Глазами Шино Абураме

Шепоток прокатывается по классу, едва Шино переступает порог. Тихий, затихающий, но не прекращающийся ни на минуту. Вчерашние события говорят громче любых слов. Шино не поднимает глаз на одноклассников. Зачем? Все они были свидетелями. Все видели. Видели Хотару. И говорят сейчас — тоже о ней. Очки привычно скрывают его взгляд, воротник куртки — половину лица. Шино проходит к своей парте, словно не замечая, как разговоры обрываются при его появлении, а потом вспыхивают с новой силой, стоит ему сесть. Пустая парта впереди — слишком заметна. Пустое место. Отсутствие. Шино вглядывается в эту пустоту, как если бы наблюдал за редким насекомым, но вместо привычного спокойствия внутри только холод. Шино не замечает воцарившейся тишины вокруг него. Но не проходит и пары минут — разговоры вспыхивают с новой силой, словно подброшенные в костер сухие ветки. — …три раза останавливалось сердце, представляете? Эти слова замораживают Шино изнутри. Три раза. Сердце Хотару останавливалось три раза. Шино не оборачивается, не выказывает реакции. Но внутри что-то ломается с сухим треском. — …какие-то особенности клана. Моя мама сказала, они с костями что-то делают… Шино садится на свое место. Парта перед ним — пуста. Хотару всегда сидела прямо перед ним. И хотя расстояние между партами измеряется дюймами, сейчас эта пустота кажется бесконечной. Шино чувствует внутри растущую пустоту, такую же бесконечную, как молчание, заменившее привычное присутствие Хотару. — Родители Хотару пришли к Хокаге, — доносится шепот сбоку. — Требуют расследования и наказания. Шино не шевелится. Наказания. Кого наказывать? Сакуру и Ино, чьи руки нанесли удары? Или его — того, кто выпустил жуков, зная, что не все относятся к ним с пониманием? Логика подсказывает: виновен он. Цепочка событий ясна и прозрачна, как стрекозиное крыло. Его решение — начало. Его ошибка — причина. Шино прислушивается, не выдавая своего интереса. Лишнее движение — и он окажется в центре внимания. Холодная, тянущая боль где-то глубоко внутри — его жуки ощущают это, шевелятся под кожей беспокойно. Но Шино не позволяет им вырваться. Сегодня — особенно. — Расследование?! — Наруто громко выдыхает, оборачиваясь. — Да что там расследовать? Это же всё из-за… Он резко замолкает, замечая Шино, но не отводит взгляд. В голубых глазах Наруто нет обвинения — скорее недоумение. Но Шино всё равно ощущает его слова так, словно они прозвучали. Это всё из-за твоих жуков Ино и Сакура сидят в углу класса, непривычно тихие. У Сакуры опухшие глаза, она то и дело трёт их тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть следы бессонной ночи. Ино выглядит не лучше — бледная, с тёмными кругами под глазами. Они переглядываются, но не произносят ни слова. Холод внутри Шино смешивается с тянущей болью, которая теперь кажется ещё больше, тяжелее. Он понимает этих двух девчонок лучше, чем кто-либо ещё в классе. Понимает их испуг, их вину, их бессонную ночь. Потому что прошлой ночью Шино тоже не спал. Лежал, глядя в потолок, пока жуки вибрировали под его кожей, ощущая тревогу хозяина. Шино не мог забыть, как хрупкое тело Хотару обмякло, когда её ударили. Как темнели синяки на бледной коже. Как кровь окрасила уголки её рта. И как жуки, его жуки, в страхе разлетелись в стороны, когда она упала. — Её мышцы совсем слабые, — слышит он шёпот Хинаты. — Отец говорит, у них в клане… особая техника. Они растягивают кости, делают их сильнее, но мягкие ткани не успевают… И каждый удар… Хината замолкает, взгляд её потуплен. Шино знает, что она, вероятно, единственная в классе, кто по-настоящему понимает боль клановых трансформаций. Бьякуган тоже не даётся просто так. — Но это же просто, — хмурится Шикамару, — девчонки были, а не силачи. Как от такого можно… — Да ты ж сам все видел! — вступает Киба. — Кровь изо рта шла, синяки так и расплывались, перелом… Шино сидит неподвижно, но внутри него — буря. Его жуки чувствуют её, отзываются тихим жужжанием, которое он