Расколотые

— Пойдём-ка сюда!             Даже спокойно пройти по коридору Малфой-Менора для Гарри было невозможным. Не понимая как, он вдруг почувствовал толчок и оказался в небольшой комнате, освещённой лишь сумеречным светом дождливых четырёх часов, камином и парой свечей, которые были воткнуты в пустые бутылки, стоящие на столике с изогнутыми ножками. Казалось, что было ещё темнее из-за того количества людей, которое здесь находилось. На широкой низкой кровати лежали или сидели трое, двое сидело за столиком, держа в руках карты, один уместился на подоконнике, сидя там, подобно нахохлившемуся стервятнику, другой сидел лицом к камину. Воздух был спёртым, слегка удушливо пахло вином, горящими сырыми поленьями, потом… А ещё присутствовал запах самца, который есть там, где мужчина провёл долгое время. — Я его привёл! — объявил Роули, выталкивая Гарри на середину комнаты. — Что за… — начал было Гарри, заметив, что все начинают поворачиваться к нему.       Прищурившись, можно было разглядеть все лица. Против света сделать это было сложно, но сидящего на подоконнике высохшего, покрытого оспинами, шрамами и морщинами Руквуда узнать было можно. Как и ширококостного, но изящного Рабастана, одетого в заметно поношенный тёмно-синий камзол. По Лестрейнджу нельзя было сказать, что он провёл в заключении долгий срок и употребляет что-то покрепче абсента, его выдавали лишь бессмысленные, беспорядочные движения руками, будто он что-то искал вокруг себя. За столом сидели Фенрир, сменивший шкуры на просторную рубаху из сетчатой, местами протёршейся ткани, через неё было видно кожу, покрытую густыми волосами, и Селвин, который при каждом своём движении странно звенел и бряцал, будто весь состоял из железа. Приглядевшись, Гарри понял, что звук этот создают массивные серьги-подвески в его небольших ушах и нагромождение цепей и шнурков на его тонкой жилистой шее грязно-желтоватого оттенка. На постели, полог которой слабо колыхнулся от движения, положив под голову две подушки и длинную толстую руку, лежал Крэбб-старший, укрытый до пояса коричневатым пледом, протирая заспанные глаза. Каштановые волосы его, подстриженные ёжиком, как у Роули, слипались от пота, который проступил во время сна. В тени его массивной фигуры примостился Трэверс, облокотившийся на грядушку спиной. Ноги его тоже были спрятаны под плед. Мальсибер был третьим на постели, сигарета, тлеющая в его пальцах, распространяла вокруг себя дым, непохожий на табачный. Он отдавал травами и какой-то пылью, был незнакомым и слегка мерзким — Я тебя не разбудил? — Роули нахмурился и направился к кровати. — Нет, я уже проснулся, — Крэбб повернулся набок и слегка повысил хрипловатый со сна молодой, звучный голос. — Кейн? — Да что? — Селвин дёрнул головой, отчего косичка возле его лица качнулась, почти задев свечу. — Как было на дежурстве? — Пойдёт. Вроде тихо, только мяукали эти сволочи пернатые. И за рощей какое-то зарево, а огнём не пахнет.       Гарри ещё раз вгляделся в лицо «гунна». Вот на кого, а Кейна он точно был непохож со своим небольшим ростом и монгольским цветом кожи. Только если на иного Кейна, который жил тысячи лет назад, а печать его рода и незаметна, и ярка одновременно.       Может быть, каждый Пожиратель смерти был его потомком.       Гарри смотрел на злые черты Селвина, думая, что ему стоило бы называть себя Аттилой. Длинные глаза мужчины были густо обведены чёрной подводкой, которая делала их ещё более раскосыми и хищными. Если Фенрир, еле как умещающийся на табурете, был волком, то Кейн был коршуном или беркутом. — Нет. Там какой-то город. У магглов такое странное освещение, — Мальсибер затянулся едким дымом и выпустил из широкого носа слабую струйку. — Даже ночью. — Гарри, ты с ними прожил столько лет, — край пледа отодвинулся, уступая мальчику место. Трэверс поджал под себя тонкие ноги в чёрных носках. — Ты знаешь, они боятся темноты?       Гарри на секунду задумался, глядя на то, как Роули хлопает себя по бокам, ища место, куда можно сесть. Наконец он его нашёл, правда было оно в сантиметрах от тяжёлой головы Крэбба. К удивлению Поттера, оказалось, что отец Винсента достаточно молод, даже не достиг той степени зрелости, за которой начинается постепенный закат. Широкое лицо без следа растительности, щёлочки глаз и такой же приятный, мелодичный голос, как и у его сына. Ему нельзя было дать больше тридцати двух. — Ну… Те магглы, с которыми я жил, не сильно, но у них есть сын, и он немного боялся. Вообще многие боятся. Но магглы много чего боятся. — Трусливые животные, — изрёк Рабастан, протягивая к огню руки со скрюченными пальцами. — Например? — Моя тётя боится мышей, пауков и крови. Кто-то боится змей, высоты, закрытых пространств и публики.       Для мальчика было так непривычно представлять в своём лице всех магглов, ещё и перед теми, кто их ненавидел больше всего на земле. — Какая банальщина, особенно боязнь крови для женщины, — Трэверс принял от Мальсибера сигарету, которая была странно свёрнута, как собственноручно, но закашлялся с первой же затяжкой.       Руквуд повернул своё рябое лицо к свету и проговорил шелестящим, слегка хриплым голосом. — Кровь… Для них она — всего лишь одна из жидкостей человеческого тела. А для нас кровь — вода мира, как и вода — кровь мира.       Гарри мало что понял из этой запутанной фразы, явно обладающей тайным смыслом, пока ему не понятным. — Каждая капля крови когда-то была чистейшей водой. Как и каждая капля воды однажды станет кровью, — Рабастан у камина лёг на бок и сжал плечи руками. — Но у маглов она — только противная жидкость. Какое-то выделение, как моча или дерьмо — твёрдо и с отвращением проговорил Торфинн.       Гарри не знал, что ему ответить на эти слова. В теории магии, особенно, такой жуткой и потаённой, он разбирался неважно. — А мы почти профаны что тут, что там… — Торфинн, не стоит. Кстати, о страхах. Я знаю человека, который боится звука органа. Ему кажется, что, если он услышит его возле церкви, то тут же раскается в несуществующем преступлении и будет вынужден отправиться в тюрьму, оставив сиротами дочерей. — Э… Ого… — только и смог выдавить поражённый и подавленный Гарри. — Это необычно. — Вполне нормально, — отозвался Лестрейндж. — Кстати, о ком ты? — он приподнялся, чтобы лучше видеть говорящего Трэверса. — О Гринграссе, который так и не женился после того, как овдовел. — Не женился, после того, как овдовел? А откуда такие интересные сведения?       И снова слова, которые Гарри не понял. Снова какая-то странная, скрытая формула, судя по тону произнесённых слов о вдовце Гринграссе. — Его дочка, Астория, рассказала в письме от двадцатого Тео, Тео Юджину, Юджин Корбану, а Корбан мне за обедом в Министерстве. — Вы просто сборище неврастеников.       Селвин, стиснув зубы, уставился на карты, которые сулили ему непременный выигрыш у Фенрира. Однако глаза и рот его были всё так же злы. — Толпа сраных невротиков-алкашей-наркоманов. Вам больше нечего обсуждать, кроме как выпады своих психических болезней и ловить от этого кайф.       Рабастан закатил глаза и прошипел что-то похожее на ругательство на французском языке. Трэверс поднял брови и полуприкрыл глаза. — Да-да-да, и тебе того же, наш вечно здравствующий трезвенник, — ответил он временно утихомирившемуся Селвину. Затем он повернулся к Гарри. — Не обращай внимания. Он всегда такой. — Да, я трезвенник и этим горжусь! — Поневоле, несчастный ты эпилептик.       Руквуд, до этого момента разглядывавший потоки воды на стекле и слушавший стук капель, вдруг спросил, сменив тему, которая грозила ссорой: — А что за преступление? Он же с нами не связан. Лично я видел его пару раз в жизни. — Сам посуди, — Трэверс качнул рукой, от чего на плед посыпался пепел, а Крэбб подтянул к себе ноги. — Он одинок, а у него две дочери… Бедный Гринграсс всё ещё страдает. Кстати, Гарри, как у магглов обстоят дела с ювенальной юстицией? — Э… А кто это?       Гарри, неизвестно почему, решил, что два непонятных слова — имя и фамилия какой-то значимой женщины, которая известна среди и магов, и магглов. В комнате послышался хриплый мужской смех. — Это такая дама, — начал Мальсибер, подчёркивая каждое свое слово, от которого в его словах создавалась какая-то двусмысленность, — которая у нас ничего не видит — она слепа, у неё на глазах повязка. У неё очень широкие карманы, в которые она принимает галеоны, соглашаясь быть глухой и немой. Ей, к счастью, ни до кого нет дела, особенно до своих подопечных.       Сбоку послышался смех Крэбба, который смотрел на Мальсибера из-под полузакрытых век. — Это уж точно — к счастью. Да, Фенрир?       Тот тихо рыкнул, видя, что положение его в игре становится всё хуже и хуже, однако к кровати повернулся, облизнувшись при этом, как от очень приятного воспоминания. — Да. Если бы она работала, как следует, я бы сегодня ночью не был у Драко. — Стоп, получается, это законы по защите детей? — Гарри почувствовал холодок от слов Сивого.       Понять эту странную любовь он не мог, хотя и сам был частью подобной связи, в которой, впрочем, понемногу начинал находить особое удовольствие. — Вроде того, — Роули повернулся к Крэббу, который, видимо, намеревался снова уснуть, и подёргал его. В розовом ухе Торфинна сверкнул десятком огней бриллиант. — Тогда они работают. Даже хорошо работают. — А как они могут хорошо работать, если ты жил в ебучей кладовке? — у Селвина заметно поднялось настроение, когда он оставил оборотня с картами на руках, полностью избавившись от своих. — Ха, получил?! — Давай ещё раз, — Фенрир стал перетасовывать колоду. — Везде свои несовершенства, — Гарри слегка пожал плечами. — Ясно. Магглы неспособны создать нечто работающее, — торжественно сказал Трэверс. — У нас в этой системе вообще нет нужды. — Как же нет нужды, если… — начал было спорить Гарри, но тут же замялся, не находя в себе сил сказать достаточно отвратительную истину, частью которой стал и он сам. — Ты хочешь сказать: «Если я стёр с лица земли всю семью Маккиннон, где было двое несовершеннолетних»? — Нет, я про те отношения с Драко или с Ноттом, которые… Что?       Трэверс ничего не ответил, только расхохотался, обнажая белые мелкие зубы. На его безволосой груди, которую обнажала полурасстёгнутая голубая домашняя рубашка, запрыгало странное украшение — гексаграмма, все линии которой были выложены сверкающими всеми цветами радуги камнями, а в центре спокойно и тихо синел круглый самоцвет. Но тут же смех его перешёл в мучительный кашель, от которого на щеках мужчины загорелись алые пятна. — Ты так смешно выглядел, когда это спросил, — устало сказал он наконец. — Их всё устраивает, — Роули засунул ноги под плед и вытянул их. — Они вполне счастливы. У нас, в отличие от магглов, адекватно относятся к отношениям старших и младших. — Они настолько глупы, что сами себе надумали какие-то табу, от чего и страдают, — на лице Рабастана лежал алый отблеск огня, что делало его лицо с вдовьим мысом более заострённым и худым. — По их идеям получается, что я не могу даже приласкать брата, как следует. Какая глупость.       Август свесил одну ногу с подоконника и издал странный хрипящий звук, похожий на смешок, от которого Гарри стало ещё холоднее, несмотря на духоту. — О чём ты говоришь? Они настолько тупые, что идея того, что двое мужчин или женщин могут друг друга любить, для них неприемлема. Занимательная история вышла, — начал Руквуд, повернувшись к Поттеру. — В начале десятых годов наше сообщество стало больше, скажем так, сотрудничать с маггловским миром. Сам понимаешь, эти… Мысли, — он скривился, как от прикосновения к нечистотам. — Браки с магглами, новые и новые грязнокровки. — И оттуда это дерьмо и полезло, — вклинился Мальсибер. — И вот уже лет семьдесят сидит здесь и продолжает лезть из каждой дырки, включая прошлого министра, чтоб он на том свете жрал смолу ложками! Спариваться, значит, с этими животными можно, а иметь нормальные отношения с человеком своего пола нельзя? — он заводился больше и больше. — С братом своим нельзя? Сыном? Что за бредятина вообще? — он взмахнул самокруткой, от которой отвалилась частичка пепла. — Хорошо, что мы это смогли сохранить. Больше некому…       Гарри внимательно посмотрел в его тёмные, как потухшие угли глаза, белок в которых отчего-то воспалился и налился кровью. — И убивать их поэтому можно? — тихо спросил он. — А кто, если не мы, будет очищать мир от скверны? — вопросом на вопрос отозвался за него Трэверс, складывая руки на груди. — А ведь неприятие уранизма — это не худшее проявление их косности. Магглы за всю свою историю ни единого дня не провели без того, чтобы не доказать миру свою глупость, низость и грязь своей нечистой крови.       Рабастан встал с пола и, шатаясь, направился к кровати, цепляясь за все стены. Глаза его были неподвижны, а движения неровны. Он будто отгонял от себя что-то вроде мошек свободной рукой. В другой руке его откуда-то взялся стакан, в котором было что-то черновато-алое. — Видишь вино? — начал он, обращаясь к Гарри. Представь, что это наша чистая кровь, как у меня, например. Наша мощь, сила. Глотни, — он протянул стакан Гарри, но тот взял его с опаской. — Не бойся, пей. Это не дешёвка какая-то, а Люциуса, выдержка десять лет, сорт Изабелла.       Гарри послушно глотнул и почувствовал, как по его языку течёт терпкая, острая сладость, приятно обжигающая глотку. — А вода — это их кровь, — младший Лестрейндж вытащил из-за пояса палочку и опустил её в стакан, сотворив внутри прозрачную жидкость, которая перемешалась с вином. — Вот тебе и полукровка. Например, как… Не могу ни одного знакомого полукровки вспомнить. — Амбридж из Министерства, которая выдаёт себя за чистокровную, — подсказал Руквуд, качая ногой. Одна штанина была приподнята, и между носком и брюками Гарри видел бледную кожу, как у пещерного создания, которое никогда не видела солнечного света.       Гарри глотнул вновь, чувствуя, к своему удивлению, что мысли о Долорес стали не настолько интенсивными и болезненными. Вкус был уже не насыщенным, резче чувствовался спирт и кислота, которая осела на языке неприятным послевкусием. — А вот теперь такая же, как у всех этих ничтожеств.       Алый цвет превратился в розовый, его остатки плавали нитями в воде. Гарри глотнул вновь, но эта смесь была мерзкой на вкус, щипала язык и горчила. — Дерьмо? — Дерьмо, — выдавил из себя Гарри, стараясь избавиться от мерзкого вкуса во рту и ощущения собственной загрязнённости. — Дай допью, — Мальсибер протянул руку к стакану и тут же опрокинул его в рот до последней капли.       Рабастан удовлетворённо посмотрел на него и улыбнулся одними кончиками губ. — Теперь ты понимаешь? Всю ту магическую силу, которую мы копили поколениями и концентрировали в себе, магглы и грязнокровки распыляют в никуда. Они вполне заслуживают смерти за один только этот факт, не считая того, что мы перечислили. — Как же хорошо, что теперь об этом можно говорить открыто, а не молчать и даже дома шептать об этом на ухо, — задумчиво произнёс Крэбб, глядя в потолок. — А как же это ваше вселенское «делай, что хочешь»? — спросил Селвин, не требуя ответа. — Лично мне просто это нравится. Не думай о правилах маглоёбов, дай нашему обществу чистоту, а чистота тела, крови и духа как достигается? Колдовством, огнём и мечом. Вот и получается — режь сколько и кого хочешь, и никто тебе и слова не скажет против, потому что делаешь всё правильно. Живём! — Хорошо теперь жить при Хозяине, — с уверенностью произнёс Фенрир. — Да… Хорошо, — будто нехотя произнёс Гарри, слегка закусывая изнутри губу. — У тебя красивая подвеска, — сказал он наконец Трэверсу, чтобы переманить тему, которая стала слишком напряжённой. — Что это за камень в центре?       Звезда, сложенная из двух треугольников, сияла. Камни эти, которыми она была выложена, видимо, были алмазами. — Это? Сапфир, — Трэверс погладил его тонким красноватым пальцем. — Откуда она у тебя? — Заказал в Хайфе у одного ювелира семнадцать лет назад, — Трэверс слегка приподнял подвеску. — И она не потускнела за эти годы. Я всегда в ней был, даже когда… — Тебя сейчас ждёт история про то, как он эту звезду пятнадцать лет от надзирателей в щели то в стене, то в полу, — ядовито перебил его Кейн, обращаясь к Гарри. — В стене я её прятал. А потом надевал и почти не снимал. Ну, только если на допрос или на ночь. — Определись уже, в стене или не в стене, Агасфер ты сраный.       Трэверс вновь поднял брови и внимательно посмотрел на Селвина. — Может быть, мне надо закрыть тебе рот своей…       С Селвином тут же произошла перемена. Рот его расслабился, а суженные глаза распахнулись и приобрели свой естественный размер и вытянутую форму. Под глазами выступила какая-то лёгкая лиловость, которая тут же исчезла, как и это лёгкое смущение, которое делало этого зрелого мужчину почти мальчиком. Рядом с ним негромко засмеялся Фенрир. — Не при ребёнке же, — перебил он Трэверса, не дав ему договорить фразу. — А вот потом я с радостью…       Трэверс победоносно улыбнулся, но улыбка его тут же превратилась во что-то мягкое и слегка философское. — Я запомнил. И вот, Гарри. Камни не потускнели — наши мастера умеют их выбирать. А вот я сам, увы! потускнел. Сколько лет ты бы мне дал?       Трэверс был седым, но седина эта не была похожа на волосы Фенрира или Мальсибера. Седина первого была относительно однородной, но кое-где в его слегка спутанной шевелюре встречались пряди чуть темнее или светлее. Голова Мальсибера выглядела так, будто кто-то осыпал её пеплом или мукой — тёмные волоски соседствовали с белыми. Трэверс же был полностью сед, и нельзя было понять, какого цвета были его густые, вьющиеся острыми волнами волосы, которые пышной гривой закрывали его шею. Но несмотря на седину, его лицо не покрылось старческими порами, острый и длинный нос не выглядел непропорционально относительно молодым чертам, тёмные глаза не потускнели, только лоб прорезали глубокие морщины и тонкие губы были обветрены. — Пятьдесят… пять?       Комната тут же наполнитель возмущённо-удивлёнными вздохами. — И постарел! — Трэверс сымитировал натужную улыбку. — Я… Я не хотел, — стал оправдываться Гарри. — Я не в том смысле, что ты правда старый, ты просто седой, и это сбивает. А сколько тебе на самом деле? — Сорок два.       Чтобы сгладить неловкость, Гарри просто обратился к Трэверсу, сменив тему: — Ты говорил про Хайфу. Где это? — Это далеко отсюда, в Израиле. Эдем между морем и пустыней.       Трэверс глубоко вздохнул и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Дверь вдруг приоткрылась, и в комнату неслышно вошла тёмная тень, глаза которой сверкнули от света свечей. Гарри обернулся к ней и увидел черты Снейпа, который подошёл к постели и сел, устало потирая виски. — Ну как? — спросил у него Мальсибер. — Закончил статью, но нужно её перевести. Георг не у вас? — Нет, а зачем он тебе? — Я хочу её послать в «Сатурново древо», а этот журнал публикует только на немецком. У нас был уговор.       Снейп заметил сидящего рядом Гарри и положил руку ему на плечо, намереваясь прислониться к нему и, видимо, задремать. Мальчик придвинулся ближе и дал Северусу облокотиться на себя, чувствуя, как чёрные волосы, мягко щекочут его кожу. Они больше не были противно-сальными, остался только здоровый блеск, и от них удивительно приятно пахло. Гарри даже не мог и представить, что ненавистный преподаватель станет его любимым, что он будет таким ласковым и нежным… — Где эта сука?!       От крика Гарри подскочил и уставился на дверной проём, в котором стоял Макнейр, бешено вращающий глазами, ища кого-то в комнате. Почти в ту же секунду он подскочил к кровати и одной рукой сдёрнул с неё Северуса и ощутимо тряхнул. — Что ты мне дал? Что это такое? Что? Отвечай, блять!       Гарри замер от страха, успев только схватить Снейпа за край мантии и продолжать машинально тянуть её к себе, будто стараясь этим спасти зельевара от обезумевшего Уолдена. Но тут же между ними встал Фенрир, вырвав из рук Макнейра уже почти обречённого Северуса. — Э! Хватит! — Сивый толкнул в грудь Уолдена, который тут же отпустил Снейпа. — Ты что? — А пусть он мне скажет, — менее разборчиво произнёс маг, тяжело дыша, — что со мной. Говорил, что гнойники уйдут, но не сказал, что, видимо, с кожей.       Только сейчас Гарри увидел, что случилось с Макнейром. Нижнюю часть его лица раздуло, как воздушный шар, она была красной и воспалённой, будто его ужалил десяток пчёл, от этого и говорил он нечётко. — С-стой, — задыхаясь обратился к нему Снейп, поправляя перекрученный ворот мантии. — Что произошло? — Что произошло?! Побрился, умылся, намазал я эту дрянь, как ты говорил. Сначала щипало, потом стало жечь, а потом я посмотрел на себя, а тут это! — продолжал Макнейр разгневанно, с силой проведя пальцем по щеке и протянув его, с белыми ошмётками, Снейпу. — Вот, полюбуйся, твою мать, слезает кожа. Мне через два часа в лавке Джейда надо быть, а я выгляжу, как… — Не трогай это руками, — холодно прервал его Снейп, — а то останется рубец. У тебя с собой баночка? — С собой, принёс, чтобы засунуть тебе в жопу.       Макнейр пошарил рукой по карману брюк и достал оттуда коричневатый пузырёк с густой белёсой жижей, грубо сунув его в руки Северусу. Тот взглянул на этикетку, приклеенную к боку. — Гной бубонтюбера, разб… Не понимаю, в чём проблема. У тебя не должно быть такой реакции. — Может, аллергия? — неловко предположил Макнейр, еле двигая губами. — Не может. Он гипоаллергенный, — отрезал Снейп и открыл крышку, поднеся к носу баночку.       