Облака - белогривые лошадки

      — Лань Чжань, что ты здесь делаешь? — усталый голос матери едва-едва слышится за каменной стеной её домика, и маленькому Лань Чжаню приходится напрячься, чтобы расслышать столь родной голос, что пусть всегда и причиняет много боли, всё равно остаётся самым любимым и нежным на всём свете. — Уходи. Я не хочу тебя видеть.       — Муцинь, этот эр-цзы узнал, что сегодня у неё день, когда муцинь появилась на свет, и эр-цзы приготовил небольшой подарок. Этот будет счастлив, если муцинь разрешит ему преподнести ей его лично.              Голос Лань Чжаня дрожит. Руки сжимают небольшое зеркало, что Лань Чжань разукрасил любимыми цветами матушки ‒ горечавкой. В домике несколько минут стоит полная тишина, и он уже начинает смиряться, что ему вновь не удастся увидеться с матушкой и придётся оставить подарок под дверью, как он слышит скрип половиц и тихий звук открытия затвора.              За ним через маленькую щёлочку пустыми синими глазами наблюдает матушка.              — Этот эр-цзы надеется, что столь крохотный подарок понравится муцинь. Этот Лань Чжань готовил его несколько лун.              Маленький Лань Чжань выполняет идеальный поклон и предлагает зеркальце на вытянутых руках. Даже молчание не заставляет его выпрямиться. Он твёрдо стоит и ждёт. Шелест платья придаёт ему сил. Чистейший белый предстаёт перед ним, и ему приходится прилагать сил не жмуриться от непривычной яркости в полной темноте.              — Так сяо-Чжань решил сделать своей а-нян приятно? Какой милый ребёнок, — нежно воркует женщина и тянет дрожащие руки к зеркалу. — Как эта Тайхунь может отказаться от столь красивого подарка? Не хочет ли сяо-Чжань зайти к своей а-нян и увидеться с ней?              Радость переполняет Лань Чжаня, и он, смотря на то, как бережно держит зеркальце матушка и судорожно вздыхает, глядя в него, делает шаг в домик.              Дверь с тихим скрипом закрывается.              А дальше Лань Чжань не может вспомнить практически ни-че-го, кроме одного цвета. Красный. Всё словно оказалось затянуто кровавым туманом, сквозь который нельзя было ничего разглядеть.              Красный цвет был везде. На нём, над ним, под ним. Сплошное красное пятно напротив манит к себе. Оно душит его. Тянет за собой. И Лань Чжань сдаётся.              Вокруг только красный, но в нём можно постараться найти синий. Синий-синий. Как глаза матушки.              Лань Чжань ищет этот синий, но видит только красный. Синий словно ускользает.              Лань Чжаню больно. Он устал. Он хочет в тёплые объятия матушки. Он хочет её любящую улыбку.              Лань Чжань ненавидит красный. Но только в красном он может найти синий. Синий-синий. Как глаза матушки.              И Лань Чжань ищет. Он будет искать столько, сколько надо, лишь бы найти синий. Синий-синий. Как глаза матушки.              И он найдёт. Обязательно найдёт. И больше никогда не отпустит этот синий. Синий-синий. Как глаза матушки.              Матушки, что смотрела на него потухшими глазами, в которых больше не было жизни.              Матушки, что перерезала себе горло его маленьким подарком.              Неужели он настолько ей не понравился?..       

***

      Я с ужасом смотрела, как с моих маленьких детских ручек стекает настоящая кровь, что всё ещё была тёплой, резко контрастируя с моей ледяной кожей. Дядин кинжал был брошен прямо рядом со мной, тоже заляпанный кровью по саму рукоятку. Недалеко лежала чья-то рука с аккуратным маникюром, вот только был у неё небольшой изъян. На ней не хватало нескольких пальцев.              Живот недовольно заурчал, я почувствовала, как содержимое желудка просится наружу, ‒ меня вырвало недавним бульоном и ‒ я крепко зажмурилась, едва сдерживая слёзы от отвращения, ‒ тем самым одним из недостающих пальцев. Смотря на него, меня мутило сильнее и всё вокруг начинало кружиться.              Угораздило же… я даже не могу вспомнить всё чётко. Чувство, будто кто-то огрел по башке. Но меня ведь никто не бил…              Не пытаясь даже встать, я сидела на холодной и грязной земле и осматривалась. Поляну, на которой мы остановились до того, как всё случилось, было не узнать: тела были разбросаны то тут, то там, некоторые конечности валялись отдельно, пожухлая трава и прошлогодние листья были не видны под слоем засыхающей крови. И откуда столько только взялось?.. И венец сего творения хаоса ‒ обезглавленное тело волка-оборотня и расчленённая лисица-демоница прямо посредине поляны. Ну как, посредине. Руки лисы, вон, передо мной, а голова волка куда-то закатилась в горячке бойни.              Меня пробило на нервный смешок.              Это надо же было наткнуться сразу на двух нелюдей. И оба демоны-оборотни. И оба слишком агрессивно были настроены на всех, особенно на госпожу…              Кроме меня.              Я бы даже сказала, что они будто не замечали одиноко стоящего ребёнка посредине поляны.              Это было странно.              Очень странно.              И всё было бы хорошо, если бы…              Если бы я не очнулась вдруг вся в крови, с наслаждением поедающая отрезанный палец лисицы-демоницы и со всплывшим воспоминанием о смерти матери.              Синий. Синий-синий. Как глаза матери.              Синий?              Откуда здесь синий?              Разве глаза мёртвой лисицы не были чёрными, как бездонный колодец? Почему сейчас она смотрит на меня синими глазами?              Синий. Синий-синий. Как глаза матушки.              Матушки, что мертва уже как несколько месяцев.              Матушки, что встала из гроба и набросилась на меня.              Матушки, что постоянно ходит где-то рядом.              Она здесь.              Рука нащупывает дядин кинжал, и я встаю на дрожащие ноги, чтобы что?.. Чтобы воткнуть их в глазницы лисицы, чьё тело заняла мёртвая матушка.              Кинжал входит в череп легко. Слишком легко. Даже нет сопротивления. В нос ударяет резкий запах крови. Смешно. Будто я не вся покрыта ей. До ушей доносится хлюпающий звук, а после ‒ тихий хруст ‒ это кинжал раздробил клиновидную кость. И с замиранием сердца я проводила диким взглядом жидкость, вытекающую из глаза.              Теперь синего нет. Один сплошной красный.              Последующий вдох оказался слаще, чем самый приторный мёд. Пелена безумия спала.              Меня вновь вырвало.              Ещё один перекорёженный палец словно в насмешку глядел на меня из кровавой каши.              Да что же это такое?..       

***

      — Юйхуа, вот, выпей, это должно избавить тебя от тошноты.              Не знаю, сколько ещё я просидела перед трупом лисицы-демоницы, но нашла меня учитель уже с готовым отваром какой-то воняющей горькими травами дрянью. Значит, она нашла чистое место, развела костёр и приготовила это.              Не торопилась она меня забирать отсюда.              Но отвар я всё-таки выпила, пусть по итогу меня чуть вновь не вырвало.              — Шанши, а как вы узнали, что меня тошнит? — голос мой был непривычно охрипшим, за эти несколько часов тишины я словно разучилась разговаривать. Неприятно, но потерпеть можно.       — Ты съел плоть демона, когда в тебе было полно яда против оборотней. Конечно тебе станет плохо. Удивительно, что только сейчас, а не сразу, как ты это запихал в себе рот.       — Значит, вы знали, что с нами демоны, — госпожа выглядела странно спокойной. Даже будто смиренной. Однако, как бы я ни хотела сейчас злиться, у меня не получалось. Словно кто-то нажал на выключатель, и все эмоции мои исчезли. Растворились, оставив болезненную пустоту. — Почему вы просто смотрели, как я, словно одержимый, откусываю от лисицы палец за пальцем? Разве это было не опасно?              Молчание госпожи было мне ответом.              Равнодушно пожав плечами, я отставила в сторону чашку и вынула из черепа с чавкающим звуком кинжал дяди. Кровь уже не лилась. Всё застыло.              Синего больше не было.              Я осталась одна в этом мире.              — У меня только один к вам вопрос, шанши, — мягко проведя по острому краю кинжала, я тихо вздохнула и закрыла глаза, чтобы не видеть лицо госпожи, что было словно восковая маска. — Вы же и без меня выбрались бы из своей тюрьмы. Так зачем, позвольте спросить, вы всё это затеяли? Я самое бесполезное существо в ордене Лань. От меня толку, как от козла ‒ молока.              Сильнее надавив пальцем на лезвие, я почувствовала привычное жжение. Такими темпами от моих рук не останется ничего. А я ведь ещё планирую забрать обратно себе Ванцзи…              Если моё выживание вообще подразумевалось госпожой в этом путешествии.              Может, я зря всё это затеял? Может, надо было оставаться в ордене рядом с дядей и Хуанем. Если бы меня увезли подальше ‒ так тому и быть. Но я бы жила. Процентов было бы хотя бы больше, чем сейчас.              — Почему эти твари вели себя так, словно меня не существовало?              И снова тишина.              Солнце только-только вступало в свои права, озаряя первыми лучами поляну, потонувшую в крови и жестокости людей и нелюдей. Редкий снежок блестел под нежным взором светила, а прямо на нём, как на мягкой перине, лежала голова волка-оборотня, чей запах привлёк плотоядных ворон.              — Вы не собирались оставлять меня в живых?              Почему всё так резко поменялось? Может, это просто сон? Кошмар, который на меня навела моя призрачная матушка или мой собственный мозг. А вдруг, я всё ещё нахожусь в бреду?              А вдруг, меня здесь вообще… нет.              Но почему тогда всё такое реальное? Почему я чувствую боль? Почему я чую запах страха и смерти?              Почему я слышу биение своего сердца?..              Я мертва.              Я точно мёртв.              Но я дышу.              Но я хожу.              Но я не жив.              — Юйхуа, когда-нибудь, ты всё узнаешь, но точно не сейчас, — мягко подняла меня учитель с мокрой земли, и я увидела, как с меня накапало несколько капелек крови на белоснежное платье госпожи.              Она была тёплая. От тела, которому я прижималась в попытке согреться, веяло жаром. Госпожа была жива. Сердце её билось вровень с моим. Так почему же я не могу сказать, что жива? Почему меня так колотит, будто вышла на улицу голой в мороз?              Холодно.              Мне очень холодно.              Когда же станет тепло?       — Почему?.. — губы почти не слушаются. Получаются только какие-то половинки, как воздух, паром выходящий из-за рта.              Если бы я выпила кровь, как предлагала мне лисица-демоница, мне бы полегчало?              Но я ведь съела её палец…              От госпожи так вкусно пахнет.              — Ты слаб. Правда может тебя уничтожить.              Я была бы рада, если бы этот лёд, сковывающий всё внутри, исчез. Как было бы здорово просто исчезнуть.              Как синий. Синий-синий. Как глаза матушки.              Матушки, что теперь больше не наблюдает за мной.              Матушки, что просто исчезла.              — Я хочу пить, шанши, — тело больше не слушается.              Глаза закрываются.              — Это будет ещё не скоро, Юйхуа. Потерпи немножко.              Я-то потерплю. А вы, учитель, сможете?       

***

      В ту ночь Лань Чжань впервые ощутил, что он потерял что-то важное. Одиночество опутывало его своими склизкими холодными щупальцами, и маленький Лань Чжань не мог даже закричать.              Ему было страшно. Ему было холодно.              И только любимый шёпот не давал ему забыться.              «Сяо-Чжань, ты ведь любишь а-нян?»              «А-нян очень грустно без тебя».              «Пойдём со мной».              «Туда, где тепло».              «Туда, где мы будем вместе».              «Туда, где больше никто не будет одинок».              «Туда, где нас никто не найдёт».              Маленький Лань Чжань слушал.              Слушал и слушал.              Слушал и слушал.              Слушал. И не мог наслушаться.              Незаметно, склизкое холодное щупальце добралось до головы, и он больше не мог слышать любимый шёпот. Но голоса всё равно раздавались где-то изнутри.              «Пойдём вместе, мой сяо-Чжань».              «Туда, где не будет больно».              «Туда, где небо светит круглый год».              «Туда, где нас ждёт только любовь».              И маленький Лань Чжань протянул невидимую руку к свету впереди.              Больше маленького Лань Чжаня не видел никто.