Формалин

Нет, Секби не умер. Секби совершенно точно жив.

***

      Сначала была не боль. Было отсутствие. Отсутствие веса, звука, даже собственного тела. Словно всё, что было Секби, — просто отключилось.       А потом... появилась пелена. Не перед глазами — глаз больше не существовало. Она была повсюду, обволакивая то, что осталось от его «я». Мягкая, серая, непроницаемая, как густой туман после дождя. В ней не было ничего угрожающего, только бесконечная, безразличная тишина. Она поглощала время, делая момент и вечность одним и тем же.       И сквозь эту пелену начал просачиваться свет. Не ослепительный, не болезненный, а тёплый, молочный, рассеянный. Он растворял серую дымку, превращая пространство вокруг в бескрайнее, светящееся изнутри ничто. Здесь не было ни верха, ни низа, ни направления. Только покой. Глубокий, вселенский покой, зовущий забыться, раствориться, стать частью этого безмолвного сияния.       Но Секби начал падать. Не вниз — вглубь. Вглубь этого света, вглубь этого покоя. Это было медленное, невесомое погружение, словно он был пылинкой, тихо опускающейся в столбе солнечного света. С каждым мгновением, если они ещё имели значение, свет становился ярче, а пелена — тоньше, прозрачнее. И с этим погружением началось самое тихое, самое необратимое.

Он начал забывать.

      Воспоминания не стирались резко. Они не рвались и не кричали. Они просто... отлипали. Тихо, как осенние листья, уступающие натиску ветра с дождём.       Сначала ушло ощущение холода и запаха рвоты — те самые, что были в последний миг. Потом растворились голоса: чьи-то слёзы, чей-то гнев, чьё-то имя, которое он клялся помнить вечно. Оно просто испарилось, не оставив следа.       Он падал глубже. Распались на пиксели и все другие воспоминания: Улыбка матери. Строгий взгляд отца. Смех любимой девушки. Черты того, кто был важен. Они стали просто силуэтами, затем тенями, затем ничем. Исчезло чувство голода после работы, боль от старых ран, тепло чашки в ладонях.       Глубже. Стирались не события, а их эмоциональная суть. Он уже не помнил, что чувствовал, когда победил впервые или когда потерял кого-то. Осталась лишь призрачная тень знания: «да, такое было». И вот тень истаяла.       Оставалось лишь смутное ощущение «Я». Ощущение, что когда-то где-то там был Секби. Что он боролся, ненавидел, любил, жаждал. Что у него была цель. И что она пропала.       Но падение продолжалось. Свет теперь был всем. Всепоглощающим, белоснежным, абсолютным.       «А кто такой... Секби?» — промелькнула последняя мысль, уже лишённая всякого смысла и связи.       Имя отцепилось последним, беззвучным шелестом. Оно уплыло, растворилось в бездонной тишине.       Не осталось ничего. Ни страха, ни сожалений, ни воспоминаний. Только чистое, безличное падение в вечном свете, которое уже нельзя было назвать падением. Просто... бытие. И затем — даже не бытие.

Только свет.

Только тишина.

Только ничто,принявшее в себя всё, чем он когда-то был.

      Ничто длилось вечность. Или мгновение. В этой точке разницы не существовало.       Потом в совершенной, абсолютной тишине что-то зазвучало. Не звук даже — вибрация. Смутное, далёкое эхо, искажённое тысячами световых лет. Оно засоряло безмятежность, как назойливая песчинка.       Секби не услышал этого. Он ощутил. Вибрация проникала в самую сердцевину его растворённого сознания, заставляя то, что когда-то было вниманием, смутно насторожиться.       Падение замедлилось. Свет, бывший всем, словно сгустился, заволокся дымкой. И сквозь эту новую, звуковую пелену прорвался голос.       Мужской. Глухой, будто доносящийся из-под толстого слоя ваты или из соседней комнаты. Неразборчивый. Просто бархатный гул, окрашенный интонацией — в нём читалась какая-то усталая, отстранённая деловитость. Голос что-то комментировал. Мир? Его? Всё вместе?       Обрывки просачивались, как капли сквозь потолок:

«…и так всегда… драматично…»

...

«…ну вот,приплыли… опять…»

...

«…головой вперёд, конечно… куда ж ещё…»

...

      С каждым словом падение не просто замедлялось — оно меняло вектор. Светлое пространство, бывшее вечным покоем, теперь казалось липкой, вязкой средой. Он не тонул, а вытягивался обратно. К источнику этого голоса. И голос становился чётче. В нём появились краски: лёгкая, циничная насмешка, скучающая практичность, как у учёного, наблюдающего за сотым подопытным кроликом.       Воспоминания не возвращались. Вместо них нарастало ощущение. Ощущение тяжести. Холода. Странного, неудобного положения тела. Ощущение, что где-то там, очень далеко, существует что-то твёрдое, и оно ноет и колет.       И тогда, в самый момент, когда эти физические сигналы достигли пика, превратившись в тупое, всеобъемлющее страдание, голос прозвучал с кристальной, леденящей ясностью. Без единой помехи. Близко, прямо над ним, с лёгким вздохом:

«Ну что, герой-страдалец, нажрался таблеток?».

      Слова, абсурдные и грубые, сработали как электрический разряд.       Сознание рухнуло обратно. Не в свет — в тьму. В густую, тесную, материальную тьму собственного тела.

Он очнулся.

Но это не было пробуждением.

Это было заточение.

