Облака - белогривые лошадки

      Когда-то я думала, что стану той самой хорошей дочерью, которой можно гордиться. Думала, что стану той, что дарит любовь и покой своим родным. Думала, что никогда не смогу причинить боль другим, что я не такая, как они, что я любима. Думала, что меня всегда будет достаточно. Однако это оказались просто мысли. Мысли, что постоянно гнались за мной, не хотели отпускать. Они ждали, когда я останусь одна, и давили, желая разрушить меня. Давили правдой, что я не смогла стать той, кем хотела. Уничтожали всё хорошее, что ещё оставалось во мне. И в итоге в какой-то момент я забрела в чащу, полную тёмных тварей, и выбраться оттуда уже не смогла. Не смогла найти тот свет, что всегда был рядом, что манил своей чистотой, своей неприкосновенностью. Свет, что смог бы меня вывести из этого мрака. Он потух. Потух, и я осталась одна в полной темноте.              Когда-то я мечтал, что разовью Золотое Ядро раньше всех и отец с матушкой обрадуются и выйдут, чтобы поздравить меня и сказать, какой я хороший сын. Я мечтал, мечтал о будущем, в котором моя семья будет вместе, в которой не будет одиночества, запертых дверей, тишины. Я мечтал. Мечтал, потому что был мал, потому что не понимал, что это никогда не случится. То была просто мечта. Несбыточная. Мечта, что дарила ночи холода в груди от ожидания, когда она сбудется. Мечта, что ранила с каждым днём сильнее, потому что приходило только осознание, что это всё глупость. Глупость надеяться на то, что что-то изменится в лучшую сторону. Глупость думать, что я стану когда-нибудь хорошим сыном.              В конце концов остались одни мысли и мечты. Дочь никогда не станет хорошей, потому что умерла плохой. Сын никогда не станет хорошим, потому что не для кого.              Это было давно. Так давно. Но боль всё ещё живёт внутри меня. В каждом уголке моего тела, моего разума. Она как гниль распространяется всё дальше и дальше без возможности избавиться.              Неужели мне суждено прожить оставшееся время с этой болью, с этой раной, что никак не может зарасти, потому что всегда наполнена гнилью?       

***

      Как странно. Огонь горит, а жара нет. Я даже специально села вплотную к костру и подставила руки прямо под острые языки пламени, но холод не отступал в свои владения, посягая на мою свободу.              Не скажу, что после разрыва Золотого Ядра мне было тепло, но сейчас всё совсем по-другому. Пустота внутри сменилась льдом. Льдом, который даёт ложное ощущение тепла.              Даже не так.              Я чувствовала жжение. Ледяное жжение. Словно взял в руки лёд на морозе и тот начал таять, проникая глубоко внутрь и замораживая всё до чего только смог дотянуться. Та стадия обморожения, когда тебе становится страшно тепло.              Дыхание смерти слышится где-то за спиной.              Я завернулась в плащ поглубже и натянула на голову капюшон. Но и так всё было напрасно. Меня била крупная дрожь. Руки, что начинали уже неметь от того, как долго я их держала над огнём, не трогали жадные языки пламени. Они поднимались, лизали кожу, словно пробуя на вкус, и с отвращением отворачивались, не давая такого нужного живого жара. Казалось, что вместо красной тёплой крови по венам течёт тёмная стылая вода, несущая с собой только боль и лишения.              Лучше бы осталась эта бездонная пустота, право слово, чем этот мертвецкий холод.              Никогда не любила мёрзнуть. Да кто это вообще любит?              Не знаю, сколько прошло с той мясорубки, но очнулась я поздно ночью рядом с потухающим костром, что пришлось подкинуть рядом лежащих веток, чтобы он немного поднабрал сил. Но уже тогда никого вокруг не было. Стояла безмолвная тишина. В лесу. Где даже глубокой ночью можно слышать чей-то разговор, движение. Где всегда есть живое присутствие. А я проснулась и оказалась совершенно одна.              Неужели меня всё-таки бросили?              Но оставленный рядом со мной мешочек цянькунь, ветки и защитный круг наводили на мысль, что госпожа Фан просто отошла. Отошла на несколько минут, а потом пропала. Я даже не знала, что делать дальше. С одной стороны, дождаться рассвета и пойти на поиски ближайшего населённого пункта, а с другой, дождаться госпожи и идти уже с ней.              А если я потеряюсь?              Если потеряюсь, меня ждёт смерть от диких животных, тёмных тварей… да от много чего ещё! Я даже не в состоянии буду самостоятельно костёр развести, что уж говорить о большем. В самую первую ночь засну и больше не проснусь.              А если она не придёт?              Я умру от голода и обезвоживания. Далеко отойду от лагеря, пытаясь найти еду ‒ потеряюсь. Могу также съесть что-нибудь ядовитое. Да и что сейчас может расти зимой? Для ягод ещё не сезон, для грибов так тем более. Животных не убью, скорее они меня.              Что лучше: смерть от холода или голода? Одно другого лучше, что сказать.              Но я не хочу оставаться здесь. Я не хочу быть больше одной.              Я хочу домой. К маме и её теплым объятиям. К брату и его лёгким подколам. К отцу, что…              Но ведь это всё не правда.              Моя мама умерла, и я никогда не мог почувствовать её тепла. Мой брат мог только улыбаться мне, боясь нарушить правило. Мой отец никогда не интересовался мной, он закрылся от мира и не хотел выходить.              Дом…а есть ли он у меня?              Зачем я так стремлюсь остаться в живых, когда смысла жить нет?              Тишина вокруг лишь давит. Давит. Давит. Давит-давит-давит-давит…              Лёд внутри только жжёт. Жжёт. Жжёт. Жжёт-жжёт-жжёт-жжёт…              Костёр потух.              Я остался один?..       

***

      Мы вновь устроили привал, когда начало немного светать. От плана добраться к рассвету до людей мы отошли, до населённого пункта ещё переть и переть, потому что кое-кто (не надо на меня так смотреть, учитель, будто я вас проклинаю, это совсем не так) напутал с направлением, и мы свернули не туда. Так что теперь я сидела и смотрела, как разгорается огонь под умелыми руками главаря банды.              Полянка, на краю которой мы остановились, была очень, не знаю, уютной, что ли. Идеальный круг, что создали огромные деревья, блестел в редких лучах солнца. Белый снег, что покрывал полянку, выглядел нетронутым и мягким, словно большущая перина, полная самых тёплых перьев. Хотелось прыгнуть в него, чтобы снег попал даже за шиворот, чтобы остудил пылающую голову и ноющее сердце. Руки дрожали от нетерпения погрузить их в это облако, что решило отдохнуть и спустилось на землю вздремнуть. Желание заорать от распирающих чувств становилось сильнее, но я отдёргивал себя. На меня и так косились другие после того, как я спрыгнула с лошади в небольшой сугроб, а учитель ещё и поругала, пока отряхивала меня смеющуюся от снега. Так что я послушно сидела возле костра и дышала.              Дышала, потому что дышалось здесь по-другому. Воздух казался свежее, морозный его запах пробуждал далёкие воспоминания. В ушах слышался незнакомый детский смех, что казался нездешним, и чей-то тихий зов. А перед глазами бегали странно одетые в какие-то толстые халаты дети, что кидались друг в друга снежками и скатывались с небольшой горки. Им было весело, радость наполняла их сердца, и они показывали это всему миру ничего не боясь. Мне казалось, что они звали меня разделить их дружный час, хотели, чтобы я набрала в руки снег и бросила в кого-то, начиная новый виток игры. Однако я всё ещё был на полянке возле костра, где не было места детскому счастью.              Огонь горел ярче любых воспоминаний и вскоре сжёг в своём жадном пламени всех, кто звал меня к себе. Слышались только треск горевших палок да голоса взрослых, что давно потеряли знание, что значит быть ребёнком.              Тяжело вздохнув, я чуть расслабила плащ из-за жара неутолимого огня. Глаза следили за языками пламени, а руки с силой сжимали пушистый мех плаща, лишь бы не дёрнуться в сторону резвившихся огоньков. Так и тянуло коснуться их острых языков, но нельзя. Ожог будет долго сходить, да и терять чувствительность не хочется. Однако любопытство ‒ штука вредная.              Руки всё равно чесались подставиться.              — Правда огонь завораживает? — рядом незаметно присела эта странная женщина, от чего я невольно дёрнулась. Даже не знаю, что меня испугало ‒ её резкое появление или именно она сама. Жуткое от неё у меня было ощущение. — Он выглядит таким невинным. Таким живым. Хочется пройтись по его изменяющемуся телу ладонью, попробовать погладить, приручить его строптивую натуру. Чтобы он ластился к руке хозяина, даря столь редкое тепло… Правда огонь завораживает, сяо-гунцзы?              Я внимательно следила за тем, как она тянулась к костру, и дрожь охватила моё разгорячённое тело. Как она угадала, о чём я думала? Да, я смотрела на огонь довольно долго, но это никак не могло показать всего, что таилось внутри!              Хэйань, эта жуткая женщина, чьи бездонные глаза следили за каждым твоим движением, незаметно достала откуда-то маленькое зеркальце. Она крутила его, и отражение огня сверкало драгоценными камнями, завораживая случайного зрителя своими красками. Однако я напрягся. В последнее время дела у меня с зеркалами не складывались, все разбивались, словно какой-то злой рок навис надо мной. Если и это зеркало разобьётся, то я не знаю, что буду делать.              — Сяо-гунцзы? Вам понравилось это зеркало? — она прекратила крутить зеркальце, и я постаралась незаметно отползти от неё. Но её жуткие глаза пригвоздили меня к месту, ожидая ответа. Голос, когда я заговорила, дрожал.       — Оно и правда красивое, Хэйань-гунъань. И огонь так отражается в нём, что я просто заворожён его дикостью.              Она рассмеялась, услышав мой ответ, и я слепо потёр горло. Матушка так же смеялась перед тем, как разбить зеркало и полоснуть осколком по шее. Она так же смотрела своими синими глазами на меня, как Хэйань сейчас. Я смотрела на неё и от шока не могла даже двинуться.              — Хотите, эта Хэйань подарит сяо-гунцзы это маленькое зеркало? Как напоминание об этой женщине, — её глаза хитро прищурились, от чего я сравнил её с лисицей, что своими сладкими речами завлекает в путы бедных жертв. Она следила за мной, как хищница, её глаза пылали ледяным огнём, и я быстро кивнула, лишь бы та больше не смотрела на меня, как на интересную добычу. — Вот и славно, — протянула она сладко и бросила мне зеркало. Я поймала его только потому, что была готова ко всему.              Чего я не ожидала, так это того, что Хэйань притянет меня после к себе и зароется носом в мои волосы. Она резко втянула мой запах, словно это самое вкусное, что она нюхала в жизни, и тихо засмеялась. Её цепкие пальцы с острыми ногтями впились мне в спину, а зеркало неудобно встало ребром в ладони, и я чуть не застонала от боли. Пришлось подавить всхлип.              Я оцепенела от страха, боялась хоть как-то шевельнуться и издать шум, что мог обратить на меня внимание. Всё вокруг будто закрыл какой-то пузырь, что не позволял дойти звукам до меня, я могла слышать только потрескивание костра и безумное хихиканье Хэйань.              Или это была не Хэйань?              Чудовище в обличье хрупкой женщины.              Зверь, почуявший вкус заветной добычи.              — Сяо-гунцзы, вы же не боитесь эту бедную женщину?              К чёрту вас всех, подумал я, глядя на разгоревшийся костёр. Я ужасно устал от всех этих людей, что окружают меня с момента пробуждения после разрыва Золотого Ядра.              — Если эта Хэйань даст вам выпить кое-что, сяо-гунцзы выпьет это?              Мама учила не брать ничего от чужих. Особенно еду и питьё. А я послушный ребёнок.              Рука медленно потянулась к скрытому карману. Рукоятка кинжала дяди приятно холодила горевшую плоть.              Я послушный ребёнок.              Глаза закрылись. Я чувствовал, как Хэйань улыбается. Она мягко взяла моё лицо в ладони и нежно погладила ледяную кожу. В её голосе слышались мечтательные нотки.              — Вы так вкусно пахли, сяо-гунцзы, Хэйань всю дорогу пыталась сдерживать свой пыл, чтобы не испугать вас, но больше не может. Вы же позволите, сяо-гунцзы, немного попробовать вас?              Из меня вырвался смешок, что был больше похож на всхлип, когда я почувствовала давление на губах. Перед глазами всё плыло, и только синий вновь уставился на меня.              Мой первый поцелуй украл демон. Что может быть лучше?              Что-то капнуло на руку, сжимающую маленькое зеркало.              По подбородку что-то потекло.              В нос ударил запах крови.              Как бы мне хотелось по всем жанрам потерять сознание, как главная героиня какого-нибудь дешёвого романа. Но судьба смеялась надо мной.              Мне хотелось посмеяться вместе с ней.              Только глаза щипало от подступающих слёз.              Давление на губах усилилось, пальцы с острыми ногтями впились в подбородок, намереваясь открыть рот, но я только крепче сжимала челюсть.              Мама, я так хочу к тебе…       Папа, ну почему ты ушёл...