подавляет. Нельзя. Нельзя выпускать их сейчас. Нельзя привлекать лишнее внимание. Если бы не твои жуки… Он слышит эту фразу ясно, хотя не уверен, кто её произносит. Может, Саске. Может, тот же Наруто или Хибачи. Может, кто-то из девчонок. А, может, это просто голос в его собственной голове. Но смысл от этого не меняется. Он хотел лишь помочь ей. Хотел, чтобы красивые кикайчу с переливающимися в свете крыльями отвлекли Хотару от постоянной боли. Чтобы она улыбнулась, как тогда, когда впервые не отшатнулась от его жуков. Когда просто вернула маленького кикайчу, случайно забредшего на её парту. Вернула осторожно, почти с нежностью. Шино думал, что помогает. А стал причиной всего этого. — Если бы не твои мерзкие насекомые, ничего бы не случилось, — раздается вдруг за его спиной. Шино не оборачивается. Кто-то из мальчишек. Голос неузнаваем из-за шума в ушах. Это правда, логичная и очевидная. Если бы не его жуки, Хотару была бы здорова. Если бы не его иррациональное желание увидеть, как она улыбается, глядя на красивых кикайчу. — Ты видел, что с ней стало, когда ее только тронули? Она вся стала черно-синей, будто ее неделю били. Шино видел. Он помнит каждую секунду вчерашнего дня с болезненной ясностью. Помнит, как менялось лицо Хотару, когда она заметила жуков. Как в ее глазах появился интерес, как она осторожно наклонилась, рассматривая узоры на спинках. Как ее длинные темные волосы упали вперед, скрывая переплетение тонких пальцев и крошечных лапок насекомых. А потом крики. Девичьи визги. Фу! Мерзкие твари! — И Хотару, склонившаяся над партой, закрывшая жуков собой. И руки, тянущие ее. И тихий, почти незаметный хруст, с которым что-то надломилось внутри ее тела. — Не вздумайте теперь свалить всё на Шино, — неожиданно громко произносит Киба, и класс затихает. — Это Сакура с Ино полезли… — Да мы не знали! — выкрикивает Ино, и в её голосе слышны слёзы. — Мы же не знали, что с ней такое! Я просто думала, что эти… эти насекомые противные, и хотела их… — Заткнись! — рычит Киба, и Акамару у него за пазухой повторяет рычание. — Не знали они! А вам нужно было это знать, чтобы не трогать другого человека? — Киба, хватит, — тихо говорит Шино. Это первые слова, которые он произносит за всё утро, и класс снова замолкает. Шино не смотрит на одноклассников, его взгляд всё ещё прикован к пустой парте впереди. — Но это же не… — начинает Киба. — Хватит, — повторяет Шино. Потому что на самом деле, в глубине души, он знает — Киба ошибается. Это он, Шино, виноват. Он знал о состоянии Хотару. Наблюдал за ней месяцами, отмечал каждое движение, каждую гримасу боли, которую она пыталась скрыть. Знал и всё равно подверг риску, выпустив своих жуков. Сакура и Ино просто отреагировали так, как и ожидалось. Предсказуемо. Логично. В классе продолжают жужжать голоса. Слова сливаются в один непрерывный гул, но отдельные фразы врезаются в сознание Шино острыми иглами. — …может умереть… Может умереть. Три слога превращаются в три удара сердца. Каждый удар — болезненный, тяжелый. Шино чувствует — кикайчу внутри замирают, застывшие в первобытном ужасе. Класс заполняет Ирука-сенсей. Он выглядит утомленным и обеспокоенным. Шум стихает, но атмосфера остается напряженной, словно перед грозой. — Перед началом занятий, — голос Ируки звучит необычно серьезно, — я должен сказать вам о вчерашнем происшествии. Шино почти не дышит. Кикайчу будто не дышат тоже. — Состояние Хотару стабилизировалось, но она очень серьезно пострадала, — продолжает сенсей, обводя взглядом притихших учеников. — Я хочу, чтобы вы поняли: в нашей профессии важно знать не только о возможностях, но и об уязвимостях других шиноби. То, что произошло вчера… Шино слушает, но слова теряют смысл. Его внимание приковано к пустующей парте впереди. Там, где должна сидеть Хотару. Высокая. Молчаливая. Единственная, кто не шарахался от его насекомых. Та, кто в прошлом году осторожно вернула ему кикайчу, перебравшегося на ее парту. Не с отвращением, не с брезгливостью — с боязнью навредить