, ему следовало бы подойти и сказать Чу Цзянлаю, что стоять с руками в карманах и с каменным лицом, разговаривая с девушкой, невежливо. Но как просто Чу Цюбай, он не испытывал ни малейшего желания его поправлять. Сделав ещё несколько шагов, Чу Цюбай наконец разглядел действительно прекрасное лицо девчушки. Овальное, обрамлённое густыми чёрными, слегка вьющимися волосами, а на щеках блестели следы слез. Несмотря на явное отторжение, она продолжала упрямо следовать за ним и сказала: — Неужели мы не можем хотя бы попробовать? В тот туманный, серый осенний день, глядя на них издалека, Чу Цюбай вдруг почувствовал, как в горле поднимается едкая, необъяснимая горечь. Он конечно понимал, это не та эмоция, которую должен испытывать старший брат, узнав, что его младшему брату признаётся красивая девушка. Но ничего не мог с собой поделать. Он должен был бы спокойно подойти, научить Цзянлая, как тактично принять или отвергнуть чужое чувство. Или ещё лучше: тихо уйти, оставив юных, только открывающих для себя любовь, наедине. Но Чу Цюбай не сделал ни того, ни другого. Он стоял в одиночестве на том же месте, как «герой», подвергшийся жестокому шантажу, вынужденный против воли жертвовать всем своим миром, лишь бы сохранить в неё видимость порядка и не дать ему рухнуть. — Попробовать? — Да! — Зачем? — спросил Чу Цзянлай. — Потому что... — Потому что ты любишь меня? Лицо девушки мгновенно покраснело. После долгой, тягостной тишины она, с глазами полными слёз твёрдо кивнула. — Но какое это имеет ко мне отношение? — на холодном лице Чу Цзянлая проступило нетерпение, смешанное с явным отвращением. — Ты меня любишь, и что мне с того? Разве только из-за твоих чувств я теперь обязан с тобой «попробовать»? Тогда мне действительно целыми днями больше ничего делать не придётся. Он свысока добавил: — В конце концов, таких навязчивых и отвратительных особ, как ты, больше, чем тараканов на кухне дешёвой забегаловки. Девушка, которую только что сравнили с тараканом, остолбенела, не в силах поверить, что такие жестокие слова могли слететь с губ Чу Цзянлая. — Как ты можешь так говорить? — А почему нет? — Чу Цзянлай по-прежнему не вынул рук из карманов. Он почти жестоко вскинул подбородок и без тени чувств приказал: — Уходи. Не торчи здесь. Убирайся с моего двора. Девушка, получившая этот страшный удар, разрыдалась ещё сильнее. Даже Чу Цюбай, вовсе не желавший, чтобы брат принял её ухаживания, не мог не почувствовать к ней острой жалости. — Чу Цзянлай! — закричала она сквозь слёзы. — Из-за тебя меня все девчонки травили! Из-за тебя в школе со мной никто не разговаривает! Ты знаешь, как они меня за глаза обзывают? Ты знаешь, что я... — Хватит, — безжалостно прервал он, не дав договорить. — Что там с вами происходит, меня абсолютно не касается. Есть ещё дела, одноклассница? Если нет, уходи. С этими словами Чу Цзянлай отступил на два шага. И прежде чем он повернулся, чтобы уйти, девушка внезапно бросилась вперёд, вцепилась в край его одежды и с отчаянной мольбой в голосе выдохнула: — Я скоро умру, Цзянлай! Если даже ты так ко мне... у меня правда не осталось сил жить! Я умру! Услышав этот полный отчаяния «предсмертный плач», Чу Цзянлай не проявил ни капли сочувствия. С явным отвращением, будто отстраняясь от заразы, он вырвал ткань из её дрожащих пальцев. — Отвали от меня... Он холодно опустил глаза и произнёс: — Не смей так меня называть. Противно до тошноты. Вскоре после этого, из-за непрекращающейся и беспощадной травли, та девушка была вынуждена перевестись в другую школу. Она ещё несколько раз приходила к дому Чу Цзянлая, надеясь увидеться, но он так больше и не вышел к ней. Прошло несколько лет, и Чу Цюбай случайно узнал, что после перевода она проучилась на новом месте всего месяц. Приятель рассказал ему: — Та самая, что к Цзянлаю приставала, фамилия Цзун... В итоге в университет так и не поступила. В его глазах, полных сплетнического любопытства, мелькнула искренняя, пусть и поверхностная, жалость: — Она умерла. — Умерла? — переспросил Чу Цюбай. — Ага. Говорят, с крыши спрыгнула. Через несколько дней после перевода, сиганула с седьмого этажа. Полиция без колебаний признала самоубийством. В тот день Чу Цюбай долго стоял один на той самой аллее, где девушка признавалась в любви Чу Цзянлаю. Он снова и снова вспоминал её полные слёз и боли глаза, и ту отчаянную фразу: «Я умру». В смятении и тревоге он мысленно читал «Сутру сердца», ту, что рассеивает кармические преграды и избавляет от страданий. Бодхисаттва Авалокитешвара, пребывая в глубокой праджня-парамите, явил: вот пять скандх, и все они пусты. Шарипутра, форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы; форма есть пустота, пустота есть форма... С какими именно сложными, переплетёнными чувствами он в итоге вернулся домой, Чу Цюбай так и не вспомнил. Помнил только, что из-за лёгкой одежды и долгого стояния на холодном ветру к вечеру его сразила простуда, а ночью поднялся жар. Хань Жуйцинь была в Париже с подругами на шопинге, и потому у его постели, с холодным компрессом в руке, всю ночь напролет, не смыкая глаз, просидел Чу Цзянлай. Долгое время после этого Чу Цюбай был убеждён, даже если Чу Цзянлай и впрямь чудовище, лишённое всякого сострадания и эмпатии, то возвращаясь в своё гнездо и сталкиваясь с ним лицом к лицу, он всегда будет бережно и тщательно прятать свои острые, опасные когти. И, подумав так, он мог уже не обращать внимания на то, что все вокруг описывают Чу Цзянлая тигром, леопардом или шакалом. Это не могло поколебать тот нежный, трогательный образ, что навсегда остался в его сердце. Будда говорил: знающий грешен, кармические преграды трудно искупить; небесный путь в колесе перерождений, возмездие неотвратимо и настигает каждого. Чу Цзянлай был эгоистичен, холоден, лишён самой важной, фундаментальной связи с этим миром. Намеренно или нет, он совершил множество тяжких грехов. Но возмездия или наказания для него не будет. Потому что все его кармические пропасти и глубокие греховные рвы Чу Цюбай готов был заполнить заслугами и добродетелями всей своей жизни, не жалея ничего. Сноски: *1. Удак, это китайское произношение знаменитого шанхайского архитектора венгерского происхождения Ласло Худека, автора многих знаковых зданий города. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum