Новое Искреннее

«Чтобы создавать новое, чувственное, великое

Искреннее

В поисках нового смысла, в извечном продолжении

Лишь иногда вспоминая о том, что бессмысленно

Лишь иногда прибегая к цинизму

Вынужденно

Прибегая к иронии, но возвращаясь к серьёзному

Пафосно, радостно, весело, счастливо

Вечно

И снова»

      Закончим с того, что всё было как никогда. Совершая метафизический рывок в действительность, измождённый разум приходил всё к более и более неутешительным выводам. Да и эти выводы подвергались бесконечным сомнениям, когда под различными обстоятельствами наступала рефлексия, подобная ленивому консерватору, нежелающему принимать новую для себя точку зрения. Однако без неё никуда. И чем дальше, тем хуже, когда казалось бы минуту назад находился на самом дне неизменного отчаяния. Извечного страдания. И никогда не выбраться. Уже не выбраться. Позавчера ещё можно было бы что-то да как-то… Зачем-то… С манной кашей в голове, где цельные мысли превратились в комки, для кого-то до ужаса неприятные, для иного же вкусные до безобразия. До потери чувства вкуса. Вкуса и интереса к прекрасной жизни. И ничто уже не вернуть, и никого уже не вернуть, и не вернуть небывалое прежде. До чего же!.. до чего это было чудесно. Сколько ни возвращайся назад. И забавно. И лживо. Всё потому, что прекрасное жестоко, жесточе самого отвратительного уродства, которое может только существовать во Вселенной. Ежесекундная боль, от которой спасает только нахождение вне четырёх осточертевших стен. Стоит лишь задержаться в этих стенах, как окончательно сойдёшь с бронепоезда. Восьмой километр. Сибирский тракт. Кажется, именно это крутится в голове. Всё крутится и крутится, крутится, крутится. Главное не попасть в этот тракт, несущийся на медленно-быстрой скорости прямо в ненавистную бездну. А дальше прорвёмся. Умерший тысячу раз смело считает, что несомненно оно так и есть. Побывав и мясной вишней, снятой осанной в вышних, побывав утопленником в фонтане с живой водицей, выбравшись через столбы электростанции, выйдя из кожи изрезавшего себя кухонным ножом с затупившимся лезвием, сбитый поездом и вставший спустя многие годы, потому что всем наплевать. Несомненно, так оно и есть.       Лежать и не двигаться. Уставиться в одну точку уставшим взглядом и делать вид, будто бы тебе тоже наплевать. Как и всем им. Тем, кто был до тебя, кто перед тобой, кто за твоей спиной. Запачкаться благоразумием и в упор не видеть его, припрятать подальше, лишь бы никто никогда не заприметил. Ты должен быть волком. Должен вляпаться по самое не балуй в жижу серой, неуёмной, грязной слякоти. Обманулся. Осмотрись вокруг и обрати внимание: никто не обращает на тебя никакого внимания. Удивительно, осознание этого пришло в зрелом возрасте. Стоило лишь осмотреться, а не без боязни смотреть в никуда. Отпусти негативное прошлое и улыбнись. Улыбнись, словно идиот, которому легко поднять настроение, обмануть, а затем разрушить всю его жизнь, лишив всего, чем он дорожит: семьи, незначительно накопленными копейками, любимой девушки, с которой он никогда не сможет быть вместе. Изнасиловать мать, повесить мёртвую сестру за ноги к светофору, поманить отца хлебом, приобрести эту его любимую целку себе. Но лучше улыбнись, как простой человек. Вспомни об общечеловеческих ценностях, обрети веру в них. Осмотрелся. Убедился. Улыбнулся. Последний раз решил рассмотреть во всех деталях надоевшую, осточертевшую точку. Лёг и уставился на неё. Прощай, никудышная. Зачем же ты была нужна в моей жизни?       Манная каша, в которой вязнет зевота…       Ты должен стать волком, чтобы найти свою волчицу. Спустя годы обмануть её, кидаться на всех волчиц сразу. Прикрываться — ты ж такой взрослый. Верность для глупых юношей. Прикрываться, тогда как ничтожен. Лицемерен. Лжив. Гадок. Прикрываться. Ты должен стать львом. Если ты волк, это не мешает быть львом: одна голова хорошо, две намного хуже. Ты должен стать им, чтобы властвовать. Ты ж такой взрослый. Ты ж такой сильный. Отчего же не властвовать? Особенно замечательно отучиться в высшем учебном заведении на специальность всесильного управленца и показывать корочку, мол, ты имеешь полное право быть львом. Как ты захочешь, так оно и будет, стоит только рыкнуть как можно громче. Доминируй. Унижай. Оскорбляй. Считай себя правым. Не считай других Людей за Людей. Они и близко не стоят того, чтобы показывать тебе зубы. До поры до времени, дорогой львёнок. До поры до времени. Ну а пока рычи всласть и припеваючи. Чувствуй себя, ощущай себя, осознавай себя мерзким, но довольствуйся этой мерзостью. Гнида. Да стань же гиеной, ехидно смеющейся, когда на неё нападают. Они не стоят того, чтобы притрагиваться к тебе. Примкни к стае и забей обидчика до смерти. Затем обгладывая до последней косточки. Подмечено многими, что мир Людей и животных схожи. Так стань же животным, опустись до примитивного состояния. Отбрось свой ум. Отбрось рассудительность. Да продолжай прикрываться.       Я не хотел. Но всё же так обернулось. Всё, что не было со мной, было и прошло. И он лежал и не двигался, и смотрел в одну сторону, где прошла вся его прежняя жизнь. Новая жизнь уже ухватила его с собой. Весь внешний мир. Каждое дуновение ветра, каждый индивид, каждое слово. Усиленно слушает. Я не сумел. Однако вода продолжала и продолжает выливаться прямо наземь. Нет с собой пустого графина, чтобы собрать её. Пустая здесь лишь одна голова. Ещё способная на какие-то несуразные и несерьёзные символизмы. И он решил, что согрешил. Сожалел. Вспоминал. Губы шептали беспрестанно миллионы извинений перед общечеловеческим. Извинения перед всепоглощающей любовью. Я не знал. Ему не стоило испытывать боль. Не стоило страдать оттого, что он не она, не оно, не я, не мы, не они, не вы, не он. Он мог быть полноценно счастливым. Встать на ноги и без потери всего, чем дорожил. Или же без этого никак? Или же иначе не добиться обретения себя? Вот так просто, как он способен сейчас. В любую минуту встать. И пойти. Но он лежит. Слегка устал двигаться вперёд. Поэтому и лежит. Отдыхает. Ждёт.       Не удержал. Но и не предал.       На небольшой в меру оживлённой площади перед скульптурой того, что утеряно, валялся часами напролёт молодой человек. Уже расставшийся со всеми следами юности и встретивший взрослую жизнь, ставший мужчиной. Так и не ставший ни волком, ни львом, ни гиеной. Он просто был. Был самим собою там, где быть собой наказуемо. Как и решил, он вглядывался в одну единственную точку и прекратил думать о чём бы то ни было. Этой точкой он выбрал далёкую трещинку в плитке, из которой была сложена площадь. Он глядел да глядел только на неё. Невозможно было оторваться. Вот бы ещё обернуться смирительной рубашкой, ощутить каждую частичку себя и пуститься в межзвёздное странствование по прошлым жизням. Звучало бредово. И любопытно. Он не верил ни в существование души. Ни в существование всего того, что является странным и сверхъестественным. Но если бы он мог путешествовать по неким своим прошлым жизням, он бы, несомненно, в первую очередь обратил внимание на общечеловеческое. Вот что его интересовало в последнее время. Всё, что объединяет. В объединяющее можно включить и то, что так навсегда разрывает. Он бы хотел проанализировать общечеловеческое собственными глазами. И убедиться несчётное количество раз: у человечества нет никаких шансов исправиться и измениться. Всему виной вся его сущность. Но есть и противостоящее ей Новое Искреннее.       Трещинка. В плитке. Напоминает о той самой трещине, что привела к гибели. Гибели любви, в которую верил. Которой дорожил. Ради которой хотел пойти на всё, что только было в моих силах. Над которой жестоко издевался, насиловал, ругал, критиковал, осуждал, ревновал, принуждал… но продолжал сходить с ума. Ибо искренне верил, что навсегда. Не мог и не хотел помыслить иначе. Ну кто же ещё, ну как по-другому?.. А вышло именно так, как боялся. Да и нет больше смысла горевать. Всё изначально было обречено на провал. Ведь та, что дарила любовь, дарила и ложь. И лесть. И обман. Незачем печалиться. Незачем страдать. И я наконец отпустил. Но пока не забыл.       Можно ли назвать его перфоманс чем-то из ряда вон выходящим? Не каждый день увидишь лежащего посреди площади странного чудака, неподвижно застывшего на столько часов. Он даже, казалось, забыл, что надо дышать. Но он дышал. Чтобы не обрести покой навсегда. И тем не менее… Люди даже тогда не замечали его, либо же бросали мимолётный взгляд, не меняя скорости шага. Может, что-то там и подумали про себя. А что? Какая разница?..       И всё-таки встречаются в нашей жизни те, кому мы чем-то не угодили. У кого проблем не меньше, чем у нас, но они выбирают сменить фокус на кого-то другого. В слабой и бесполезной попытке самоутвердиться. Однако же Иван Бессонов не заметил этого дурака в теле взрослого мужчины, у которого непременно в типичные увлечения входят женщины лёгкого поведения, алкоголь и машины, который подошёл к нему, присел на корточки и что-то ему говорил. Бессонова влекла только его трещинка, видимая и через широкие шаровары нежелательного собеседника. Трещинка… Как же не хочется тебя замечать и думать, что тебя нет. Что ты залатана. Но ты так и лезешь в глаза, не идя на компромиссы. — Я уже давно за тобой слежу, — вымолвил мужик, показывая свои прокуренные жёлтые зубы. — С того самого момента, как ты здесь лёг. Что ты хочешь этим добиться? Чего же ты ждёшь? Что к тебе кто-то придёт на помощь? Страдаешь от одиночества, депрессии, неудач, ничтожности? Раз ты так хочешь, то продолжай ныть. Ной, сколько влезет, сукин ты сын!       А Иван даже и не думал о том, чтобы своим действием показать народу, будто бы его что-то гложет. Он даже не думал о том, насколько странно вот так взять и лечь прямо здесь и сейчас. Его волновала трещинка. Та самая точка, не дающая покоя всю его прежнюю жизнь. Ты больше не нужна. Ты больше не нужна. Ты больше не… — Или ты хочешь сказать, чтобы мы все обратили внимание на эту убогую скульптуру? Да лично мне она уже осточертела! Глаза б мои её не видели больше! Кем придумано? Скульптура того, что утеряно. Да раньше здесь стоял Ленин, едрить его лысую башку! И то пользы больше было. А сейчас? Что сейчас? Как будто бы я хочу вспоминать, что утратил! Да я всю жизнь просрал, мать твою!       Ивана не волновало, кто там и что просрал. Когда мужчина начал пинать и избивать его, пытаться хотя бы сдвинуть с места — он был неподвижен. Он уставился. В точку. В трещинку. Трещинка. Трещинка. — Да чтоб тебя! Лежи себе дальше, пока жизнь летит, ублюдок…       Ничего не добившись, да и непонятно, чего добивался, мужик показательно плюнул и убрался прочь. Больше никто не подходил к Бессонову и не мешал всматриваться. И прощаться. Подготавливаться.       