Неизлечимая болезнь

Препирательства с матерью перед сном окончательно добили его и без того подавленное, тревожное состояние. Сон был беспокойным и прерывистым, пока Чу Цюбай не глотнул несколько снотворных и не провалился наконец в тяжёлую дрёму. И даже этот скудный отдых в середине ночи безжалостно оборвался незваным гостем. Чу Цюбай с трудом вынырнул из липкой пелены сна. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что на его кровати теперь лежит кто-то еще. Аккуратно застёгнутая на все пуговицы перед сном пижама была бесцеремонно распахнута от пояса до самой груди, и полы её растрепались сильнее, чем прилипшие ко лбу в беспорядке пряди волос. Мгновенная растерянность сменилась приступом ярости. — Чу Цзянлай! — прохрипел он, пытаясь сбросить с кровати наглого нарушителя спокойствия. — Я здесь! — отозвался тот. Грозный рык Чу Цюбая нисколько не смутил того, кто похитил его сон. Напротив, тот лишь обнаглел, придвинувшись ближе. Он был похож на хитрого голодного волка, который уцепился лапами за край котла с наваристым бульоном и ни за что не хочет уходить, выжидая момент, чтобы урвать хоть глоток. — Ты совсем рехнулся? Не спишь и устраиваешь цирк посреди ночи! — возмутился Чу Цюбай. — Я как раз собираюсь спать. И, как в подтверждение своих слов, этот «голодный волк» с улыбкой в глазах расстегнул на рубашке две пуговицы. — Брат Цюбай, я веду себя прилежно. Смотри, я уже раздеваюсь, значит, правда хочу спать. Лишь теперь Чу Цюбай, зажатый в его объятиях, уловил исходящий от него лёгкий перегарный шлейф. Дыхание Чу Цзянлая было горячим и прерывистым, голос низким и хриплым: — Прежде чем твой верный рыцарь официально отправится на покой, не будет ли ещё каких приказаний, дорогой брат Цюбай? — Отпусти! Немедленно! — Не отпущу… — Чу Цзянлай тихонько рассмеялся. — Твой рыцарь исполнит любое твое желание. Кроме этого. Чу Цюбай в отчаянии сделал новую попытку вырваться. С тех пор как младший брат взял в руки семейный бизнес, все в отрасли в один голос твердили о его молниеносной хватке и незаурядном таланте. Старые подчинённые Чу Чжэньтяня вздыхали с гордостью, у семьи Чу наконец-то появился достойный преемник. Но перед Чу Цюбаем этот «коммерческий гигант», на которого возлагали столько надежд, всегда вёл себя как ребёнок. У Чу Цюбая не было ни малейшего желания потакать его безумствам. Собрав силы, он рванулся из хватки и потянулся к выключателю ночника. Свет загорелся, безжалостно обнажая все детали и вытаскивая на поверхность любой абсурд и скрытые пороки. Чу Цзянлай стоял на одном колене на постели, и на его красивом лице лежала пьяная дымка. Скорее он походил не на рыцаря, а на принца, который после пира забрёл не в те покои. И если его глаза ясно выдавали опьянение, то Чу Цюбай с наполовину спущенными пижамными штанами выглядел куда более растерянным и уязвимым. «Невинный щенок» ничуть не смутился свету. Он и не думал отступать, искренне веря, что не делает ничего дурного, просто хочет прижаться к любимому брату. — Брат Цюбай… Воспользовавшись хмельной смелостью, Чу Цзянлай снова липко прильнул к нему. Терпение Чу Цюбая лопнуло: — Ты успокоишься наконец или нет? — Нет! — Голос брата, которого уже несколько раз отталкивали, зазвучал громче. В его полных сдавленной ярости глазах мелькнула такая холодная тьма, что Чу Цюбай усомнился, а пьян ли он вообще? — Уже за полночь! И неужели ты до сих пор надеешься, что я от всего сердца пожелаю вам с ней вечного союза, да скорейшего прибавления?! Произнеся «скорейшего прибавления», Чу Цзянлай поморщился, и мрачная холодность мгновенно сошла с его лица, сменившись глубоким негодованием. Он усмехнулся с иронией: — Хотя, похоже, мои благословения вам и не особо нужны… — Ведь она уже два месяца как беременна… Только что полные злобы и тьмы глаза вдруг подёрнулись влагой, веки медленно покраснели. Он и правда был виртуозом в этом деле. Каждый раз его слёзы лились так искренне, что могли разорвать сердце кому угодно. В последнее время Чу Цюбая часто накрывало странное чувство нереальности. Оно накатило и сейчас, делая мир расплывчатым, оставляя его в полной беспомощности. Он мог лишь безучастно смотреть на собеседника. Эта равнодушная тишина отозвалась на лице Чу Цзянлая ещё более острой, яркой болью. Он вцепился в край пижамы старшего брата и не отпускал: — С тех пор как мы вернулись из столицы, я только об этом и думаю… Почему именно Вэнь Инь? Почему ты выбрал её? Этот край ткани стал хвостом кометы из его слёз. И когда Чу Цзянлай сжал его так отчаянно, притворявшийся непробиваемым Чу Цюбай дал трещину. Его захлестнула волна горечи. Сердце сжалось, будто выжимали лимон, и кислый сок, смешанный с сомнениями, обидой и страхом, хлынул наружу, заливая всё вокруг. Чу Цюбай давно понимал, что брат не так прост. Он даже допускал, что у того могут быть небольшие психические отклонения, ведь выражение чувств Чу Цзянлая к нему было слишком экстремальным, непохожим на общение с другими. В нём было что-то наигранное. Мужчина не был глупцом. Он всё видел. Но он обманывал себя, убеждая, что если эти пышные эмоциональные спектакли Чу Цзянлай закатывает только для него одного, то пусть так. Чу Цзянлай был новичком на сцене, а Чу Цюбай был готов предоставить ему площадку для репетиций, стать его единственным зрителем или даже декорацией, да чем угодно, лишь бы это было нужно брату. Ну и что с того, что у него проблемы с восприятием эмоций? Сам Чу Цюбай тоже далёк от идеала: медлительный, без амбиций, лишённый авантюрной жилки. А Чу Цзянлай стал для Чу Цюбая той единственной рискованной возможностью, которую он хотел ухватить в жизни. Как единственная в мире луна, пусть и вся в кратерах, это не умаляет её уникального сияния. — Я тоже думал, в чём же моя вина… — Чу Цзянлай с покрасневшим носом и растрёпанными волосами на лбу выглядел точно мальчишка, которого старший брат поставил в угол за невыученные уроки. Чу Цюбай по-прежнему смотрел на него бесстрастно, но та ледяная броня, что сковывала его до кончиков волос, начала таять. Он думал, что такая яркая, живая боль не может быть поддельной. Пусть и выражена с театральным надрывом, но страдания Чу Цзянлая выглядели подлинными. Но если эта боль настоящая… то как тогда тот самый Чу Цзянлай, что рыдает над его грядущей женитьбой, мог нанести те самые, жестокие раны? Все улики указывали: проблемы с эмоциями у Чу Цзянлая куда серьёзнее «небольших отклонений». Он, вероятно, был холодным, жестоким, эгоистичным, патологическим лжецом и прирождённым актёром. Но по какой-то непостижимой причине именно к нему, Чу Цюбай всегда проявлял такую мягкотелость, что не мог остановиться, даже дойдя до края пропасти, он не повернул бы назад. — И что? Разобрался? — спросил Чу Цюбай. — Угу, — Чу Цзянлай с красными глазами осторожно придвинулся, точно кошка, подкрадывающаяся к воробью. Помолчав, он продолжил: — Сначала я перебирал все причины, но постоянно уходил от главной… — А теперь? — Прости меня. — Он опустил голову ему на плечо и произнёс заискивающе: — Брат Цюбай, я был неправ… Он извинился. Сердце Чу Цюбая тяжело дёрнулось, будто схватив приступ тахикардии. В груди вспыхнул жар, а ладони мгновенно похолодели. На лице всё ещё было спокойствие, но челюсти одеревенели, не давая выдавить ни слова. Прошло немало времени, прежде чем он сумел сказать: — В чём именно ты был неправ? — Не должен был скрывать от тебя встречи с другими девушками… Чу Цюбай замер, позволяя тому мягко прильнуть ещё ближе. Младший брат продолжил с искренностью в голосе: — Но между мной и ними, ровным счётом ничего не было. А, так вот за что он извиняется. Всего лишь верхушка айсберга среди десятков других, куда более мрачных тайн. — Я даже думал, ты никогда не узнаешь, — произнёс Чу Цзянлай и тут же ввернул вопрос: — Кто тебе рассказал? Чу Жун? Круг общения Чу Цюбая был узким и простым, и среди близких Чу Жун действительно была самой вероятной разносчицей подобных сплетен. К тому же она довольно долго жила в Нью-Йорке, даже если сейчас её там нет, пара глаз и ушей у неё наверняка осталась. Видя, что Чу Цюбай молчит, Чу Цзянлай заметил: — Обожает она смотреть, как другие горят. И подлить бы ещё масла в огонь, ей только в радость. — Какое отношение это имеет к ней? — Чу Цюбай ненавидел, когда брат тактически уводил разговор в сторону, и ещё больше ненавидел, когда тот сваливал собственные грехи на других. Он уклонился от подбородка, который тот пытался удобнее устроить у него на плече. — У тебя что, позвоночник отсутствует? Сидеть прямо самостоятельно не можешь? — Чу Жун настраивает тебя против меня своими сплетнями, а ты ещё и помогаешь ей меня ругать… — Ты хочешь сказать, это Чу Жун заставляла тебя ходить на свидания с этими девушками? — Не заставляла, конечно. Но когда она злонамеренно преподносит тебе мои деловые ужины как свидания, это в миллион раз хуже! Чу Цзянлай гнул свою линию уже безо всяких оснований, но с непоколебимым апломбом: — Я так и знал, что это она! В её-то годы! Сама влюбиться нормально не может, замуж выйти, так хотя бы другим палки в колёса вставляет! — Чу Цзянлай! Услышав своё полное имя из его губ, тот мгновенно смолк. — Не сваливай вину на других! И когда это я сказал, что мне рассказала Чу Жун? — А если не она, то кто? — Если не хочешь, чтобы узнали, не делай. Чу Цзянлай. Ты просто не считаешь себя виноватым. Снимки действительно прислала Чу Жун, по-дружески, в качестве пикантной семейной сплетни. Без злого умысла. Чу Цзянлай, никогда не появлявшийся с девушками на публике в Китае, в Европе и Америке вёл себя куда раскованнее и начал заводить множество знакомств. Она просто поделилась этим как занятной новостью, не более того. Тётушка Чу Жун и представить не могла, какое значение для Чу Цюбая имел тот факт, что Чу Цзянлай тайком водил разных девушек в отели. Похоже, после возвращения из столицы в Цзянху Чу Цзянлай в самом деле много думал, отсюда и этот неуклюжий спектакль, попытка «спасти Чжао, осадив Вэй»*1. Чу Цюбай снова почувствовал ту самую, до костей пробирающую усталость и озноб. — Ладно. Обсуждать это уже бессмысленно. Иди спать. Уже поздно. Но незваный гость, которого пытались выставить за дверь, и не думал уходить. Вместо этого он крепко схватил Чу Цюбая за руку и тут же начал умоляюще каяться: — Не гони меня, брат Цюбай. Ты прав, неважно, кто тебе рассказал. Вся вина на мне. Чу Цзянлай походил на провинившуюся собаку, которая, опустив голову, виляет хвостом, демонстрируя преданность. — Но я клянусь! Между мной и ними не было ничего серьёзного! Просто… друзья подшучивали, я не смог отказать, вот и встречался иногда… Чу Цюбай не представлял, какие именно «подшучивания» могли быть, из-за которых он вёл девушек прямиком в отель. Но суть была не в этом. Суть была в… Он попытался прикоснуться к тому болезненному, запертому наглухо эпизоду. Но стоило мысли приблизиться к этой запретной зоне памяти, как мозг начинал работать с тяжким скрипом, точно заржавевшая машина. В глазах темнело и плыло, в ушах стоял оглушительный гул, такой, какой возникает, когда шестерёнки трутся друг о друга без смазки, насухо. Суть была в… Его сознание напоминало старый телевизор, давно вышедший из строя. На экране всплывали разрозненные, неприглядные кадры, искажённые помехами от плохого сигнала. Эти смазанные обрывки были осколками разбитого стекла, которые резали бешено колотившееся сердце, оставляя бесчисленные рваные раны. Боль была одновременно осязаемой и призрачной. Казалось, его тело разорвали на части, а потом грубо сшили, и из каждого шва сочилась бесконечная кровь, оставляя шрамы, которым не суждено зажить. Он снова, неизбежно, вспомнил ту лампу в своей спальне, «Скрытые трещины». Виски пульсировали, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Подкатила тошнотворная дурнота. Гладкая простынь стала для него мерзким языком чудовища. А сам Чу Цюбай был обнажённой жертвой, запертой в пасти этого монстра, неспособной вырваться и уже осквернёной. Того, что именно мог натворить Чу Цзянлай… он действительно не хотел вспоминать. Воспоминания делали невыносимым даже простое существование. Пользы от них не было никому. Лучше остановиться. Лучше просто… отпустить. — Брат Цюбай, я правда не делал ничего, что могло бы предать тебя… Прости меня, пожалуйста? Я правда… правда не могу тебя потерять. Чу Цзянлай, «не могущий его потерять», выглядел самым жалким существом на свете. А старший брат, который мог его с лёгкостью оттолкнуть, выглядел настоящим злодеем. Но если принять на себя роль злодея, становится проще дистанцироваться от трагедии жертвы. Неведение — блаженство. По сравнению с полной, жестокой правдой, частичная искренность не такой уж плохой выбор. Ни много, ни мало, ровно столько, чтобы поставить приемлемую точку в этой запретной истории. В конце концов, у него больше не осталось сил столкнуться с большим. Чу Цюбай, подумал об этом, чувствуя себя грязным и глупым. Сноски: *1. «Спасти Чжао, осадив Вэй», это классическая китайская военная стратегия, означающая решить проблему не прямым, а обходным путём, атаковав противника в его слабом месте, чтобы вынудить его отступить. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum