Новое Искреннее

      Первый фрактальный опыт был удручающе-тревожным и восхитительным. Он и думать не смел, что существует нечто подобное, способное унести его в далёкие края, словно конь, полюбивший тебя всеми своими членами и мчащий галопом в непросветную даль. Вся твоя сущность растекается среди самоповторяющегося. Самоповторяемые невообразимые фигуры, которым миллионы лет, но видеть их можно лишь тогда, когда пожелаешь. Именно тогда они представляются во всей своей красе, заманивая тебя оказаться среди них. Потеряться в них. Не найти выхода. Пока растекаешься, ни за что не увидишь выхода. И ни туда, и ни сюда. Первый фрактальный опыт. Он помнил его лучше последующих. Он растекался миллионы лет, чуть ли не сам стал фракталом. В какой-то степени он и состоял из фракталов, но не являлся фракталом сам по себе в человеческой форме. Стать тем самым многомиллионным, сродниться с вечностью ему не хотелось. Это был излишне опасный эксперимент. Не знал, как выбраться, куда податься. Неконтролируемое. Иван Бессонов уже не был Иваном Бессоновым. Он был ченикем. Жизнь была и не была, была и прошла. За далью новая даль. Безостановочно его растекаемое неслось среди и навстречу фрактальным фигурам, представлявшимся то смертельно опасными, то тревожными, гнетущими, то безопасными, нежными, завораживающими, уютными. Некомфортно-уютными, как вся его жизнь. Залихватскими. Это несравнимо с тем, когда я так глупо потерял себя, тогда как пребывал в отсутствующем стремлении быть хотя бы отчасти тем, кого выбрал самым обожаемым и опасно-привлекательным объектом платоническо-романтической любви. Он просил, он жаждал, он ждал, когда же всё это прекратится. Фракталы не внушали единого доверия. Ему не хотелось их видеть, потому что они лишили его силы воли, свободы, всего ценного и жизненно важного. Они и не думали отпускать его, а он уже не понимал, он ли растекается туда, куда не ступала нога человеческая, потому что её и не могло здесь существовать, или же это он был в центре всего, и фракталы лишь то надвигались, то уходили в сторону от него. Что за странная мысль — быть в центре всего? Быть может, каждый человек и есть центр всего, согласно философии мыслителей-антропоцентристов? Всё зависит от того, как ты захочешь воспринимать этот мир. Нет единого и правильного взгляда, иначе не было бы этих взглядов тысячи. Коллективное сознательное постоянно путается в клубок, который никому не под силу распутать, потому как за него хватаются отовсюду. Рвут, шьют, переиначивают, создают, разрушают, обесценивают, провозглашают. Центра нет, не было и не будет. Извечный и всесильный закон энтропии. Он безжалостно разорвёт на куски любой появившийся, высоко зазнавшийся центр. И никому ничего не достанется, и ничему никто не останется. Растекаемое растекётся, да не вернётся. Не вернётся — он прекрасно осознавал, к чему его может привести первый опыт, если он немедленно не остановится. И неким невообразимым чудом у него удалось уцепиться за гуляющее за гранью фрактальных миров невообразимое чудо и выбраться из зазеркалья, поглотившего его. Ему вернулся человеческий облик, и впервые за всю свою молодую жизнь Иван осознал, насколько важно и любо быть самим собою при любых обстоятельствах и в любых открываемых пространствах. И только ради того, чтобы стать самим собой среди фрактальных миров, он возвращался туда раз за разом и учился мудрёному искусству стекаться в единое гармоничное эго.       Второй раз уже не как первый раз. Он научился покидать фрактальные миры, насмотревшись на них вдоволь. Они более не внушали зла и опасности, ему стала ясна вся их суть. Они слабохарактернее любого живого существа, намного хрупче самого зеркала, в котором так угрюмо и обречённо пребывали. Фракталы неспособны причинить боль, какими бы острыми ни были их края. Не в силах изменить и повлиять на этот мир. Они лишь часть этого мира. В этот раз растекаемое воспринимало фрактальный опыт намного спокойнее. Его увлёк этот процесс. И он плыл по неведомому течению навстречу неизведанному. Пока что даже и не пытался стекаться — понимал, что ничего не получится. Потому как он собирался оказаться здесь и третий, и четвёртый раз, чтобы подольше насладиться пребыванием, подольше прочувствовать удовольствие от лицезрения того, что окружает тебя в природе, но не а таком большом количестве, как в зазеркалье. Покидая фрактальные миры, он уходил в лес, чтобы искать природные фракталы, тем самым ударяясь в невиданный доселе эскапизм. Именно поэтому и Лиза, и Кирилл говорили ему, что стоит прекратить это занятие как можно скорее. Лиза не понимала, каково это — лицезреть самоповторяющееся. А Кирилл уже прошёл через это и называл новое увлечение Бессонова «переходным возрастом». Не воспринимал всерьёз того, кто гнался за, по его мнению, простой обыденностью. И предупреждал: среди фрактальных миров можно запросто потерять себя. Растечься и не стечься обратно. Иван намотал это предупреждение на извилину, но решил, что сможет соблюсти меру. И соблюдал. С каждым принятием трезвости, с каждым разом, когда он лицезрел самоповторяющееся, он переставал воспринимать фрактальные миры как нечто необычное. Скучная обыденность. А ведь его предупреждали. Зато он точно знал, что сможет стечься в единое эго в этот последний раз. Когда ему хватило с лихвой одного стаканчика трезвости. И он ступил навстречу своей цели, уверенный в своих силах.       Было бы неправдой сказать, что он не помнил, сколько раз растекался. Это был двадцать первый раз, когда он напивался трезвости и входил в зеркало, сделав это своей регулярной привычкой. Он растекался каждую неделю, давая себе силы на восстановление, но и не позволяя расслабиться. Он чувствовал прикосновение к пушистым волосам Лизы, будто бы трепал их прямо сейчас. Он слукавил, уверив девушку в том, что сделал это потому, что «просто так захотелось». Ему было необходимо это касание, для него жизненно важной являлась та самая искра. Именно благодаря ощущению прикосновения растекаемое начало стекаться в единое эго. Чего он так желал, — произошло. Даже не стал лицезреть фракталы более минуты. Ему хватило двадцати раз. Он начал стекаться. И вот он уже Иван Бессонов, вот он уже провозглашает собственное Я даже среди фрактальных миров. Там, где человече не имеет права на существование. Он посмел пойти против всех правил и несущественных законов. Они не имели для него какого-либо значения. Он широко открыл ясные твёрдые глаза, и фрактальные миры втянулись в них за секунду, словно их и не бывало. Теперь они, а вместе с тем и скучная обыденность, слились с ним в единое целое. Вокруг не осталось ничего. Ни единого самоповторяющегося. Зазеркальная пустота. Всё внешнее таилось в нём одном.       Полезли воспоминания.       Иван открыл холодильник, хотя открывал его десять минут назад, в надежде увидеть что-нибудь новенькое. Будто бы за десять минут там могло появиться что-нибудь вкусное и полезное помимо мёртвых мышат, забитых вплотную от низа до самого верха. Некоторые падали при каждом открывании дверцы прямо на пол. Эта ежедневная ситуация уже действовала ему на нервы. Есть одну мышатину и на завтрак, и на обед, и на ужин. Он вам не кошка. Это для какого-нибудь отсталого народца мыши — главный деликатес, но никогда не для него. — Сколько это, по-вашему, будет продолжаться? — недовольно и злобно оскалился он на родителей, сидевших за столом. Лампочка на потолке еле освещала маленькую кухню с ободранными обоями. — Когда вы уже возьмётесь за ум? — Да будет тебе, родной, — прозвучал женский материнский голос из окровавленных уст. Из тех же уст прозвучал грубый мужской: — Мы тебя рожали не для того, чтоб быть за тебя ответственными. Возьмись за ум сам, чтоб тебя! — Мне тогда было восемь лет, что я мог сделать?! — недоумевающе прикрикнул в ответ Иван. Странные воспоминания… В них он был того же возраста, как и сейчас, да и не он это был, да и не был, и непонятно, что к чему, как и как. Его и не было на этой кухне, он явно это осознавал. Но звучно восклицал голос, брезжила яркая ненависть, светила бессмысленная озлобленность. — Всё у нас будет: и новый дом, и любовница, и мечта, и дети, и море ласки, океан нежности… а простого моря, голубого и ясного, никогда! Нет, нет… Не будет… И нетути, — бормотал из тех же уст снова родитель №1. Из каких же ещё уст бормотать свою ересь, когда уста одни на двоих? Тело — одно на двоих. Руки и ноги, и члены, и влагалища, и сердце с почками — одно на двоих. Эти двое придурков решили слиться в единое целое, веря во вселенскую большую любовь. Нет, чтоб стать мясной вишней. Или практиковать неотантру, в конце концов. Нет, они решили в буквальном смысле слиться и сидеть часами на кухне, питаться мышами и говорить разными голосами, как шизофреник-пародист-любитель. Выглядело жутко. Один глаз женский, другой — мужской. Одна с ничего окровавленная губа её, вторая — его. Длинные волосы с проплешиной. Хотелось добить, чтоб не мучились. Родитель №2 произнёс: — Чтоб духу твоего здесь не было, негодник! Кто позволил?! Кто здесь? Ты кто такой? Уходи прочь! Уже тошнит от тебя, кто бы ты ни был!.. — Ну милый… Давай заведём любовницу!.. Тебе не пол ожен о бы т ь мон о гамн ым.       Больше Иван не мог терпеть. Он вышел из дома, взял в сарае первый попавшийся колун и вернулся обратно. Безвольное тело всё равно больше не могло сопротивляться. Бессонов лёгкии упором руки склонил туловище сгорбленного уродства на стол, замахнулся и опустил колун на слабую шею с омерзительно огрубевшей кожей. Противное двухголосие прекратилось, но, видимо, Иван ударил чересчур слабо, потому что отрубить не получилось. Пришлось повторить. После второго удара голова отделилась от тела, подпрыгнула и покатилась прочь, пропала без следа. Бессонов внутренне ужасался сам себе. Он убивал донельзя спокойно. Пускай до этого он проявлял агрессию, убивал он без толики ненависти. В точности так же он поступил и с остальным телом. Обронил со стула и рубил до тех пор, пока от него не осталось чего-либо цельного и человеческого. Начал рушить всё подряд. Всю кухню. Весь дом. Разрушение ради разрушения. Бессмысленное и беспощадное.

Странные воспоминания…

      Затем он отчётливо вспомнил, как оттолкнул родителя №1, избивавшего в ходе ссоры родителя №2, и показал первому, как надо добивать второго. С остервенением он убивал свою мать стальным ломом на глазах собственного отца, убивал всласть и радостно. Весёлая кровь хохотала на недавно вымытом линолеуме. Он не видел выражение лица родителя №1, потому что был занят выражением лица родителя №2. Перепуганным до смерти, заплаканным и несчастным. Почему же его никто не останавливал? Он не мог остановиться, пока не стёр эту глупую физиономию с её рожи. Ты же этого так хотел, верно? Когда касался её и причинял боль в ответ на то, когда она причиняла боль тебе. Так чего же ты не смеёшься от счастья? Чего же не вздыхаешь с облегчением, а начинаешь всхлипывать, будто он делает что-то неправильно? Он убил свою мать. Он успокоился, избавился от привязанности. И сколько бы времени не прошло, он не сможет сказать, что чувствует на этот счёт. Ни любовь, ни ненависть. Непонятное что-то. Что-то… В любом случае, он взял на себя эту ответственность. И потому был силён. Он мог в кои-то веки отдохнуть и обрести истинную свободу. Давшуюся ему очень большой ценой.

Странные лживые воспоминания об отрочестве…

      Сестрёнка-десятиклассница. Всего шестнадцать лет, но уже такое глубокое понимание мира. Иван всегда поражался её взрослому мышлению. Зеркальные воспоминания внушали ему, что в тот день они смотрели артхаусный фильм по телевизору вместе. Он не мог сосредоточиться на киноленте и поглядывал на неё. Никогда в жизни не было у него таких мыслей! Но это фракталы, и они всегда говорят неправду. Фракталы внушали. Твердили мнимое возбуждение, вызываемое её умом, но и наивностью; красотой, несравнимой ни с чем; взрослым поведением, но инфантильностью. Милое личико, похожее на его. Конечно, он не мог удержаться. Повалил, порвал пуговицы на белоснежной рубашке, грубо трогал чувствительное лоно. Заткнул ей рот её же трусиками, чтобы криков не услышали соседи или мимо проходящие односельчане. Не снимая юбки, ласкал розовую мокнущую киску. Невероятно узкую и сочную. Просящуюся на то, чтобы её плеву уже порвали. И он не заставил её долго ждать. Беспомощная девчонка. Родная сестра. Она не могла сбежать, не могла дать отпор своему старшему братцу. Лишь отчаянно мычала, не в силах ничего сделать. А он насиловал её до крови, истекающей из вагины, и душил до тех пор, пока та не прекратила подавать признаки жизни. Но он продолжал. Использовать ещё тёплое мёртвое тело. И восторгаться от запретности их отношений.

Юношеские неверные воспоминания…

      Всё не то. Всё совсем не то!.. Не те лица, не та прошлая жизнь. Вся прошедшая жизнь. Сколько ни оглядывайся назад, не можешь улыбнуться ей Искренне. Ностальгия… Она по какой-то причине ушла от него. Он не хотел вспоминать, но не мог остановить ход своих мыслей. Ему причинял боль каждый произошедший с ним миг. Но ещё больше болело в груди от того, что с ним так и не произошло. Его слабохарактерность, ошибки, недомолвки — всё всплывало перед ним во фракталах. Тут Бессонов понял, в чём таилась настоящая опасность в путешествиях в зазеркалье. Теперь, когда он обрёл единое эго, они вздумали диктовать свои условия, словно так и ждали этого момента. Рассказывали то, чего никогда не было, было и прошло, без какой-либо выгоды для них, только потому, что такова их природа. Но Иван не был мнительным и доверчивым, он давал себе отчёт в том, где правда, а где вымысел. Хотя чем дольше длилось пребывание здесь, тем сильнее терялся рассудок.

Лживые, лживые и несуразные воспоминания… С подоплёкой некоей правды.

      Под фрактальным воздействием на его разум он ощутил полнейшую опустошённость. Не знал, куда деваться. Он почувствовал себя до такой степени ужасным человеком, что больше не хотел дальше жить. Он никогда не хотел причинять кому-либо боль. Но причинял. Никогда не хотел быть эгоцентричным и до ничтожности слабым. Но оставался таким, какой есть. Возникшие в этот момент голоса в голове твердили, чтобы он изменился. Они ни за что не примут его таким, какой он есть. Ни за что и никогда. Как та, что была. Как та, с кем сохранилась глубокая платоническая связь. Казалось, она всегда будет рядом. При всей её ненависти к нему. Но зачем Ивану вся эта фальшь? Извечные колебания. Платоническая связь то возникала, то терялась, или же это он хотел разорвать её. Не получалось. Ничего не получалось. От безысходности он прислонился к стене пустого аэропорта плечом, медленно скатился вниз и сел, вновь увидев ту самую точку. Так заигрывали с ним самоповторяющиеся. Он не мог больше плакать. Не понимал, для чего, при том что очень хотелось. Отвернулся от точки и глянул на подошедшую молодую девушку. Она доброжелательно и искренне улыбалась ему. О чём-то с ним говорила. И ты туда же, всевидящее отражение… Поддакиваешь и обманываешь. Впрочем, он сам решил наведаться в это пространство. Действительно, он до сих пор выбирает, как ему жить. Во что верить. Куда идти. Он ошибся, придя сюда. Каждый совершает ошибки. До чего же бездарные эти ошибки. Без них не было бы прогресса. Он решил ошибаться ещё больше, чем прежде. Он улыбнулся. Ответил:

«Всё так же не выспался».

      Четыре стены. Родные и некомфортно-уютные. Бессонов привык наблюдать за ними и ждать изменений. В надежде, что всё поменяется, однако ничего не менялось. Ждал и верил, что когда-нибудь. А иногда и не ждал, плыл по течению. А оно уносило его в такие злосчастные места, что и жить не хотелось. Потом не понимал самого себя: почему продолжал всё плыть да плыть, когда в любой момент можно было уцепиться за корягу и спастись от очевидно опасного водопада. Целенаправленно плыл навстречу, чтобы упасть и разбиться. Терял самого себя, нарушалось восприятие реальности. Терял возможности, да такие чудесные и спасительные, что в них находилась чуть ли не вся его жизнь. Половина жизни в никуда и без какой-либо ностальгии. Светлые моменты омрачились суровой правдой, междустрочным жестоким ядом. Впереди — ещё одна половина жизни. Он больше не сможет вынести четыре осточертевших стены. Нагромождающего потолка. Грязи и перхоти. Одиночества, каким бы сопровождающим оно ни было. Если он потратит в никуда всю жизнь… Что же тогда?

Кому тогда она нужна?

      И почему эти чёртовы фракталы ни капли не изменили воспоминания о четырёх стенах?

Потому что не хватило представления о другой жизни.

      Усилием воли поднялся на ноги, вместо того, чтобы лежать на полу и медленно умирать. Открыл дверь и покинул одни стены, чтобы вернуться в другие, которые по-веселее. Оставил фракталы отражению, а сам как ни в чём не бывало подошёл сначала к одному дверному проёму справа. Почти что пустая комната, раннее утро за окнами. Каждая вписка всегда проходила спокойно и мирно, поэтому ни о каком беспорядке и речи не шло. На тёмно-вишнёвом диване спала Елизавета всё в той же одежде. Затем Иван заглянул в другую комнату. То же самое: пусто. Только на кухне мыл посуду Кирилл, зевая от того, что мало поспал. Мог бы спать хоть весь день, но не в его манере. Настенные часы показывали семь часов утра. Новое Искреннее дрыхло на полу вверх ногами. Упёрлось ступнями в стену. Этажи угомонились. Тут Иван ощутил резко накатившуюся усталость. Организм нуждался в отдыхе после того, как мозг целую ночь таскался в уголках памяти и сознания. Много сил ушло и на то, чтобы обрести единое эго. Но в первую очередь он захотел подойти к Касаткину. — Доброе утро, — произнёс Иван, войдя на кухню и сев на табурет. — Как всё прошло в этот раз? — Доброе, — ответил Кирилл, не отвлекаясь от своего дела и лишь мимолётно посмотрев на Бессонова. У того под глазами виднелись бросающиеся в глаза тяжеленные мешки, сравнимые с мешками, наполненными засохшим цементом. — Всё как обычно. Думаешь, произойдёт что-то новое? Ничего такого. Мы не нашли утраченное. Пока что единогласно пришли к выводу, что оно уже улизнуло, и до него не добраться. И даже не стоит пытаться. Однако собираться продолжим. Мало ли. Все мы здесь… просто так. На самом деле! Просто так! Разве не могут Люди собираться без какой-либо причины? — Даже не знаю. Да и неважно. Слушай. Я действительно закончил с тем, чтобы наблюдать фракталы. Больше в этом нет никакой необходимости. Я смог стечься в единое эго даже в таком пространстве, как зазеркалье, а значит, я способен остаться самим собой в любой ситуации. Это самое драгоценное и важное качество. Ну, не самое… Одно из наиважнейших. Более тяжёлым для меня испытанием оказалось не то, чтобы стечься, а то, чтобы сохранить при этом рассудок. Ну откуда мне было знать, что самоповторяющееся решит сыграть со мной злую шутку? Я мог сойти с ума или потерять связь с реальностью и остаться там навсегда. Ты меня бесишь, Кирилл, как всегда прав! И Лиза была права. А я ещё звал эту девушку с собой… Не хотел бы, чтобы она так рисковала. Знаешь, как она мне помогла, чтобы стечься? Я ей так благодарен. И чтобы выбраться из отражения. Без неё бы этого не вышло. — Ну вот, теперь будешь знать, что старших следует слушаться. Но в то же время ты прошёл через то, через что и я никогда не проходил. Я повидал эти фракталы пару раз и прекратил с ними все отношения. Что же это получается, ты теперь сильнее меня? Впрочем, я всегда знал, что характером ты вышел сильным. И нервы у тебя железобетонные. Я сразу скажу, что больше не полезу туда. У меня может и не выйти то, что регулярно выходит у тебя. Зато я знаю рецепт трезвости, а тебе до него по-прежнему далеко! — горделиво закончил он. — Рано или поздно я его выведаю, будь уверен, — ухмыльнулся Бессонов. — Я столько трезвости напился, сколько и ты не пил! — Не стоит гордиться тем, что не можешь соблюсти меру. Когда научишься, будешь уже на шаг ближе. Вот тебе маленькая подсказка. Вот и думай о, казалось бы, простом и банальном. Больше ничего ты от меня не узнаешь. Пойди, вон, до Искренности докопайся. Чего она у нас вечно вверх ногами спит? Пусть спит, как положено. Порядок важен во всём. Надо ведь хоть как-то сдерживать распад и хаос. — Да, надо… — задумался Бессонов. Думать в предсонном состоянии было нелегко. — Значит, продолжим устраивать вписки. У нас ещё так мало народу. Я найду кого-нибудь ещё. Каким-нибудь случайным образом. Ах, да, вот ещё что. У меня больше нет ностальгии. Я утратил её насовсем. А в настоящем и будущем ничего не восхищает, не удивляет, не будоражит. Я люблю жизнь, живу настоящим. Однако не знаю, куда мне… Ничего интересного, да? Всё как-то… Западня… — Да просто иди и поспи, приляг рядом с Лизкой. Вот-то она обрадуется, проснувшись. А ностальгия, может, и вернётся. Может, и нет. Посмотришь. Забыл про колебания? Иди давай, добрых снов. — Ага, и тебе, — поднялся Иван и направился к выходу из комнаты. — Я заснуть не смогу, у меня свои дела, — Кирилл как раз закончил с мытьём горы посуды и снял резиновые перчатки. — Но для начала всё-таки докопаюсь до Нового Искреннего. Эй, хорош дрыхнуть, кто будет танцевать польку-пого?! Подъём!       Иван, зевая каждую секунду, без интереса смотрел на то, как Касаткин подошёл к антропоморфному некому пинками под бок заставил проснуться. Это уже далеко не первый раз: они тут же начали соревноваться, кто станцует лучше. Кирилл со стёбом критиковал некое за неловкие движения и отъевшееся брюхо. Оно обосновалось в его квартире несколько месяцев назад, как раз тогда, когда раз за разом начали проходить регулярные вписки. Так оно и жило с ним до тех пор, пока само того хотело, и, видать, не собиралось никуда уходить. В этом прекрасном месте оно и отъелось, а Касаткин посмеивался. Чего посмеиваться? Этому чудному явлению стоило только радоваться. Но Кирилл, конечно, подшучивал по-дружески. И Новое Искреннее прекрасно его понимало. Иван какое-то время посмотрел на них и отправился дальше. В ту комнату, где спала Лиза.       Елизавета всегда засыпала накрепко. Она не могла слышать, как к ней тихим шагом подошёл Бессонов и присел напротив, изучая её лицо. Она всегда дожидалась его, когда он уходил в отражение. Неприкрыто волновалась за него, а могла в любой момент вернуться домой. Иван ценил её доброту и заботу. — Спасибо тебе, — прошептал он и, понимая, что сейчас отрубится, лёг на стоявший рядом диван.       Не знаю, ради чего всё это. Я так и не научился жить; я даже не знаю, что такое жить. Перед небом все равны, равны и перед землёй с её стремлением забрать всех и каждого. Забавно. Впереди так много всего, но впереди ничего. Утраченное. Мы искали его всем коллективом, но не учли того, что его не вернуть. Непрописная и прописная истина, по которой все мы живём. Мы хотели нарушить законы физики, испортить логику вещей. Закономерно не получилось. Встретились, собрали вместе. А дальше что? Собрались, повстречались вместе, побухали, повеселились, протрезвились — а дальше что, господа? Куда податься? На что нарваться? С кем сражаться? Конечная? Конечная. Вот и всё. Кончено всё. А вскоре и не начнётся. Тот самый закон в действии. Изрешечено. Решено. Любовь. Манная каша, которой испачкался с ног до головы. Облизываешь губы, пальцы, глаза, а каша и не кончается. Быть может, она и первопричина всего того, что толкает на лишённые смысла долгие размышления? Щепоточку соли бы.       Снова в строю. Иван никогда в своей жизни не высыпался так, как выспался этим днём. Снова вечер. За окном плавно танцевали своё этажи. Снова те же родные лица: за столом играли в шахматы Елизавета и Кирилл. Работал телевизор, показывая сериал девяностых про путешественника по времени, изменяющего судьбы человечества. — Иван, ты проснулся! — радостно воскликнула Лиза. — Как себя чувствуешь? — Чудесно, — ответил Бессонов, поднявшись с дивана и подсев к ним за стол. — Проспал тринадцать часов, ого… Что у нас на ужин? — Ничего, мы всё съели, иди и готовь сам, — устало бросил Касаткин, сделав ход ферзём.- Или идите с Лизкой на свидание, сходите в какой-нибудь дешманский ресторан. — Ну что ты такое говоришь, Кирилл? — побагровела Лиза. — Мы тебя как-то затрудняем? — Вовсе нет, просто я вас подталкиваю друг к другу. — Так бы сразу и сказал, что хочешь побыть в одиночестве, — притворилась Лиза, что не расслышала Касаткина. — Спасибо за гостеприимство, сейчас доиграем партию и пойдём. Подожди немного, Вань, хорошо? — Ваша партия продлится минимум час, знаю я, как вы вдвоём играете. Я пошёл, — Иван действительно собрался уходить. — Погоди, я с тобой! — заторопилась девушка. — Доиграем после, Кирилл. — Давайте-давайте, я всё равно скоро спать отправлюсь, — зевнул Кирилл, провожая взглядом уходящих. — Ох уж эта вселенская и большая… Блин, Лиза уже такая взрослая, а румянится так, будто ей восемнадцать исполнилось завтра. Вот это Искренность… Иван знает, кого приводить и с кем заводить общение.       Иван и Елизавета познакомились около полугода назад. Как оно иногда бывает, общение между ними было лёгким и непринуждённым с самой первой встречи. Они никогда не знали друг друга и не видели до того момента, когда Бессонов принёс свою рукопись к ней, работающей редактором в молодом и развивающемся издательстве. И тем не менее, стоило им лишь поздороваться и представиться, как они сразу же нашли общий язык. Дело было далеко не в хороших навыках общения Лизы — с любым другим незнакомцем она разговаривала более сдержанно. Нечто близкое связывало этих обоих и наконец свело вместе. По крайней мере, так оно и казалось. Речь не о романтической, но платонической связи, и с тех пор они углубляли её, опускаясь всё ниже и ниже. При этом, конечно, поначалу они сохраняли официально-деловой стиль общения.       Тогда они были друг другу совершенно чужими, не подозревающими о том, насколько близок тот, кто кажется дальше и недоступнее всего. Они связались, ибо были связаны всегда и никогда. И некогда. Будто бы взаперти влачащееся за нами непредопределённое, которое хочет быть чем-то большим, а потому и притворяется фатумом. В то время, как непредопределённое даже и близко неспособно к контролю, которым владеет судьбоносное. А самого судьбоносного нет, оно лишь намалёвано цветными красками кривыми извилинами. Только потом, радуясь от удачного стечения обстоятельств, восклицаешь: Судьба! И ныряешь в волну заблуждения, ведь через день она предаст тебя и разорвёт в клочья всяческие мечты и надежды. Моя любовь далеко не спасение, а мучительная вседозволенность и полное обречённости пронзительное сладостное чувство.       Иван и Елизавета познакомились за офисным столом. Приятная на вид девушка протянула ему руку, чтобы поздороваться. Он не привык к подобному редкому жесту со стороны женщин, но пожал её с удовольствием: всегда приятно крепко пожать руку человеку, производящему с первого взгляда и одной реплики хорошее впечатление. — Присаживайтесь, — произнесла та, и Бессонов приземлился на мягкое кресло с колёсиками напротив неё. — Меня зовут Елизавета Андреевна Суханова, приятно познакомиться. Иван Антонович, верно? — Верно, — кивнул он, обратив внимание, что его собеседница немного волнуется. — Ранее вы приносили рукопись Александру Артёмовичу, но он уволился из нашего издательства, и с этого момента редактором вашей книги стала я. Кстати, я только начинаю работать в этой сфере, и ваша работа стала для меня первой, представляете? — Здорово, — улыбнулся Иван, определив, в чём причина её волнений. Восторгался её честности. — Волнуетесь? — А как же? Конечно. Но я справляюсь. В общем, перейдём к обсуждению. Что хочу сказать в первую очередь… Я удивлена. Метамодернизм как направление пускай и существует уже достаточно долгое время, но мало кто говорит о нём, распространяет его идеи. Вы один из первых. Понимаете, наверное, о чем я говорю? Все будто бы застряли в постмодернизме. Если не все, то уж точно многие. А та литература, которую можно подвести под понятие нового направления… Можно привести только несколько примеров. И то, лишь с натяжкой. Только за одно это ваша рукопись достойна внимания. Но вот беда: логика и структурированность. Видно, что вы ещё новичок, потому как и то, и другое в просадке. Сюжет — гениален тем, что его нет. Он как бы есть, но его как бы и нет. Я до сих пор не смогу сказать, о чём эта книга конкретно. Так много событий, причём идущих рвано и нелинейно. Фокалы постоянно меняются, как и концепция глав. Где-то жирный стёб, как тонкий троллинг, а где-то такой непроглядный мрак, что хоть глаза выколи. Я ещё много могу сказать, но давайте по порядку. В первую очередь, несмотря на гениальность написанного, скажу на все сто процентов: ни наше, ни любое другое издательство в России не издаст эту книгу. Не знаю, на что вы надеялись… Мне правда жаль. Но чтобы не отпускать вас с пустыми мыслями и разрушенными надеждами, да и из собственного чистого интереса, да и потому что это моя работа, я прочла всё до последней строчки. И я рада, что первым попавшимся автором были именно вы. Но скажите, серьёзно… Вы же знаете, что сейчас происходит в стране? Мы не можем законно опубликовать такой жёсткий текст. Это грозит и нашей репутации, и вашей. Противоречит правовым актам и законодательству, будь оно не ладно. Единственный способ — публиковать за рубежом. Согласны? — Однозначно. Я и принёс-то рукопись лишь с тем, чтобы проверить реакцию редактора. Чисто из эксперимента, — положил ногу на ногу Бессонов и с доброй ухмылкой вглядывался в понравившуюся ему Лизу как личность и человека. — Честно, я думал, реакция будет недовольной. Или ещё того хуже. Думаю, мне повезло. Я пока не знаю, какой способ для публикации мне выбрать, но если за рубежом — пока что отложим это дело на после. Давайте разберём поподробнее. Что вы там говорили про плохую логику? — Конечно, давайте. А насчёт публикации — если захотите, я помогу. Искренне. — Искренне… Будет тяжело отказаться от такой помощи. По рукам, Елизавета Андреевна. — Вот и договорились! А сейчас о главном…       Около часа они обсуждали книгу Бессонова. Он действительно был начинающим писателем и ещё допускал много банальных ошибок в написании, на которые ему указывала Суханова. Она была очень умна и начитанна, недавно закончила учёбу в высшем заведении на лингвиста, сама занималась писательством и понимала, о чём говорила. Иван поражался её очевидной увлечённости, с которой она рассказывала. Ей очень хотелось выжать из предоставленного ей произведения всё, что только было можно, и она гордилась, что такая возможность представилась именно ей. Попутно девушке становилось интересно узнать больше о самом Иване. Начала задавать такие вопросы, которые многое говорили о его личности. И он не сопротивлялся: позволял узнать о себе всё, что ей так было интересно. Но и сам не упускал возможности порасспрашивать, что она думает по той или иной теме. Ранее он бы эти возможности упускал. Одну за другой. А сейчас хватался за них обоими руками, держа жизнь за узду. И был доволен собой. Их общение выдавалось таким плодотворным и интересным, что его не хотелось заканчивать. — А давайте встретимся на предстоящих выходных и продолжим разговор? — спросила Елизавета, когда подошло к концу время приёма. — Мне сегодня предстоит встретиться ещё с несколькими авторами, у которых я занималась проверкой статей. — Я не против, — согласился Иван. — Могу даже показать одно место. У меня есть друг, устраивающий интеллектуальные вписки. Не переживайте насчёт слова «вписка», это гораздо большее, чем обычное развлечение. Но это после того, как закончим обсуждение. Если захотите продолжить общение. — Вы меня заинтересовали. Что ж, на этих выходных. Держите визитку…       С тех пор она стала регулярным посетителем вписок, устраиваемых Касаткином, как и Бессонов. Эта троица срослась крепкой дружественной связью. Прямо на глазах у Кирилла дружественная связь между Иваном и Лизой теряла свою дружественность. Медленно, но верно. Поваленное дерево одно за другим. Одна искра за другой. И он знал как нельзя лучше: Иван осознавал и чувствовал это сближение. Но почему-то не торопился с событиями. У него были на это причины. И Кирилл подозревал о них, поэтому не лез в их отношения. — Вань, зайдём в то кафе? — спросила Лиза, когда они уже шли по улице и выбирали, где им перекусить. — Нет, я хочу в ту столовую. — Ты видел, который час? Она закрыта. Пошли давай, — потянула она его за руку, поторапливая перейти дорогу, пока не загорелся красный.       Всё-таки зашли в то кафе. Отужинали, взяв сытный суп с хлебом. Принимали пищу молча. Выпили сладкий чай. В помещении кроме них почти что йникого не было: заведение не пользовалось большим спросом. Помолчав ещё какое-то время, Суханова решила спросить: — Расскажешь, как провёл сегодняшнее путешествие среди фракталов? Мне же интересно. Ты молчишь чуть ли не всю дорогу. Всё хорошо? Я волнуюсь. — Всё хорошо, Лиз, — вновь в задумчивом состоянии произнёс Иван. — Просто такое состояние… Тяжело объяснить. Но всё хорошо. Насчёт фракталов. Спасибо тебе. Ты моя спасительница. — Что ты такое говоришь? Я даже ничего не сделала. — Ты сделала для меня много всего. Только то, что ты есть, уже многое значит, а ты и помимо этого приносишь мне одно хорошее. Как я и говорил ранее, я больше не собираюсь напиваться трезвостью до такой степени и уходить в зазеркалье. Мне это незачем. Больше незачем. И я виноват перед тобой тем, что звал туда. Я бы себе места не нашёл, если бы потерял такую, как ты. Ты мой самый лучший друг, Лиза. — Ты мой тоже… — с радостной болью ответила Суханова. — Но не вини себя, ты просто и сам не понимал, что делаешь. Вернее, не осознавал, насколько же это опасно. — Да, не осознавал. Среди фрактальных миров я терял свою форму и рисковал не обрести её вновь, но в этот последний раз обрёл самого себя. Лезли всякие несуразные воспоминания, которых не было. И которые были. Чуть не сошёл с ума. В общем, тяжело всё это. Кстати, овощные супы здесь