Вудсток

Он стоял около палатки, торгующей сувенирами фестиваля в окружении пестрой толпы таких же, как и он, хиппи. Размахивая руками и закатываясь хохотом, он рассказывал что-то невероятно интересное, так как остальные парни и девушки, завороженно смотрели на него, кивая в такт его словам. Он нисколько не походил ни на предводителя группировки, ни на её идеолога, но то, что он был её феерическим центром, выглядело очевидным. Он привлекал внимание так, как притягивает к себе всё нестандартное и яркое, еще до того, когда ты, наконец, определяешься, нравится тебе оно или нет. От него исходила волна какой-то расслабленной беспечности и легкости. Один из тех неформалов, которые на обычных людей смотрят как на больных или убогих, с жалостью или насмешкой. В нём было всего «слишком»: слишком красив, слишком раскован, слишком театрально-манерен, слишком самоуверен и слишком свободен в том её понимании, когда ты можешь позволить себе всё, не задумываясь о том, как выглядишь со стороны, и что о тебе думают другие. Филипп себе этого позволить не мог, и втайне всегда завидовал таким людям — тем над кем не висит дамоклов меч постоянного «ты должен» и «следи за собой». В отличии от Филиппа, приехавшего с приятелями на фестиваль только сегодня утром, он уже тусил тут по меньшей мере несколько дней. Длинные светлые волосы вились вокруг его лица хаотичными завитками и падали на плечи. Они выглядели довольно растрепанными, и, судя по всему, с утра еще не повстречались с расческой. На голове была повязана цветная бандана, поверх которой был надет венок из цветов и трав — когда-то, наверное, красивый, но теперь окончательно увядший. Только некоторые травинки бодро торчали в разные стороны среди повисших лютиков и ромашек. «Где он сумел раздобыть здесь цветы, чтобы сплести из них венок?» — подумал Филипп, разглядывая этого парня. «Или кто сумел разыскать их для него на этих нескольких гектарах вытоптанной подчистую ногами ценителей рок-музыки и просто любителями потусить земли?» Видимо, где-то там, за пределами огромной площадки. Там, где вдалеке начинается лес, и, где, как еще раньше выяснил Филипп, изучив карту, расположилось озеро. Филипп не мог понять, кого он ему напоминает — то ли фавна, которому на кудрявой голове не хватало только симпатичных рожек, то ли молодого Бахуса, задорного, отвязного, слегка подшофе, или скорее даже под чем-то другим, расширяющим горизонты сознания и добавляющим дополнительных оттенков в картину мира. Было бы не удивительно узнать, что он является ярым поклонником Кастанеды. На нем были надеты джинсы, плотно облегающие бедра и слегка расширяющиеся к низу с махрястыми краями и распахнутая бежевая замшевая жилетка на голое тело, с бахромой и какими спутанными шнурками. Впрочем, совсем голым его торс назвать было нельзя, так как на шее висели несколько рядов украшений на кожаных и плетеных текстильных шнурках, а запястья обвивали разнообразные браслеты: из разноцветных бусин, кожаные, плетеные и с металлическими подвесками. На ногах — открытые сандалии, а на самой жилетке были приколоты несколько значков, один из которых был с пацифистской символикой, а на другом было написано неприличное слово. Весь его внешний вид декларировал окружающим о его нежелании подчиняться правилам игры и протестной натуре, когда не столь важно то, во имя чего протестуешь, а, скорее, кипиш ради самого кипиша. Если сам Филипп всеми возможными силами стремился к гармонии и порядку, то этот парень скорее являлся воплощением хаоса. Словно почувствовав, что его рассматривает кто-то со стороны, он вдруг неожиданно прервался, безошибочно поворачиваясь по направлению к Филиппу, перехватывая его взгляд, и сам становясь внезапно серьезным и внимательным. Но через пару мгновений он уже насмешливо улыбался, не сводя наглого взгляда, и не собираясь отводить его первым. Филипп почему-то вдруг смутился и обернулся сначала к своим спутникам, а потом стал возиться с сумкой, как бы ища там что-то. В голове мелькало — нельзя же так пристально пялиться на незнакомого человека и пытаться прислушиваться к тому, что он говорит другим, и что к тебе не относится. Филипп с приятелями приехал на фестиваль только на второй день, когда вся территория, прилегающая к сцене уже была забита под завязку и походила даже не на море людских фигур, а на не укладывающуюся в голове своей масштабностью пеструю мозаику, площадью в несколько гектаров. Центром этой сюрреалистичной картины являлась сцена со строительными лесами и огромным количеством аппаратуры. Накануне вечером Филипп в пух и прах разругался со своим близким другом, Арманом Гишем. Другом настолько близким, что это не на шутку тревожило его матушку, которая и поделилась своими опасениями с его старшим