Рано или поздно наступило время заката. Солнце не унималось и из последних сил напоминало о себе, пуская свои лучи по мостовой. Освещённым оказался каждый камень. В том числе и та самая трещинка. Иван оживился. Поднялся на колени. Всё верно. Закат. И многолетие в освящённом мгновении. Иван улыбнулся. Поднялся и пошёл в противоположную сторону от. И даже не оборачивался. Ну почти.       В телефонной будке стоял юноша. Бессонов подошёл и прислонился к фонарному столбу, дожидаясь, пока тот закончит разговор. Вечерний город восхищал всем своим видом. Высокие городские здания и бесконечная суматоха до сих пор были непривычны ему. Живя в деревне, он только и делал, что мечтал о том, чтобы побывать здесь. А побывав с полгода, пришёл к выводу, что больше терпеть не может смотреть на этот вечно строящийся муравейник. Но вдали от него, в унылой деревне, ему будет не лучше. Как хорошо там, где мы есть. Поэтому он решил пока что прочувствовать долгожданное, сомкнутое в этих стенах. Уже не для кого ни секрет, как оно бывает. Смотришь на эти стены, и они, к удивлению, высвобождают тебя. Или же это иллюзия свободы? — Я не могу поверить… Я же всё для тебя делал. По крайней мере уж точно был готов на всё. Это несправедливо… — говорил юноша в будке, еле сдерживая себя. Типичная ситуация. Ничего интересного. — Что значит, я плохо обращался с тобой? Даже так… Я…       На том конце сбросили трубку. Парнишка не сдержался и потерял себя. Началась истерика. Прислонился спиной к стеклу автомата и медленно сполз вниз. Совсем расквасился, как говорится. Иван заметил всё это, подошёл и открыл дверь телефонного автомата. — Эй, парень, что такое? Неужто акции в цене упали? — по-доброму подшучивал он. А внутри всё сжималось при виде того, кому плохо. Сам был таким же ещё недавно. — Ну ничего страшного. Деньги — это бумага. На завод устроишься. Давай, не задерживай очередь.       Иван помог встать горемыке, и тот молча вышел из будки. И прислонился к тому же столбу, у которого только что стоял он. Это ж надо быть таким сентиментальным. Волки тебя задавят, друг. Благо их на улице в этот вечер не оказалось. Но берегись. И всё-таки… Этот парень привёл Бессонова в восхищение.       Закрыв дверь автомата, положив монету в приёмник и набрав номер, он позвонил. Пока звонил и говорил по телефону, всё посматривал на того, кто так и пылал искренностью. Он это видел и чувствовал. Этот человек попросту необходим ему и остальным. Сумасшедшим и забавным. — Привет, Кирилл, — ответил Иван, как только на том конце ответили. — Я к тебе по важному делу. Мне кажется, я начал кое-что вспоминать. То самое… ну… Что мы все никак не можем вспомнить. Я решил как можно быстрее позвонить и сказать, вдруг снова забуду. Трещинка. Я более чем уверен, что в ней и кроется утраченное. То многолетнее, что осветил для меня закат под конец буднего дня, представилось для меня в едином моменте. Я не знаю, Кирилл… Насколько я прав и близок к истине. Но мало ли. Рано или поздно мы выяснили, что у нас есть общая цель, когда-то мы должны выяснить, какова она на вкус и консистенцию. Мы должны… нет… мы обязаны осознать это до тех пор, пока долгожданное свершится. Что? Да в курсе я, что оно уже свершилось. И только не напоминай мне про повсеместное… Просто… Ну у меня по-прежнему манная каша. Да, прямо в голове. И на обед, кстати, я ел именно её. Вкуснятина, правда. Ой, да ничего ты не понимаешь. Любая каша прекрасна, если её суметь приготовить. Да ты просто зажрался. Да не из-за этого у меня каша в голове, биологию учи, это разные вещи. Из головы мне её ещё надо будет достать. Ничего не знаю. Ни про твою Наташку, ни про нашу. Какая ещё Саша, блин? У меня была… Да то ли ещё будет, Викторович? Снова ты за своё… Да и я про своё. Люди эгоисты. Я до последнего надеюсь, что нет. До последнего, понимаешь? Проверено, да я ж упрямый. Вот, например, сейчас я вижу перед собой плачущего юношу. Искренне плачущего, ему даже на Людей насрать. Видимо, большущие акции… Я же помню, как ты плакал, когда профукал-пропукал всю зарплату в казино. Гуляй, сокол! Ахахахаха! Не напоминать? Ну хорошо. Как скажешь… Погоди, он уходит. Бросаю трубку.       Повесив телефон на место, Иван вышел и медленным, но уверенным шагом добрался до сентиментального молодого человека. Тронул его за плечо. Встретились взглядами. Как же быстро сохнут слёзы даже у чувственного человека, как он. — Мы с тобой не закончили, — произнёс Бессонов. — Правильно будет сказать и то, что мы ещё не начинали. Назови причину своих бед одним словом, и я покажу тебе такое место, о котором ты даже никогда не задумывался. А стоило ли задумываться? — Девушка… — нехотя ответил тот. — Чья вина? — Обоих… — Честный ответ. Пошли. Ты никуда не торопишься. — Вообще-то… — хотел было возразить парень, но не нашёл, что сказать. — Да, не тороплюсь, но откуда тебе было знать? Да и как я могу доверять незнакомцу на улице? — Ни в коем случае не доверяй, — Иван отдал собеседнику перцовый баллончик, вынутый из внутреннего кармана пиджака. — Больше у меня ничего нет. Можем ещё купить по дороге нож. Ах, да… Хочешь, чтобы я разделся и доказал, что у меня при себе нет оружия? Также ты можешь прихватить с собой доверенное лицо, чтобы чуть что. В общем, решать тебе. Мы идём в довольно-таки Людное место. И Людей там тебе опасться не стоит, но будь начеку. Никогда никому не доверяй. Если и доверился, а тебя обманули, не вини себя за рассеянность и слабость. Тебя же только что бросили. Я знаю, как бывает…       Юноша с подозрением принял баллончик и не спешил убирать его из рук. Верить, действительно, не стоило. Иван заметил, что новенький колеблется, — а что именно «новенький», он не сомневался, — поэтому сделал то, что сам предложил. Разделся и оделся обратно. Ничего опасного при себе. Бессонов никогда в своей жизни не представлял угрозы никому и ни в какой степени. Посмотрел на реакцию паренька, чтобы убедиться, что успокоил его. Та оказалась неординарной: — Классное бельё с сердечками. — Спа… Чего?.. Ты из этих? — Уж и пошутить нельзя. — В таком случае лишь ухмыльнусь. Идём. Кстати, как твоё имя? — Евгений. — Отлично, Жень. Вот и познакомились. — В каком месте? Ты даже не назвался. — Извиняюсь. Иван. — Приятно.       Бессонов повёл нового приятеля окольными путями в неизведанное и по-настоящему особенное место. Шли молча и даже не перекидываясь краткими репликами. Темнело. Новый приятель выглядел на восемнадцать лет. Был одет стильно, но и не модно, что не походило на молодёжь его возраста. Коротко подстриженные чёрные волосы представляли взору его худощавое овальное лицо с нетипичными острыми чертами. Длинный и излишне правильный нос, выраженные скулы, прямой подбородок. И только слегка округленный лоб нарушал гармонию изящной остроты. Тонкие брови вкупе с карими глазами завершали сей образ. И что уж точно не шло парнишке, так это даже незначительная щетина. Это определённо не то, что красит подобное проявление юношества. Опрятная и качественная ветровка, — на дворе стояла ранняя осень, — хорошие брюки и чистые кеды. В общем, вся его одежда давала понять, что её владелец следит за собой. Просто эта неделя выдалась достаточно тяжёлой и значимой для него и для его жизни. Иван никогда бы не сказал по нему, что этот молодой человек, при других обстоятельствах показавшийся ему быдловатым и совершенно неинтересным для общения, будучи, по сути, не особо примечательным и привлекательным, может быть таким мягкотелым. Но его стоило приободрить. И показать то самое место. Познакомить с новыми для него Людьми. Где все пережили что-нибудь такое.       И ни в какую не могут вспомнить то самое.       Добрались до места за полчаса. Евгений ожидал большего, но они пришли к обветшалой многоэтажке, затерянной среди подобных ей. Девять этажей. Ровно столько можно было сосчитать, ровно столько их и было. Или же нет? Или же этажи находятся за гранью? Какой такой гранью? Гранью нашего. Отличного от ихнего. А потому они сменяются. Может, меняют количество. Менять количество так забавно, когда ты этаж. А никто и не замечает. Странно… Но ведь предположить-то вполне можно. Одного предположения хватает, чтобы прокормить целую семью. В том числе на каждом из этих этажей. Однозначно сменяются! Какой тебе счёт, когда он и не нужен?       Вошли в подъезд с другим жителем. Внутренняя обстановка оказалась достаточно приятной на вид. Косметический ремонт здесь проводили совсем недавно. Не поднимаясь по лестнице, Иван нажал на дверной замок второй двери справа, после чего её открыла незнакомая женщина лет тридцати. Приятная и добрая на вид. Увидев Бессонова, она радостно улыбнулась: — Я уж думала, ты сегодня не придёшь. Кто это с тобой? — Я прихожу на каждую нашу встречу. А это Женя, по-моему хороший парень. Хотя мы с ним толком и не общались. Не знаю, какой он в деле. Можешь познакомиться поближе, даже жениться на нём, если хочешь. Как раз свободный.       При этих его словах она недовольно взглянула на него. На Евгения за всё это время её взор упал лишь на миг, после чего она снова уставилась на Ивана. — Хватит искать мне женихов, идиот, — уже не так жизнерадостно произнесла она. — Я и сама разберусь, с кем захочу провести всю свою жизнь. И посмотри на себя. Ты будто на мостовой валялся. — Я и правда весь день пролежал на мостовой, — самодовольно ответил тот. — Это, знаешь ли, неплохое времяпрепровождение. Я тебе потом покажу то место. Ты должна попробовать тоже. — Не понимаю я тебя временами… — Ты меня никогда не поймёшь, Лиз, даже и не пытайся. А я знаю, ты пытаешься. — С чего ты вообще взял, что не пойму? Да, мы разные, но не до такой же степени. — К сожалению, до такой…       Лиза разочарованно потупила взгляд. Невооружённым взглядом было понятно, что у неё к нему особенное отношение. Только оставалось неясным, осознаёт ли это сам Бессонов. Губы, накрашенные тёмно-красной помадой, слегка содрогнулись в стремлении произнести что-то ещё, но в последний момент передумали. Она имела отличный вкус во внешности и одежде, использовала минимум макияжных средств. Всё в ней сочеталось прекрасно, каждая деталь была на своём месте. Длинная тёмно-синяя юбка, чудесно подходящая её образу, полностью покрывала ноги. Бежевый жакет вкупе со всем прочим придавал элегантности. Аккуратно овальный контур лица идеально шёл её складному личику. Небольшие серые глаза и в незначительной мере курносый нос, густые брови. Светлые волосы до плеч. По её умным глазам можно было понять, почему она здесь. Все здесь не просто так. У всех есть причина. — Проходите, — сказала она, впуская их внутрь и закрывая дверь обратно на замок.       В подъезде было не слышно, насколько шумным, оказывается, являлось это помещение. Два дверных проёма, раскрытых нараспашку, вело из прихожей в достаточно большие комнаты. Через третью приоткрытую дверь слева, свет в которой был выключен, виднелся санузел. По всей квартире галдели самые разные голоса. Каждый говорил о своём. Сколько же здесь человек? Не разберёшь, пока не войдёшь и не посчитаешь. Евгений снял куртку и обувь, следуя примеру Ивана, и мимолётно посмотрел в ростовое зеркало, стоявшее в метре от двери. Чистое, но очень старое. Благодаря этому зеркалу ему только сейчас пришла идея побриться. — Входи, не стесняйся, — произнёс Бессонов, тоже ненадолго посмотревший в зеркало и пригладивший волосы. — Я здесь чувствую себя не в своей тарелке, — откровенно ответил Женя. — Скажи хотя бы сейчас, что это за место. Кто все эти Люди? — Разные Люди, уж чересчур. Но все мы кое-чем связаны. И теперь ты в нашей шайке. Идём, я познакомлю тебя с главарём.       Евгений недоверчиво последовал за Иваном в комнату справа. Лиза уже ушла в другую. Глаза разбежались при виде, как минимум, двадцати человек. Разного возраста и пола. Действительно, ни один не походил на другого ни внешностью, ни интересами, ни даже мировоззренческими взглядами. Отчего-то это становилось понятно сию же минуту. Тем не менее, находили, о чём говорить. Некоторые заметили, что среди них появился новенький, и по-дружески, словно знакомы с ним множество лет, улыбались и здоровались с ним. Иван подходил к каждому по-отдельности, чтобы поприветствовать рукопожатием или словом. Его-то уж точно все знали. — Всё приводишь новеньких в нашу маленькую компанию, — улыбнулся шестидесятилетний старик. — Как ты их только находишь? — Совершенно случайно, — ответил Иван. — Вижу того, кто искренен, и через силу веду прямиком сюда. От меня не отвертишься. — Надеюсь, ты ещё не рассказал ему наш секрет? Такой молодой. Представляю его лицо, когда он узнает, куда попал. — Сейчас иду представлять его лидеру. Можешь даже понаблюдать отсюда. Вот тебе профессиональная камера, сфотографируешь этот забавный момент. — С радостью, — ухмыльнулся дед и принял в руки фотоаппарат от Бессонова, который тот достал из кармана брюк. — К чему вся эта клоунада, Иван? — недовольно спросил Женя. — Если собираешься выставить меня на посмешище… — Да мы всё шутки шутим, идём уже, — прервал его Иван, приобнял за плечо и повёл к кулеру у стены. — Дай-ка я выпью сначала. Не знаю, стоит ли тебе давать такое сейчас. Зависит от того, захочешь ли ты здесь остаться. А ты захочешь, когда пообщаешься с Кириллом. Он не то, чтобы всем заправляет, мы здесь все равны. Но он довольно харизматичный и интересный, и начал нас всех регулярно собирать вместе именно он. Ну а так у нас здесь полная анархическая идиллия…       Иван отпустил Евгения, взял пластмассовый стаканчик и налил в него до краёв бесцветную жидкость, похожую на воду. Однако это была не вода. Это понимал Иван, но ещё не догадывался Евгений. Потому что он пока не попробовал. Вернее сказать, не пробовал в такой большой дозе. Всё то, что он испробовал в своей жизни, можно было уместить в одну единственную каплю, помещённую в этот заветный бутыль. Страшно подумать. Каждый раз, когда они здесь собирались, Кирилл приготавливал для гостей заново наполненный бутыль. Девятнадцать литров чистой и неразбавленной. Главное, как всегда, пить в меру. Потому что без меры начинаешь видеть фракталы и всякое ничто. И смеёшься со всего подряд. Даже со смерти. Но это уже надо постараться, чтоб размазало до такой степени. Ивана мазало по жизни и без этой пресловутой жидкости. Мало кого так размазывало. Но стоило лишь познакомиться с Кириллом, а затем и со всем из него вытекающим, как понеслось. И уже не остановить. Он даже превзошёл ту стадию, когда смеёшься со смерти. А есть ли здесь какие-то стадии?..       Бессонов залпом испил до дна сие ясное, новое и вечное. Выпил холодным, иным его пить нельзя. Глаза прояснились. Мышцы расслабились. Зло исчезло, его и не было. Глубокий вдох, медленный выдох. Голова очистилась. Кажется, очистилась. Но манная каша всё так же осталась. Что ж ты никак не уйдёшь? И как до тебя добраться, чтобы съесть, не оставив следа? Извечное. Счастье, любовь, дружба. Всё доброе. Ты кое-что всё равно не достигнешь. А что такое можешь ты не достичь? Чего не достиг бы тот, что позади тебя. Расхохочись. Ты же так любишь жить, а потому смейся так сильно, чтобы продлить себе жизнь. Вот бы выпить залпом не просто стаканчик. И не ещё один стаканчик. А целый бутыль. В какие же дали, какие… дали… Какие?.. Я снова и снова. Warum? Я бы увидел такие неугомонные процессы, что на всех бы хватило, да только оно на одного, будто никто и не видел, вовсе да не зачем. А какой тогда смысл? Хочется, чтобы на всех, навсегда, в каждой везде, знаменательно. Кирилл запретил выпивать весь бутыль. Иван не раз высказывал своё желание это сделать. Куда ему столько? На него и стакан достаточно неординарно действует. Неординарное на неординарное даёт вдвойне неординарное, а умножить на ещё одно неординарное, так это же… это… ну… с математикой туго, как с манной кашей в голове. Да, после бутыля бы её и не стало. Не стало бы же, да?..       Иван и сам не заметил, как ноги принесли его к Кириллу. Жека не отставал от него и стоял рядом. Не прошло и минуты, хотя для Бессонова прошла бесконечность. Может ли пройти бесконечность? Ну у него же прошла. — Привет, Кирилл, — поздоровался Иван, пожав ему руку. — Это Женя, знакомься. К слову, как тебя по фамилии? — Весёлкин, — ответил Евгений и пожал руку Кириллу. — Евгений Весёлкин. — Не вижу смысла в этой официальности, но раз уж Иван так её любит… Кирилл Викторович Касаткин к вашим услугам, — произнёс приятным баритоном тот, к кому они всё это время продвигались, и вместе с рукопожатием ответил коротким авторитетным кивком. — Садитесь, нечего просто так стоять.       Иван и Евгений сели на бирюзовый мягкий диван рядом с Кириллом. Иван сел с одной стороны, Женя — с другой. Бессонов вёл себя крайне расслабленно. Вытянул ноги, удобно прислонился к спинке дивана. Думал о чём-то таком своём. — Иван, я тебе говорил, чтобы ты перестал напиваться трезвостью, — посмотрел на него Касаткин. — Сколько ты сейчас выпил? — Стакан. — Всего? Ничего себе… Уже хватает одного стаканчика. Всё. Хватит. Я специально повешу на кулер бумажку, что Ивану Антоновичу Бессонову подходить к трезвости запрещено. Алкашню или наркоманов не так тащит с их зависимостей, как тебя от простейшей трезвой головы. Ты так не избавишься от кашицы. И я тоже. Хотелось бы знать, какое средство здесь требуется. Запомни раз и навсегда: мера необходима даже для трезвой головы. — Но зачем? Я не сойду от этого с ума, не умру, не потеряю. Я же только приобретаю. Заметь, как я изменился. Да разве понял бы я, что утраченное в трещинке, если бы не пролежал полдня на мостовой? Разве не понял бы, что надо убить свою мать, разве не перестал бы смеяться со смерти? Я хочу уловить то самое. — Да пойми. Нет того самого. Вот мы и не можем его найти. А фантазия хороша, вот сами и придумали. Что-нибудь такое уже по сути своей и есть что-нибудь такое. Больше всего смеюсь с тех, кто ищет некую истину. Мол, они её почти услышали там у себя во сне, да забыли. Забыли потому, что её и нет. И не слышали вовсе. Вздор. И в том числе то, чем ты занимаешься, вздор. Ты уже мыслишь рациональнее и ассертивнее некуда. Чего тебе ещё? — Фракталы. Хочу ещё раз их увидеть. — Увидишь. Не сомневайся. Сегодня и насмотришься на них. У тебя передоз. На все оставшиеся.       Закончив общение с Иваном, Кирилл повернулся к Евгению. Действительно, харизматичный мужчина. Примерно такого же возраста, как и Иван. Если конкретно, ему недавно исполнилось двадцать два, его друг был на год младше. Одетый вполне солидно, но и недорого. Синие узкие джинсы, туфли, белая расстёгнутая рубаха на размер больше, чёрная футболка под ней. Серебристого цвета наручные часы на правой руке. Он носил их то на одной, то на другой — зависело от настроения. Лицом Кирилл вышел ладным, даже очень. Редкие глаза чисто зелёного цвета неизбежно притягивали к себе другие глаза. Не просто редкие, но ещё и очень умные, мудрые, авторитетные. Как и весь он сам. Прямой тонкий нос, также тонкие губы. Каскадная стрижка длинных, волнистых и густых чёрных волос до самого подбородка. Такая привлекательность и мудрость создавали образ того самого успешного человека, который имеет всё. Такое представление о нём сложилось и у Евгения. Но так ли оно на самом деле, ещё предстояло выяснить. — Если ты здесь, Жека, то ты сюда припёрся не случайно, — произнёс Кирилл. — Посмотри на каждого, кто присутствует в этой квартире. Может, сейчас ты этого не замечаешь, но в каждом таится искренность. Каждый доброжелательный, благой, изменившийся. Ключевое слово. Изменившийся. Кстати, квартира полностью принадлежит мне, поэтому меня и называют тут некоторые лидером, главарём, боссом. Но никакого босса здесь нет. То, что я некогда начал общаться всё с большим количеством искренних Людей, ничего не значит. Рано или поздно кто-нибудь собрался бы так же и без моего участия. Тебе, наверное, интересно, что мы здесь делаем и к чему стремимся? Тебе Иван ещё ничего не рассказал, я прав? — Я спрашивал, он даже и не думал отвечать толком, — сказал Весёлкин. — Я задаюсь этим вопросом беспрестанно. — Вписка. — Чего?.. — Это простая вписка, чувак. Мы здесь типа собираемся раз в неделю, раз в месяц. Веселимся, бухаем трезвость, танцуем пого. А больше и ничего такого. Понты нагоняем. — Вот оно как.       Прозвучал щелчок фотоаппарата. Старик не оставил свою забаву и сделал фотографию долгожданной реакции новенького. Вздохнул, немного разочаровавшись. Думал, тот удивится, а на лице полное безразличие. Что за молодёжь пошла? Но дед не закручинился шибко-то, лишь так. Вместо этого он улыбнулся, находя нечто забавное и в таком исходе событий. — Ну чего ты как этот?.. — вздохнул Кирилл. — Нужно было хотя бы бровью повести, что ли. Ну да ладно. Всё равно глупая затянувшаяся шутка. Но то, что это вписка, чистейшая правда. А пока длится веселье, мы вспоминаем. Об утраченном. Да, я сам только что говорил о том, что чего-нибудь такого нет, что оно и есть что-нибудь такое. Но утраченное… Оно не может оставаться утраченным. Оно натолкнёт и на то, что впереди. Может, и спасёт. Если честно, уже сам не знаю. А иногда я вовсе забываю, ради чего мы здесь собрались. Но то когда перепью трезвости. Откуда её беру — секрет. Даже Иван не знает, а мы с ним очень хорошие друзья. Да, Ванёк? — Конечно, — отозвался Бессонов, углубившийся в свои мысли. — В общем, если тебе здесь понравится, можешь остаться. Нет, так нет. Только тебе решать. Это всё, что я пока хотел тебе сказать. Кстати, ты же плакал из-за неудачных инвестиций? Или что-то вроде? Здесь все готовы тебя выслушать. Только выговорись. Да кому угодно. Хоть мне. — Откуда ты знаешь? — О тебе упомянул ненароком Иван, когда мы общались по телефону. Я так и думал, что он приведёт тебя сюда.       