супер. Особенно с майонезом. — Согласна. Я здесь впервые и положилась на твой вкус. Не прогадала. Он у тебя замечательный. — Да ну, у тебя намного лучше. И готовишь ты чудесно. — Да хватит обсыпать меня комплиментами! Ты же видишь, я себе места не нахожу… — Прости, — хихикнул Иван, находя милой неловкость Елизаветы. — Вот ещё, что я хотел тебе сказать. Я начал писать свою Новую книгу. Представляешь? Ты будешь удивлена. А может, и нет. Посчитаешь за глупость. Бесполезную и бессмысленную. Идея так вообще нисколько не оригинальная. Так, ерунда. Может, ты вообще разозлишься, что я трачу твоё время. Хотя, тебя так редко можно увидеть рассерженной. И то, когда… Впрочем, неважно. Скажи: будешь ждать? — Очень! — приободрилась девушка. — Ты так здорово пишешь! Так прекрасно, но мало. — Да, это моя бесконечная проблема. И не только моя. Да и ты сама-то пишешь еле как одну книгу четыре года, не правда ли? — Ну, она тяжело мне даётся, но я допишу. Да, ты прав. Даже не верится, что уже четыре года прошло. Хорошо, а когда твоя книга будет готова? Примерно? — Кто его знает? Когда наберу достаточно материала. Посмотрим. И о чём она будет, я тоже не буду рассказывать до тех самых пор, пока не покажу тебе. Тебе я покажу самой первой. Обещаю. — Спасибо, что так относишься ко мне и доверяешь моему мнению. Я польщена. Тебе я тоже покажу своё творение первому.       Время рабочего дня заведения подходило к концу. Об этом напомнила официантка, которая начала протирать столы влажной тряпкой и задвигать некоторые стулья. Все посетители уже покинули помещение. — И всё-таки, Вань, ответь мне на один вопрос, — начала Лиза, когда они встали и надели верхнюю одежду. Двинулись к выходу. — С чего ты решил, что мы слишком разные? С такой уверенностью заявляешь. Мне это не даёт покоя. Ты как будто этим выставляешь меня той, кому никогда не стать тебе ближе. — Ах, это… — отвечал Иван, открыв дверь от себя, пройдя вперёд и придерживая дверь для Сухановой. — Забудь, Лиз. Я очень сильно ошибся. Мы идентичны.       Елизавета вышла из кафе. Опустила глаза. Бессонов отпустил дверь, которая захлопнулась сама по себе. Улица, несмотря на поздний час, была по-прежнему оживлённой. Что возьмёшь с большого города? Подул прохладный осенний ветер. Лиза не могла поверить своим ушам. Идентичны. Он сказал идентичны! Да и сегодня он вёл себя по-особенному. Постоянно говорил такие трепетные нежные слова. А как он гладил её по волосам вчера, уходя в зазеркалье… И при всём при этом назвал её «другом». Она не хотела быть другом. Но и сказать то заветное тоже не могла. Боялась. Не решалась. Оставила на потом. — Что ж, — Лиза подняла взгляд на Ивана, — завтра тяжёлый день. Понедельник, как никак. Мне на работу, а ты… Так и будешь бездельничать? — Ну а что мне ещё делать? Работать всю жизнь? — пошутил Иван. — У меня ещё есть время для отдыха. Деньги имеются. Работа выматывает, нужно во всю пользоваться возможностью отдохнуть от неё. — Смотри мне! Будешь тянуть, настучу за тунеядство! — Да пожалуйста! Нечего терять! — Есть, — улыбалась Лиза, медленно ступая по тротуару задом наперёд, чтобы быть лицом к лицу к Бессонову, который стоял на месте. Они расходились по домам. — Береги себя, пожалуйста. И тебе всё вознаградится. И терпение, и ожидание. Вот увидишь. Спокойной ночи, Вань! Увидимся! — Обязательно! — махнул рукой Бессонов. — Удачи тебе, Лиза!       Наконец, разошлись. В противоположные стороны, но это никоим не влияло на их расстояние: платоническое связывало крепко-накрепко. И даже не думало. И даже не намекало. Что когда-нибудь будет трещинка, новая и невероятно болезненная. Это не тот случай. Он не должен стать тем. Ни за что. Никогда. Понадеемся. И будем Искренне верить, что навсегда. Вечная, вселенская, большая и прекрасная. Тяготела неизменно.       Бессонов шёл по уже почти что ночному городу вдаль от центра, ближе к окраине. Даже в самом большом городе есть место тихому и спокойному обиталищу, к которому и продвигался Иван. Фонари освещали путь, и чем дальше от центральных улиц, тем меньше следили за их работоспособностью. Ровно так же, как и со всей прочей инфраструктурой. Некоторые фонари уже не горели больше нескольких недель. Привычная картина, на которую никто и не обращал внимания. Толпы народа редели с каждой минутой, и вот Бессонов оказался в СНТ, куда не ступала нога лишнего человека.       Частные домики с небольшими участками. Полудеревня-полусело, где каждый друг с другом знаком. Иван же не знал никого. Он жил в маленьком железном вагончике за неимением большего, хотя запросто мог иметь это большее. Однако он был не из тех, кто требователен к этой жизни, мол, она должна быть комфортной во всём. Дискомфорт окружал его чуть ли не везде и не во всём, и он в конце концов перестал обращать на него какое-либо внимание. Он не ухаживал и не засаживал участок, который ему был предоставлен. Ему было незачем и даже лень. Добравшись до вагончика, вставил в замочную скважину ключ, открыл дверь и глянул на сад. Полнейшая тишина. Горели окна домов, в которых хозяева ещё не легли на боковую. Светил уходящий на убыль полумесяц среди неба, покрытого тучами. Где-то завыла собака. И никого на улице из Людей. Иван постоял так всего минуту, прежде чем войти внутрь. Включил свет. Закрыл дверь изнутри на щеколду. Порадовался привычному зрелищу: холодильник в дальнем углу, электрическая плита, стол, стул, шкафчики с посудой. Посредине матрас с одеялом и подушкой. В дни, когда тепло, у него была странная привычка ложиться спать на полу. Но сегодня похолодало. Иван включил конвектор, поднял матрас и переместил на кровать у стены справа. Выключил свет. Не раздеваясь, только сняв обувь, повалился на кровать и укрылся с головой под одеяло. В конце концов, холодно. Как бы не простудиться. Вот только