братом. Тот, подключив надежные каналы, обратился за консультацией к именитому профессору, на что получил весьма печальный ответ, что в настоящее время все медицинские методы, направленные на избавление от нездорового влечения, не являются эффективными, а вот последствия такого вмешательства могут быть катастрофическими. Поэтому Луи, давно уже сам догадывающийся о странных предпочтениях брата, не вмешивался, втайне надеясь на то, что со временем все пройдет само собой, стоит только брату жениться. Разница между ними была всего два года, но к этому времени Луи уже был главной крупной корпорации, неся на себе весь груз ответственности за будущее масштабного семейного бизнеса и всех членов семьи, а брат беспечно наслаждался жизнью, не слишком, как казалось Луи, напрягаясь учебой в университете ввиду своих хороших природных способностей. Друзья-нахлебники, вечеринки, ночные клубы — всего этого у Филиппа в избытке, а он еще недоволен и жалуется на частые депрессии — попробовал бы пожить в его ритме. Луи не нравилось окружение брата. Вся эта, так называемая «золотая молодежь», которая только и делает, что развлекается за его деньги, а тот словно не замечает потребительского к себе отношения. А может, замечает, но ничего не собирается предпринимать. Порой Луи казалось, что Филипп страдает одиночеством, хоть всегда окружен людьми. Однажды, в разгар очередной ссоры, Луи бросил ему «да у тебя вообще заниженная самооценка! Твои друзья…”- на этих словах брат сделал пальцами обеих рук тот дурацкий, ненавидимый Филиппом жест, означающий «так называемые»… «Твои «друзья» используют тебя, ты что, не видишь этого?» Вечером, сидя у себя в комнате, Филипп, мысленно прокручивая их перепалку, и вдруг еще острее почувствовал, как больно кольнули его эти слова. Это у него заниженная самооценка? Он — один из лучших студентов Сорбонны, и он знает, что из себя представляет. И своим друзьям он интересен сам по себе, а не потому что он богатенький мальчик из влиятельной семьи. Он хороший собеседник, у него классное чувство юмора… в отличие от Луи, и он не сноб, не ханжа и не зануда. А еще он красив, да, это тоже важно, и обладает очарованием, которое привлекает к нему людей. О какой заниженной самооценке толкует его брат? Чушь собачья! Заносчивый придурок, возомнивший себя пупом земли! То, что он президент компании, не дает ему право унижать его. Филипп мысленно продолжая полемику с братом, успокаивал себя, но в глубине души сознавал, что в чем-то тот прав, и да, ему следовало бы больше ценить себя. Вон, как Гиш, к примеру. Вот уж кто не страдает перманентной рефлексией, и всегда на двести процентов уверен в собственной неотразимости. Даже не замечая того, как порой из-за излишней патетики выглядит как клоун. Самоуверенный, дерзкий и бестактный — он обладал всеми теми чертами, которые отсутствовали у Филиппа. К тому же он эрудит, впрочем, как и сам Филипп, но ебанутый на всю голову в том понимании, когда твои безумные идеи ставят тебя в центр всеобщего внимания, и все смотрят с восхищением тебе в рот. Вот уж кто умеет из всего сделать шоу, превратив окружающих во взволнованных зрителей. Без тормозов и комплексов. Плюс эффектная внешность, и всё — ты герой и объект мечтаний всех девушек университета и некоторых парней. И сейчас, в номере отеля, Арман ударял себя кулаком в грудь, выкрикивая что-то типа «меня нельзя купить за деньги» и еще какой-то высокопарный бред, словно он нахватался этого на театральных подмостках какого-то захудалого театра. Ему, очевидно, нужен был предлог для ссоры, и Филипп подозревал, что все дело в той глазастой блондинке с личиком ангела и четвертым размером. Филипп стал помехой в его новом романе, ему нужно было свалить, и он спровоцировал эту ссору после совершенно пустякового замечания Филиппа. Слово за слово, и вот — «я больше не могу здесь оставаться, прощай!» Такое уже случалось. И в этот раз Филипп даже не особо обижался на него. Гиш стоял посреди комнаты в джинсах, с голым торсом, и был так красив, даже несмотря на искаженные от злости черты лица. Каштановые, слегка волнистые волосы, закрывающие шею, высокомерный профиль и чувственные губы. Рельефная линия груди и живота — хоть ваяй с него какого-нибудь Аполлона или юного Арея. Филипп не мог на него обижаться в полной мере, в конце концов, он — не его собственность, а просто заносчивый и взбалмошный приятель, с которым очень хорошо в определенные моменты. К тому же, он такая яркая и увлекающаяся натура. Гиш стремительно собрался и отчалил, оставив Филиппа в своем номере в компании двух других товарищей — Себастьена и Анри. Настроение было испорчено, и оставалось надеялся, что приключение с фестивалем перебьет подкрадывающуюся депрессию и даст новую пищу для ума.