      Его разум вспыхнул, как лампочка в запертом погребе. Секби осознавал. Осознавал свинцовую тяжесть век, которые были не просто закрыты, а будто залиты бетоном. Осознавал холодный пол (камень? металл?) под телом. Осознавал ломоту в каждом мускуле, в каждом суставе — боль была скучной, фоновой, как шум в ушах.

Но он не мог пошевелиться.

      Ни единой мышцей. Ни пальцем, ни веком. Тело не подчинялось. Оно было могильным камнем, придавившим его волю. Внутри — паника, тихий, высокочастотный визг нарастающего ужаса. Снаружи — абсолютная, мёртвая неподвижность трупа. Он был заживо погребён в собственной плоти.       А где-то рядом, в этой же самой реальности, возможно, даже глядя на него, существовал тот самый голос. Хозяин циничной, смешной фразы, которая выдернула его из сладкого небытия. Выдернула в кошмарный паралич.       И единственное, что у него теперь было — это эта мысль, отскакивающая от стенок черепа, и леденящий ужас от вопроса: а тот, кто говорит...       Сознание, запертое и скованное, цеплялось за единственную нить — звуки. Не голос сейчас, а другие. Металлический, чистый звон — будто инструмент положили на стальной лоток. Лёгкое, влажное шорканье — резина по кафелю. И… тихий, ритмичный гул. Он узнал этот гул. Холодильник. Большой, промышленный.       Обрывки фраз голоса, который теперь расхаживал где-то рядом, сложились в ледяную мозаику.

«...Свежий ещё... два часа всего...»

Тихий звук перелистываемых бумаг.

«…Скорая привезла из дома.Без документов. Предположительно, передозировка… но следов инъекций… хм, странно…»

Пауза.Снова шарканье шагов, теперь ближе.

«…Ну что,дружок, давай познакомимся поближе…»

      И в этот момент раздался звук, который заморозил кровь в жилах. Резкий, звонкий, механический щелчок. Щелчок включённой мощной лампы. И сразу же — луч палящего, холодного света, который прожег даже сомкнутые веки. Клинический, безжалостный свет. Свет операционной. Или…

…или морга.

      Этот гул — холодильник для тел. Металлический звон — хирургические инструменты. Влажное шорканье — резиновые перчатки. А голос… голос с усталой деловитостью. Патологоанатома. Того, кто готовится вскрывать.       Паника, до этого вибрировавшая фоном, взорвалась. Он был не просто ранен, не просто парализован. Он лежал на алюминиевом столе в морге, и его считали трупом. Сейчас наденут перчатки, возьмут скальпель, и…       Нет.

Нет...

      Вся вселенная сузилась до одной, безумной цели: пошевелить пальцем. Любым. Любой ценой. Это был единственный крик, доступный ему.       Парень собрал всю свою волю, всё своё «я», которое только что вернулось из небытия, и сконцентрировал в кончике указательного пальца правой руки. Он представлял его: кожу, нерв, сухожилие, кость. Он приказывал, молил, проклинал.

Шевелись..!

      Ничего. Палец был куском мрамора, приваренным к телу.       Секби не сдался. Он снова и снова посылал импульс, отчаянный электрический разряд из мозга в мёртвую плоть. Тот пытался вспомнить ощущение движения: песок под пальцами, холод рукояти ножа, клавишу телефона. Ничего не помогало.       Рядом продолжалась работа. Он слышал, как патологоанатом что-то напевал себе под нос, открывал кран, мыл руки.

Времени не было.

      Отчаяние сменилось яростью. Слепой, животной яростью, направленной на собственное предательское тело. Он не думал больше о пальце. Секби вложил в него всю эту панику, весь ужас от предстоящего разреза.       И вдруг… что-то дрогнуло.       Не движение. Ощущение. Смутное, микроскопическое напряжение в суставе.       Это была искра. Надежда. Острая, как лезвие.       Он набросился на это ощущение, заставил его повториться. Снова. И снова. Мозг выл от напряжения, но он сосредоточился только на этом — на шестерёнках в пальце.

И тогда это случилось.

      Палец дёрнулся. Резкий, судорожный спазм, почти неконтролируемый. Кончик пальца на долю миллиметра оторвался от холодной поверхности стола.

Он сделал это.

      Но этого было недостаточно. Патологоанатом, занятый своими делами, этого не заметит. Нужен звук.

Нужно стукнуть.

      Следующая попытка заняла вечность. Теперь парень пытался не просто дёрнуть, а ударить подушечкой пальца по поверхности. Собрать остатки силы в крошечный удар.       Провал. Ещё провал. Ещё.       Темноволосый слышал, как патологоанатом приблизился к столу. Заскрипел колёсиный механизм, регулирующий высоту. Скоро начнётся. Скоро.       И Секби ударил в последний раз, вложив в движение всё, что у него осталось.

Тук.

      Звук был тихим, пустым, едва отличимым от случайного постукивания инструмента. Но он прозвучал. Через три минуты мучительных усилий.       Наступила тишина. Напряжённая. Патологоанатом замолчал.       Секби застыл, вся его воля превратившись в слух. Слышал ли?..       Шаги. Осторожные. Вокруг стола.       Секби, собрав последние крохи энергии, через долгую минуту выдавил из себя второй удар.

Тук.

      Уже чуть чётче. Уже намереннее. Над ним резко замерли. Он почувствовал, как чья-то тень упала на его веки, почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд. Дыхание патологоанатома затаилось. Тишина стала оглушительной. И в ней прозвучал тихий, полный абсолютного, неподдельного изумления шёпот: «…Блять… Живой…»