В ту же секунду он резко отдёрнул её от носа и растерянно посмотрел на Макнейра. Гарри, сидевший на расстоянии полуметра учуял полузабытый химический запах, который всегда доводил его до тошноты. Бензин. — Но он же неразбавленный, — проговорил Снейп. — Этого не может быть. Я давал тебе разбавленный. Джейсон? — он обернулся и посмотрел на Мальсибера. — Это было при тебе. — Да, и ты сказал, что даёшь разбавленный, — подтвердил Мальсибер. — Значит, ты перепутал, — Макнейр говорил уже тише. — Я их храню в разных шкафах. И знаешь, я однажды перепутал сок цикуты и бадьяна. Как думаешь, я потом так ошибался?       Макнейр ничего не ответил, он продолжал смотреть на Снейпа сверху вниз, дыша приоткрытым ртом. Глаза его были слегка сужены из-за отёка. — Ладно, — устало сказал наконец Северус. — Пойдём. Посмотрю, что можно с этим сделать.       Когда дверь закрылась, первым ожил Роули. — И что это было? Видели, как Уолдена разнесло? Испугался? — он потрепал слегка дрожащего Гарри по плечу. — Выше нос, он так иногда бушует. Обычно он бьёт тарелки, но рукоприкладством почти не занимается. — Северус теперь получает от него, я так чувствую, — Гарри опустил глаза от чувства острой жалости к Снейпу. — А ты не чувствуй. Уолден ему ничего не сделает хотя бы потому, что ему Тёмный Лорд за такое снимет голову. У нас же как — других трогать моги, а своих не моги.       Рабастан привстал с ковра, на который успел лечь в позе звезды и внимательно посмотрел на Гарри. — Может, тебе прогноз сделать? Слишком много ты задумываешься о будущем. Фрэнсис, сделай ему прогноз.       Крэбб зашевелился на подушках и наконец сел. — А откуда я сейчас самокрутку возьму? А «воду жизни»? — Ну самокрутка у меня осталась, а «вода жизни» была у Рабастана.       Гарри переставал понимать что-либо. Он уже не удивился, когда у Крэбба в руках оказался большой пузырёк с прозрачной жидкостью, в которой плавали сероватые хлопья. Он закурил, и дым этот снова пах пылью и неведомой травой. Окунув палец в пузырёк, сначала попробовал на вкус эту неведомую смесь, а затем одним глотком выпил её, сразу за этим втянул дым. — Так на какой срок тебе прогноз? — Я… Не очень знаю, наверное на ближайшее время, — с сомнением проговорил Гарри, наученный опытом, не особо доверяя предсказаниям. — Месяц пойдёт? — Да. — Тогда я начну.       Гарри получал предсказание только раз в жизни, когда не успел вовремя покинуть кабинет Сивиллы Трелони на третьем курсе. И сейчас он с интересом наблюдал за Фрэнсисом, который откинулся на подушки, закрыл глаза и странно вытянулся, продолжая держать у рта сигарету, распространяющую в воздухе тяжёлый запах и дым, создающий странные фигуры в неподвижном воздухе. Он лежал молча, не шевелясь, не было видно, дышит ли он вообще. Гарри стало жутко от того, что отец Винсента в таком положении походил на мертвеца, которому неизвестно кто шутки ради вставил сигарету в рот. В комнате наступила абсолютная тишина. Только было слышно, как сопит Фенрир. Вдруг среди неё раздался голос Крэбба, идущих из едва двигающихся губ, он стал глуше, шелестел, как последние опадающие листья, почти лишился всей своей мелодичности. — Слушай. Слушай. Я вижу птичку. Маленькую птичку, она больна, — говорил Фрэнсис тихо. — Она почти умирает. Бьётся стекло. Две головы. Я вижу череп, но плоть на нём нарастает, а не гниёт. Я вижу свежую кровь. Рай закрывает тебе ворота. Бойся человека со светлой головой.       Вдруг Крэбб-старший замолчал. Низкий лоб его покрылся испариной, маг застонал и дёрнулся, будто стараясь сбросить с себя какие-то оковы. Он вдруг открыл карие глаза, которые покраснели от дыма, и, сначала расфокусированно, а затем и осмысленно окинул взглядом Пожирателей, которые обступили кровать. — Ну что? — Как всегда — муть, — восторженно произнёс Трэверс.       