Женя внимательно выслушал Кирилла и оглянулся вокруг ещё раз. Обычная комната. Не изобиловала роскошью. На противоположной стене, за которой располагалась та самая вторая комната, висел работающий плоский телевизор. Кто-то включил его на новостном канале чисто для фона. Никто даже и не смотрел, не вслушивался в слова диктора. Все присутствующие, занятые своим делом, либо сидели кто на чём, либо стояли, привыкнув стоять или устав сидеть. На каждого здесь можно было найти стул или кресло. Диванов же здесь было два. Второй, располагавшийся с правой стороны от Евгения, был тёмно-вишнёвого цвета. На нём сидело четверо девушек, что-то очень увлечённо обсуждающих. Посередине комнаты стоял один большой деревянный стол. Он тоже был занят: за ним сидели шахматисты и нардисты. Под столом заботливая хозяйская рука расстелила тёплый и уютный ковёр. Над потолком висела люстра, освещающая всё помещение. Стены недавно приобрели свежие обои. Также их украшали картины художников-минималистов, абстракционистов, авангардистов, неоклассиков. Среди всего этого великолепия напоминали о себе постеры с аниме-девочками. Бескрайнее величие живописного искусства.       Евгений начал испытывать раздражение. Его привели сюда против воли, рассказали какую-то чушь, использовали для усмешки. По крайней мере, таким образом он размышлял. Простая скучная вписка. Ни выпивки, ни продажных женщин. Из развлечений одни лишь азартные игры. Обсуждают всякую ерунду. Даже прислушиваться бесполезно, внимание тут же соскальзывает с одной темы разговора на другую. Они все только и делали, что не делали ничего. Собрались в одной двухкомнатной квартире из какой-то пафосной цели, не имеющей ничего общего с реальностью. Идиоты. Всех привлекла только харизма Кирилла, который лишь притворяется, будто никакой он не главный. Взгляд Евгения упал на окно справа. Они были на первом этаже, так почему сейчас находились на уровне девятого? Среди темнеющего неба ясно можно было увидеть девятый этаж и крышу противоположной девятиэтажки. Всё-таки сменяются. Сменяются! Скучно оставаться на месте, потому они и выбирают движение. — Я ухожу, — уверенно произнёс Весёлкин, поднялся, бросил перцовый баллончик Ивану и пошёл прочь. — Что ж, удачи, — ответил Кирилл, провожая уходящего Жеку взглядом. — Что-то ему не понравилось у нас, Иван. Первый случай, когда от нас вот так просто берут и уходят. Что мы сделали не так? — Ну неинтересно ему здесь, вот и всё, — Иван положит баллончик в карман и скрестил ноги. — Это совершенно нормально. Надо было объяснить сразу, что к чему, может, он и не разочаровался бы. Да и для него мы, наверное, выглядим бездельниками. Или не видит искренности. Молодой ещё, что с него возьмёшь? — Как будто ты старый, — ухмыльнулся Кирилл. — Хотя, психологический возраст у тебя как у двухсотлетнего деда-монаха. — А у тебя как у трёхсотлетнего. Скажи триста. — Ты меня не подловишь. Ни за что! — Ну скажи триста. Опять ты ломаешься! — Убери свой баян, Иван, ты не умеешь шутить! Не умеешь, понятно?! — Да это у тебя с юмором большие проблемы! Вписка, блин. Я тебе прозвище такое дам. — А что, неплохая кличка… — потёр подбородок Кирилл, всерьёз обдумывая услышанное.       Весёлкин быстрым шагом вышел из комнаты. В прохожей он уже собирался начать одеваться, как услышал удары боем на акустической гитаре. Играли в той, во второй комнате. Некий цепляющий мотив, который добрался до глубин его сердца. Так уж бывает, так уж выходит. Он не собирался задерживаться, но любопытство взяло своё. Он встал на пороге той комнаты и огляделся. — День когда-то был, отчаянная злоба, позабыл… — начал вполне профессиональное исполнение молодой парень в окружении десяти человек.       Здесь уже было чуть больше кресел, также один диван. Убранство комнаты отличалось от той наличием в этой небольшой кухни за перегородкой с левой стороны. Стоял один большой шкаф, сервант, комод. В общем, всё необходимое. Та комната больше была похожа на гостиную, чем эта. Тем не менее, все бы там не уместились. На стенах висели уже одни постеры. Да. С аниме-девочками. И рок-музыкантами.       А посреди комнаты танцевало польку-пого на одного Новое Искреннее. Его видели все. Кроме Евгения. Он в упор не видел очевидного. Ему ещё до него далеко. У него не так уж и часто возникает ощущение Искреннего, чтобы поверить и увидеть его. Оно танцевало. А этажи всё менялись. Первый, девятый, пятый, шестой, четвёртый, восемнадцатый, двухсот двадцать восьмой, внеземной, счастливый, великолепный, зрелый, никакой. Во всём виновата оно. И чем громче звучал голос, тем больше оно становилось. Не умещалось. Врезалось в потолок, взорвало солнце, опустило луну на песок, размечталось, вскрикнуло и вернуло всё так, как было. Музыка была одним из немногих средств, благодаря которым можно проявить Искренность во всей её силе.       Среди слушающих музыканта была и Елизавета, сидевшая с краю дивана. Сложив ногу на ногу и покачивая ею в такт, она заинтересованно вникала в суть. Поглядывала на польку-пого. Задумчиво улыбалась. Периферийным зрением заметила в проёме Весёлкина. Отвлеклась на то, чтобы встать и направиться ему навстречу. «Только зря заявился», — подумал тот, не желая, чтобы кто-то обращал на него сейчас внимание. — Евгений, верно? — спросила Лиза с той же улыбкой на лице. — Не стесняйся, здесь все свои. Ну же, присаживайся там, где тебе удобнее и… — Извините, я уже собирался уходить… — ответил уклончиво Женя. — Что-то случилось? Ты встретился с Кириллом? — Да лучше бы не встречался. Не понимаю я вас всех. Сколько же лицемерия. Неужели не понимаете, что нет никакой искренности? Даже самый, казалось бы, честный человек лжёт. Только потому, что открывает свой рот. И вы серьёзно думаете, что я останусь здесь? — Но это то самое место, где нет лжецов. Я понимаю тебя, но такие Люди есть. И они все проверенные. Нам попросту нет смысла врать. Видишь польку-пого? — Да какая, к чёрту, полька-пого?..       