Расколотые

      Полутёмная комната, в которой Гарри провёл первые ночи в Малфой-Меноре, была освещена горящим камином и свечами. Несмотря на то, что за окном лил холодный дождь, было тепло. Но по телу Гарри ползли мурашки. Пахло чем-то душным и растительным, слегка сладковатым и вместе с тем горьким, будто курились восточные благовония. Гарри чувствовал лёгкую тревогу. Сейчас явно должен был состояться какой-то серьёзный разговор, иначе зачем Северус вёл Гарри сюда с таким заговорческим выражением на лице? Волдеморт же сидел на краю постели, перебирая волосы Люциуса, прислонившегося к его плечу. Увидев вошедших Гарри и Снейпа, они слегка приподнялись. — Запри дверь, — произнёс Волдеморт, изучая взглядом растерянного мальчика.       Гарри стало ещё больше не по себе. Он остался наедине со своими… Любовниками? Так же теперь он должен их именовать? Что-то внутри тянуло и напрягалось, при виде того, как Волдеморт ласково гладит Люциуса и молча разглядывает Гарри, который даже в мешковатой домашней мантии чувствует себя будто голым. — Разденьте его.       От этих слов Гарри вздрогнул и попробовал отступить назад. Это было точно не то, что он хотел услышать прямо сейчас. Сжавшись, он попытался было возразить, но цепкие руки Северуса и Люциуса тут же потянули за горловину мантии, растягивая её так, что одежда без препятствий соскользнула с мальчика, оставив его полностью обнажённым. — Ч-что, — он покраснел и попытался прикрыться, — зачем это? — Не дотрагивайся до себя, — прошелестел тихий змеиный голос, и Снейп с Малфоем-старшим обхватили руки Гарри и завели их ему за спину. — Я хочу тебя рассмотреть.       Сделав манящий к постели жест рукой, Волдеморт, направляя Гарри к кровати, незаметно достал палочку. Уложив Поттера на мягкие прохладные простыни, его верные любимцы отпустили мальчика. Нежные, тонкие запястья и лодыжки тут же обхватили путы, но они не врезались в тело, причиняя боль, а только мягко удерживали, не позволяя вывернуться из них. На ощупь они были похожи на шёлк, но Гарри не смог этого понять. Ухватившись за ткань, он вдруг лихорадочно задёргался, поняв, что остался совсем беспомощен. Сердце его забилось так, что на груди можно было отследить каждый его удар. — Ч-что это? — вскрикнул он, пытаясь освободиться. — Зачем? Не надо, пожалуйста!..       И случилось то, чего в этот момент он боялся больше всего. Внизу стало тяжелеть, и член стал приподниматься, наливаться соком и розоветь. Тело нельзя было обмануть. Это было до невозможности гадко и стыдно, но вместе с тем как-то неправильно хорошо. — Говорить с тобой так будет приятнее, — Люциус опустился на край постели и приподнял рукава домашней сорочки, обнажая белые запястья. — Можешь даже не беспокоится, боли тебе никто не причинит, — Северус сел у одной его ноги, Люциус у другой, а Волдеморт придвинулся ближе и сел прямо напротив стоящего пениса мальчика. — Итак, Гарри, — Тёмный Лорд слегка склонился над ним, подсовывая под взъерошенный затылок подушечку. — Нам хочется узнать кое-что о твоей связи с Орденом Феникса. Ты знаешь о нём больше, чем кто-либо здесь, поэтому всё, что ты нам скажешь, крайне ценно.       То, что предлагал ему Волдеморт, называлось крайне просто: предательство. Да, это было бы настоящим предательством, рассказать обо всём, что он видел и слышал. Ещё и в таком положении. Но кто знает, что с ним сделают, если он откажется говорить. Не зря его связали в такой унизительной позе — с ногами, порочно раздвинутыми, как у последней шлюхи. — Я не могу рассказать, — проговорил Гарри сквозь стиснутые зубы. Я Хранитель Тайны, и… — Чш-ш-ш… — Люциус, приложил расслабленный палец к его губам, а затем убрал его и вытащил из кармана шёлковых домашних брюк тёмный пузырёк.       