Гарри было ещё более тревожно, чем до этого. Это предсказание было ещё более пугающие, особенно фраза про более недоступный рай. И про человека со светлой головой. — Да я вижу, что муть, — Крэбб попытался приподняться, но тут же рухнул на подушки. — Это было ещё более… напрягающе, — выдавил Гарри. Ему становилось не по себе, и это «не по себе» перерастало в мистический страх, который ощущался Уроборосом где-то на уровне седьмого ребра.       Селвин сел рядом с Гарри и до боли стиснул ему холодную руку, криво усмехнувшись. — Ну, толкователь! — обратился он к Трэверсу, который крутил в пальцах подвеску. — Давай, толкуй. Это же у вас «накрытый стол» означает миссионерскую позицию? — произнёс он с меньшим напором и язвительностью. — Вот и объясни как-то так. — У тебя очень высокий уровень познаний, родной, — ответил ему Трэверс, не меняюсь в лице. — Итак, птичка. Птичка это кто-то маленький и хрупкий. Может быть, ты? — Тщедушнее только Тео, — Торфинн спустился с подушек и лёг рядом с Крэббом. — Он не тщедушный, а хрупкий и изящный., — вступился за Нотта Рабастан. — Я был таким же в его возрасте, да и сейчас сохранил форму. — Форму того, кто через неделю отправится на кладбище. — Кейн! Знаешь, в моём заключении был лишь один хороший момент — отсутствие тебя. — Продолжим, — Трэверс продолжал как ни в чём не бывало. — Допустим, птичка это ты. Почему-то умирающая. Про стекло мне придумать нечего, так что поговорим о двух головах. Быть может, какие-то два человека? Череп становится живой головой — очень-очень странно. Свежая кровь — видимо, должна пролиться, но это у нас частое явление. А человек может светлой головой… У кого-то есть идеи?       Гарри, опешив от такого зловещего прогноза, проговорил: — Может, блондин или просто светловолосый? — Седых учитываем? — Мальсибер развалился на постели, раскинув руки, насколько ему позволяло пространство, занятое восемью людьми. — Наверное, — пожал плечами Фенрир. — Так половина наших получается. — Может это Люциус? А? — Гарри пришибленно посмотрел на каждого. — Не, он безопасен. Как и каждый из нас. Тебя тут никто не обидит — все тебя любят. А как тебя не любить? — Роули сдвинулся к грядушке, освобождая место для Фенрира.       На сердце у Гарри потеплело и стало приятнее. Было очень неожиданно услышать это от тех, кого он ещё недавно считал своими злейшими врагами. — Правда? — Я врать не буду. — Ну хорошо, а что было про вход в рай. — Ну с этим всё просто — если ты сюда попал, то с нашим образом жизни рая тебе не видать. Да оно и к лучшему, в общем-то. — Между прочим, Гарри, — Крэбб оживился. — Ты платить будешь? Бесплатно предсказания не делаются, так заведено.       От слов про оплату у Поттера на ладонях выступил холодный пот. Вот этого он никак не мог ожидать. — Но у меня нет денег… — прошептал он, чувствуя, что сердце выпрыгивает у него из груди. — А я не деньгами прошу. Поцелуй меня — вот и вся оплата, — Крэбб мечтательно улыбался. — Куда? — Гарри был шокирован. — А куда хочешь.       Видя со всех сторон слегка двусмысленные улыбки, Гарри, подтянув ноги на кровать, сминая густо-синее покрывало и плед под руками, подполз к Винсенту и склонился над ним. Тот чувствовал горячее, дрожащее дыхание мальчика на своём лице и, наконец произнёс: — Давай.       Гарри уткнулся губами в его мягкую щёку, от которой пахло лосьоном для бритья и ментолом. Для взрослого мужчины щека была слишком мягкой. Но тут же жёсткая большая рука опустилась на его спину и придавила к тёплому телу. — Зачем? — только и смог спросить Гарри.       На это Крэбб лишь пожал плечами.