Песня закончилась. Зазвучали аплодисменты и восторженные голоса. Закончился и танец. А этажи сменялись не так часто. Но сменялись. — Хватит с меня, пока, — произнёс Весёлкин и уже точно принялся поспешно обуваться и надевать свою ветровку. — Зря ты это всё… — только и успела сказать Лиза с досадой перед тем, как Евгения и след простыл. — Пускай уходит, — из гостиной как раз вышел Иван и подошёл к зеркалу. — Кто его знает… Может, вернётся. Нет, так нет. Его дело. Но я взаправду полагал, что он останется. Не срослось. — Да, ты прав… Но чтоб тебя, Вань, снова ты за своё, — Елизавета подошла ближе к нему. — Хватит употреблять столько трезвости. Я же просила тебя. Да и Кирилл говорил об этом же. — Я не дурак, Лиз, я это уже понял и решил окончательно — больше не буду. Это последний раз. Если хочешь — давай со мной. Я бы хотел, чтобы ты увидела хоть раз.       Всё это время Иван смотрел на себя пристально в зеркало, расслабленно опустив руки по швам, но при последних словах приятно улыбнулся и посмотрел на Лизу. Они были похожи так же, как и отличались. Их небольшие серого цвета глаза встретились, вновь где-то между и за гранью ударила искра, повалила очередное дерево прежнего себя. — Извини, Вань, не могу… Что-то мешает… Да и кажется мне пустым. Там же ничего нет. Мне кажется, ты можешь потерять связь с реальностью. — Нет уж, поверь, я её точно не потеряю… Но ты и правда можешь… Поэтому хорошо, что не лезешь так далеко.       Иван протянул руку и нежно потрепал Лизу по волосам. Неожиданно для себя, неожиданно для неё. — Что это ты делаешь?.. — смутилась та, широко раскрыв глаза от удивления. — Ты никогда не делал ничего подобного… — Захотелось, Лиз, — опустил руку Иван и снова уставился на себя в зеркале. — Так захотелось… Ну а сейчас прости. Хочу прогуляться.       Лиза поправила причёску и не могла отойти от произошедшего. Сердце колотилось от радости. Бессонов тоже почувствовал от этого удовлетворение, но довольно быстро сконцентрировался на своём отражении. На него глядел неплохо выглядящий мужчина со стрижкой «канадка» средней длины. Каштановые густые волосы, квадратные черты лица. Не сильно бросающиеся мешки под глазами от того, что сегодня не выспался. В отличие от запустившего себя Весёлкина, он всегда тщательно следил за собой, поэтому его лицо было гладко выбрито. Прямой высокий лоб, прямой и широкий нос, пухлые губы. Чёрное поло, широкие серые штаны прямого кроя. Так же, как и его друг, он любил носить наручные часы, но только на левой руке. Его были чёрные. В общем, совершенно обычная внешность. Благо его средний рост был подходящим для этого зеркала. Не приходилось наклоняться.       Отражение не могло говорить правду. В нём и печальное прошлое всплывает, и неправильные мысли. Чего только не всплывает. Рассказывает, будто бы оно так и есть. А на самом-то деле никогда даже близко к правде не стояло. В отражении себя — все прожитые годы. Осознание себя. Напоминание о собственной иллюзорности. Зеркало указывает и на недостатки. Право, что это за вздорные недостатки? Имеют ли они связь с реальностью? Недостатки ли вообще? Вспомнить и забыть. Посмотреть в зеркало и пойти дальше. Так поступает любой человек. Но мало кто вполне осознанно встречается с самим собой, со своими страхами, со своим прошлым. В этом нет никакого смысла. Особенно для того, кто уже прошёл через это, научился жить иначе. Жить по-новому. Зачем ворошить прошлое? Прошлое, затерянное среди фрактальных миров. Эти фрактальные миры спрятаны внутри этого отражения. Ты их не увидишь с этой стороны. А потому необходимо попасть в ту. Зачем? Зачем это было нужно Бессонову? Минуло то время, когда он страдал. Так сильно. Так упрямо. И бесполезно. Пока не встал на ноги и не пошёл. И эти его посещения той зеркальной реальности были последним решением разглядеть прошлое, чтобы раз и навсегда уяснить для себя, как не надо жить. Последние попытки найти утраченное. Быть может, утраченного нет точно так же, как и чего-нибудь такого?.. Нет, вряд ли. Но мало ли… Вряд ли? Ведь утраченное на то и утраченное, что было утрачено. Значит, оно некогда существовало. Но зачем? Зачем оно ему и всем им? Сами забыли, для чего и куда. Может, Жека был прав, покинув поспешно квартиру. Может… Но тем не менее. Всё не просто так. Все здесь не просто так. Или же… Слишком большая доза. Передозировка. Нужно быть проще. Нужно быть спокойнее. Нужно быть проще, нечего придумывать излишества. А где излишества, там пустое. Но… но… слишком много «но». Меньше думай. Больше действуй.       Следуя этому жизненному принципу, Бессонов вошёл в зеркало. Сначала медленно протянул в него руки, затем ступил одной ногой, потом второй. И пропал. В зазеркалье. В своей иллюзорности. Изучать полюбившиеся им фракталы.       Елизавета, привыкшая к этому действию Ивана, всего лишь тихо вздохнула, сложив руки на груди. Она до сих пор была зардевшаяся и ощущала его короткое прикосновение. Может, стоило всё же пойти вместе с ним?.. Нет. Плохая мысль. Она не видела в этом ни капли смысла. Вместо этого она как всегда просто дождётся его. Обязательно дождётся. Тихо, смотря в ничуть не изменившееся отражение зеркала, Лиза ласково ругнула его: — Дурачок.