зачем он пришёл, зная, что всё равно не сможет заснуть? Он спал всего несколько часов назад и энергия шалила в нём беспрестанно. Единственный плюс от того, что добрался сюда, в том, что только здесь у него удалось собраться с мыслями и начать тянуть рефлексию на себя. Тишина. Темно. И никто не способен помешать ему в эту минуту. Некомфортно-уютная безопасность. Болезненная. Ему не хотелось. Он прислушался: тиканье настенных круглых часов над дверью. Где-то далеко завелась машина и умчалась дальше дали. Время ползло по потолку, спустилось по стене к Ивану, на полпути вернулась обратно. Мысли перемешивались хаотично и непоследовательно. Лиза. Отсутствие ностальгии. О, Лиза, Лиза… Кажется, где-то… Не понимаю, как могло так обернуться, что страх притаился намеренно, чтобы выскочить и напугать в тот самый момент. Минуты минуются. Некогда горевать. А хочется. Потому что постель не грела. А могла б. Да хоть сейчас.       Прямо за окном прогремели два выстрела из пистолета. Как ни старайся, всё равно вздрогнешь. И Бессонов вздрогнул. Не торопясь, но в спешке, он скинул с себя одеяло и поднялся на ноги. Подкрался к маленькому окошку, отодвинул занавеску у самого края и выглянул так, чтобы его никто не заметил. На дороге стоял силуэт мужчины, одетого в военного форму. Перезаряжался. Он даже не смотрел на вагончик Ивана. Стоял лицом к дали, в которую угнал автомобиль. Бессонов невольно задержал дыхание, старался не двигаться. Столкнувшись с возможностью умереть, чуть ли не начал паниковать. Видимо, это был один из тех военных, кто вернулся с войны. Отбитый наглухо и травмированный безвозвратно. Зарядил пистолет, поднял его вверх и попытался пристрелить луну. Странно, не получилось. Три выстрела, и пули снова закончились. Разбудил всех собак, залаявших и заскуливших по всей округе. Плюнув от отчаяния, отправился в даль. Думает, что сможет догнать автомобиль. Во дурак. Страдает от грёз, в которые сам и поверил.       Иван вздохнул с облегчением: пришли не за ним. А он считал, что есть причина, по которой могут прийти. Вернулся в кровать. Даже не пытался закрыть глаза. Шалило. Встал, глотнул воды, выключил конвектор и покинул некомфортно-уютное, чтобы встретиться один на один с некомфортным и уютным, которые вне стен гуляли рядышком, но хотя бы не были одним целым.       Он знал, куда шёл. Куда обычно идут те, кому нечем заняться ночью? Правильно: кто куда. Вот и Бессонов отправился прямиком туда. Вернулся на оживлённые улицы, без труда нашёл вывеску на одном из домов возле лестницы, спускающейся в подвал: «Сходка долбаного быдла». Иван миновал трёх курильщиков, которые решили подышать свежим воздухом у лестницы. Спустился вниз, где стояла железная дверь, на которой была та же вывеска с графиком работы. Иван достал из кармана брюк кожаную немую маску, натянул на лицо. Вырезы для глаз и носа — присутствуют, а о существовании рта никто и не вспомнит. Потянул дверь на себя и вошёл. Типичнейший ночной клуб. Иван бывал здесь один раз от скуки вместе со своим приятелем, но даже и не думал танцевать или распивать спиртное. Зачем же он сюда пришёл? В другой бы раз он занялся полезным делом, раз не спится: углубился бы в книжные строки, слился бы с музыкой, посмотрел бы на худой конец телевизор, который ещё каким-то образом не выкинул из вагончика. Но причина его появления здесь была очень проста: он писал книгу.       Клуб оказался полон молодёжью. Кожаное немое медленным шагом подошло к барной стойке. Никто не обращал на него внимания, кроме бармена. — Что вам угодно? — спросил тот кожаное немое, облокотившееся о стойку.       Но кожаное не отвечало. Вместо этого оно показывало жестами, что хочет выпить газировки. Трезвости с них всё равно не дождёшься. Но бармена этого не устраивало. — Слушайте, либо вы отвечаете по-нормальному, либо я не стану вас обслуживать, — недовольно произнёс он. — Будто бы от того, что вы молчите, я пойму, чего вам хочется. — Ты не видишь? Он не молчаливый, он немой, — вмешался в разговор парень, сидевший справа от Бессонова. — Не напрягай его. Он же попросил тебя — стакан газировки. Налей ему за мой счёт! Тебя как звать, приятель?       Но немое продолжало неметь. Подвыпивший парниша приобнял кожаное за плечи и глотнул из своего бокала текилы. Бармен принёс стакан с газировкой для кожаного-модного. Тот взял стакан, но вдруг осознал, что не может испить его. Губы отсутствовали. Рот отсутствовал. Поставил стакан на место. Повернулся к пареньку, продолжавшему обнимать его и уставившемуся на него пристальным взглядом. Раскусили. — Фальшивка, — серьёзно сказал он. — Думал, у тебя удастся? Никто тебе не поверит. Никто. Либо становись самим собой, либо мучайся. Здесь чуть ли не все в масках. Ты не первый, и не последний.       Иван огляделся. И правда, другие тоже ходили в масках. Пожелали стать кожаными-немыми, чтобы не вырвалась правда: они не такие. Все, кто их надевал, притворялись иными. Они пытались в веселье, но не могли веселиться, когда война. Когда всюду фальшь. И они выбрали сами стать фальшью, но это слишком бросалось в глаза. Иван вновь повернулся к стойке. Паренёк не отпускал. Стакан стоял. Просто стакан. Бармен уставился в ожидании. Само пространство уставилось в ожидании. Кожаное немое потянуло руку к маске, стянуло её и бросило на пол. Иван Бессонов, который ощущал, как его щёки горят от стыда, схватил стакан и испил до дна. Паренёк улыбнулся, бармен вздохнул с облегчением, пространство очистилось. Другие в масках по-прежнему были в масках. Кожаные-модные увидели произошедшее. Но предпочли оставаться кожаными. — Так держать, мужик, — в спокойном восторге и с улыбкой на лице покачал Ивана парнюга, которому никак не хотелось его отпускать. — По твоим глазам понимал, что ты сделаешь правильный выбор. Так держать.