Лекарство от здоровья

Неприветливая девчонка поднимает угол губы в пренебрежении. Проще говоря послала нахуй. — Не обращай внимания, — Ханна возвращает Эрику в нейтральность и перелистывает ноты. — Тоби со всеми такая. — Разве это не мужское имя? — Оно нейтральное, кажется. Тем более последнему, кто с этим спорил, она сломала нос, — легкомысленно замечает Ханна, и непонятно, шутит она или нет. Эрика играет на фортепиано и у нее даже получается: мрачные мысли вливаются в музыку и их перекрывает ария Дельф Остина Уинтори. «Даже в таком пугающем месте, полном мрака и недоговорок, Ханна может жить красивой — возвышенной жизнью, — спокойной и умиротворенной как весна: тёплая и искренняя: она очень хорошо играет и я попадаю правильно: может, я поспешила с выводами? Это не совсем обычный санаторий, с не совсем обычной историей: но люди здесь лечат других людей, помогая им в непростое время. У Ханны есть хорошее лечение и время на музыку, возможно, мне стоит взять у нее пару уроков» Музыка застыла: звук капель: красное разлетается по клавишам. — Ханна, ты в порядке? — Эрика в испуге тянет к ней руку, Ханна прикладывает кисть к носу и заходится кашлем: кровь хлещет вперёд. Тоби подбегает к ней, Эрика поднимается и пятится, не понимая, что происходит. — Что с ней? — Кирсти зашла в зал и к ней подступает судорожная паника. Она прерывисто повторяет снова: — Ч-что с ней? Нет, нет, так не должно быть, — ее паника разгоняется, при виде крови и повторяющегося кашля сильнее, и Эрика выставляет руку: — Всё хорошо, с Ханной все в порядке. — Кирсти, нет, — строго говорит Тоби, видя подступающий крик, — нет, не смей, Кирсти, нет. — Нет, нет, нет! — Кирсти кричит во весь госпиталь и сбегаются врачи, смотритель схватывает ее, пытаясь успокоить. Остальные подлетают к Тоби и заламывают ей руки, придавливая голову к полу. — Не трогайте её, она ни в чем не виновата, — сипло произносит Эрика и не верит самой себе в этой просьбе. — Не надо, я спокойна, не надо, — вырывается Тоби и только сильнее ей ломают руки. — Не надо, — и с холодным отвращением она смотрит на Эрику, чувствуя входящую в шею иглу: доктор Баллард приглаживает ей волосы и вкалывает успокоительное. Тоби и Кирсти уводят, Ханну ведут в другую сторону. «Что же я наделала?» — думает Эрика в кабинете Флауэрса. Думает в саду и думает пока ее ведет сержант Блэйк, поправляющий рубашку, и думает пока он задает прямые вопросы и ждёт хоть каких-то ответов. Он отказался брать ее с собой на проверку и объяснил, что главная польза Эрики сейчас — это информация. — Эрика, у нас слишком мало данных. Без твоей помощи найти убийцу будет почти невозможно, ты же понимаешь? — он смотрит грустно и потерянно, словно действительно хочет помочь Эрике. И этот излишне ответственный, ясный взгляд, на его небрежном лице в щетине и разнице этой в росте — он был на голову выше — в этой своей опеке он вдруг оттенил так отчетливо беспомощность Эрики, что она смешалась в отвращении к себе и нему. — Вы думаете, что можете мне помочь? Прямо у вас под носом убили инспектора, отца Кирсти, — она направляет агрессию не сокращая дистанцию, — вы упекли меня в Дельфы из безопасности, но кто-то отправил мне вырезанный кусок кожи с человека, — разгоняется, — и вы еще указываете мне, что делать и что говорить? От вас толку не больше, чем от меня, — она хмурит брови и открыто грубит, и это высшая степень агрессии, которую Эрика Мэйсон может себе позволить сейчас. Сержант Блэйк болезненно сдвигает брови, словно врач, чей пациент отказался от лечения. — Я правда пытаюсь помочь вам, Эрика. — Значит пытайтесь лучше. Она обрывает и захлопывает дверь, с ужасом понимая, что должна переночевать в Дельфах еще ночь. И явно не последнюю. Расследование не двигается с точки, и до этого момента ее удерживают здесь, из мнимой безопасности: удерживают, пока не станет ясно, кто стоит за убийством инспектора и за другой отвратительной посылкой. Да, это определенно беспокоило Эрику: что на самом деле происходит в Дельфах? Кто на самом деле убил ее отца и... — споткнулась о светильник — подарок Ханны — она не зажигала олеандр — она знала что олеандр галлюциноген — и вспомнила приступ Ханны — кровь и кашель — и вспомнила Тоби — и вспомнила ужас Кирсти — и вспомнила, что они все здесь на лечении. Они все, как и ее мать когда-то и теперь она сама: они все связаны олеандром во снах, неизвестной болезнью и этим безумием оккультистов, скрытых под госпиталем в Дельфах. Ее снова сдавил стыд и презрение к себе за трусость. Всю жизнь ее преследуют кошмары об убийстве отца: она рисует одни и те же символы из года в год: из месяца в месяц: даже не ходит к терапевту: даже не ходит к психологу: даже не знает, что на самом деле произошло с отцом. Она так далеко ушла от этого, будучи ребенком, чтобы защититься, и еще дальше уходила от этого, став взрослым человеком: уходила осознанно и огромными шагами, и шагом лишь потому, что не осмеливалась на бег. Взгляд Тоби бил насквозь: она все это знала и видела. Тоби знает таких как Эрика и плюет таким в лица: плюет и даже никогда не поднимет руки, потому что жалко бить настолько безоружных: беззащитных: бесполезных. — Это действительно то, чего ты хочешь, Эрика? — произносит девушка себе в зеркало. — Просто сойтись на мысли, что ты слабая и безвольная, условиться с самой собой, что ты жалкая, и успокоиться? Она бьет холодной водой в лицо и пытается понять, что от нее хотят Дельфы. Почему кошмары участились именно в последние недели, еще до посылки в виде отрезанных чужих рук в крови и с медальоном Дельф. Еще до этого. Сколько лет понадобилось психике, чтобы прекратить замуровывать? Чтобы наконец, остановив огромный шаг, остановится и оглянуться? И подойти украдкой, поступью, к этому оврагу, к этому холодному ужасу? — Теперь ты не ребёнок, Эрика. Теперь ты можешь с этим справиться. Прошло пятнадцать лет. Олень — лиса — заяц: их маски в Дельфах: их рисует Кирсти: их видят во снах. «Кто из них кто? Если я — бабочка, то кто остальные? И кто из них выведет меня на нужную тропу?» Эрика знала, что нуждается в переменах, равно как и то, что в одиночестве, здесь, перед зеркалом, она не поменяет себя как личность, не перепрыгнет через овраг и не рванёт на медведя: нет, не рванёт. Эрике страшна одна мысль о смелости: об ответственности: о силе: о всем том, чего она избегала, чтоб ы никогда не иметь последствий. — Пора что-то менять.