крошечному созданию в ее руке. Тогда он и начал записывать наблюдения. Мельчайшие детали, крошечные привычки. Как она заправляет прядь волос за ухо, когда сосредоточена. Как морщит нос, решая сложную задачу. Как иногда, очень редко, оборачивается и смотрит на него своими невозможно голубыми глазами. Разорванная тетрадь — со вчерашнего вечера на помойке. Смятые изорванные клочки бумаги, испещренные его аккуратным почерком. Наблюдения, которые никому не принесли пользы. И те, последние записи — о том, как болезненно Хотару иногда морщится, как осторожно садится, как избегает любых столкновений в коридорах академии. — …специфика клановых техник семьи Хотару связана с физическим изменением костной структуры, — голос Ируки постепенно снова проникает в сознание Шино. — Процесс трансформации делает тело временно очень уязвимым. То, что для обычного человека было бы просто синяком, для нее в этот период могло стать смертельным ударом. Смертельным. Шино закрывает глаза за стеклами очков. Кикайчу внутри него замирают, словно пойманные в янтарь. — Я хочу, чтобы вы поняли серьезность того, что произошло, — продолжает Ирука. — Сейчас Хотару вне опасности, но восстановление займет много времени. Шино открывает глаза и смотрит на сенсея. Восстановление. Значит, она будет жить. Что-то внутри него чуть ослабляет мертвую хватку. — В связи с этим… — Ирука делает паузу, — Хотару не вернется в академию в этом учебном году. Она будет проходить обучение дома, под наблюдением врачей, и сможет присоединиться к нам только в следующем году. Год. Целый год. Почти триста шестьдесят пять дней пустующей парты впереди. Почти триста шестьдесят пять дней без ее тихого присутствия, без случайных взглядов, без молчаливого понимания. Шино чувствует — внутри разверзается бездна. Пустота, похожая на ту, что образовалась в классе, но куда более глубокая и холодная. Логика и рассудок, свойственные клану Абураме, подсказывают: так даже лучше. Так легче будет отучить себя от привычки наблюдать, отказаться от иррациональных желаний, вернуться к прежнему отстраненному существованию. Но что-то еще — глубоко под слоями логики и самоконтроля — болезненно сжимается и не может найти себе места. Внутри него рой кикайчу отвечает тихим, неслышным никому, кроме хозяина, жужжанием. Ирука продолжает говорить, но Шино уже не слышит его слов. Он смотрит на пустую парту и думает о том, что никогда прежде не замечал, как много места занимала в его жизни Хотару. Пока не появилась эта пустота. Пустота впереди, пустота внутри. Шино сидит неподвижно, как и подобает представителю его клана. Никаких внешних проявлений, никаких слабостей. Только очки, скрывающие взгляд, да воротник, поднятый до самого носа. Мир логичен и упорядочен. Действия имеют последствия. Его действие привело к тяжелым последствиям для Хотару. Значит, он должен принять ответственность и наказание. А наказание уже здесь — в форме пустоты, которая будет с ним весь этот год. Шино кладет руки на парту. Под кожей его ладоней медленно движутся кикайчу. Они всегда с ним, часть его существа. Постоянно присутствующие, но незаметные для окружающих. Как его наблюдения за Хотару были постоянными, но невидимыми для других. Год без неё. Год, чтобы научиться не смотреть на пустующую парту. Год, чтобы забыть оттенок ее глаз и звук ее голоса. Год, чтобы заполнить пустоту внутри чем-то более практичным, более рациональным, более подходящим для шиноби клана Абураме. Или хотя бы чтобы появление Хотару в будущем году не было слишком ожидаемым, не стало слишком важным. Шино делает глубокий, незаметный для окружающих вдох. Кикайчу успокаиваются, возвращаясь к своему обычному состоянию. Внешне ничего не меняется. Но внутри — пустота продолжает расти, заполняя собой все уголки его существа. Пустота, совсем не похожая на привычное Шино одиночество. Пустота, имеющая форму Хотару — тихой, высокой, с ярко-голубыми глазами, с длинными темными волосами. Пустота, которая теперь будет с ним целый год. Или дольше.