Масло, нагретое теплом бёдер Малфоя, потекло на живот Гарри тонкой струйкой. Мальчик ахнул и вытянулся. Рука, начавшая размазывать его по впадине посередине живота, по рёбрам, соскам и по паху, двигалась нежно, её прикосновения были настолько чувственными, что Поттеру вдруг нестерпимо захотелось издать стон. Он сдержался, плотно сжав губы. — Ты можешь нам рассказать всё, — Северус коснулся его сосков обводя маленькие ареолы и нежно сжимая твёрдую часть. — Нам очень поможет каждое твоё слово. Гарри, ты очень умный, хороший мальчик, ты же понимаешь, как нашему Господину важно знать об этом. — Ты же любишь нас? — прошептал Люциус, откидывая волосы на спину и позволяя Волдеморту погладить свои ягодицы. — Ты же хочешь, чтобы с нами всё было в порядке?       Гарри не смог больше сдерживаться, когда прохладная рука Тёмного Лорда сжала корень его члена, подобно железному кольцу. — Да-а… — тихо выдохнул он, этот звук был так близок к стону. — Тогда ты скажешь своему хозяину хотя бы места, где собирается Орден.       Кто-то будто кричал в мозгу Гарри, который туманился с каждой минутой: «Нет, не выдавай!». Но приятная, мягкая слабость окутала хрупкое тело, совсем как масляная плёнка, которая теперь была и на его стволе. Пальцы пока не добирались до головки, но мальчик чувствовал, что и это с ним проделают. — Дом на площади Гриммо, 12. Ещё Нора и, наверное, Хогвартс. Может быть, дома и других людей Ордена, я не знаю, — сбивчиво прошептал Поттер и склонил голову на бок.       Его грудь тяжело поднималась, он прикрыл глаза, с трудом осознавая, что он только что выдал всех. Раньше в такие минуты он бы почувствовал только холод. Сейчас же было жарко. Капелька пота скатилась по внутренней стороне колена.       Рука, покрытая маслом, повернула его к себе, и прохладные, плотные губы прижались к его рту и увлекли в нежный поцелуй.       У предательства был сладкий вкус. Вкус губ Волдеморта. — Умница, — прошептал он, а затем отстранился, взял палочку и направил её в область туго стянутого ануса Гарри.       Стало будто свободнее и легче, словно кишечник только что оказался опорожнён и вымыт изнутри. Шесть рук ласкали теперь не только живот и соски, но и весь член, настойчиво и мягко сжимая, проглаживая по всей длине. Тонкие пальцы Снейпа обхватили яички, и Гарри не смог сдержать стона. Мальчиком невозможно было не любоваться — белая кожа, розово-золотистые соски и половые органы, сведённые брови, глаза, покрывающиеся поволокой удовольствия. Ему начинала нравиться эта мука.       Волдеморт с наслаждением наблюдал за тем, как Гарри старался схватиться за шёлковые верёвки и не кричать, когда его суставчатый палец погладил особенно нежную область между яичками и маленьким входом. Его мальчик ощущал, что эти руки способны не только карать, но и дарить чувство, понять которое он пока не мог. Но Тёмный Лорд знал, что скоро он не сможет ни дня прожить без ласки. — Видишь, как тебе хорошо? — прошептал он, слегка разминая податливые мышцы, которые были им хорошо подготовлены. — Теперь, может быть, ты назовёшь имена членов Ордена?       Гарри слегка изогнулся, подставляя грудь под поцелуи Северуса, которые больше походили на… Поедающие движения. Тому нравилось чувствовать, как белая кожа становится всё более горячей, как она по-разному отвечает на прикосновения его зубов и губ, чувствовать малейшие изменения в дыхании, ритме сердца, нотах аромата мальчика. Чувствовать его желание. Его любовь. Его раскрепощённость и слабость. Запах феромонов окутывал его. Особенно ярко он проявлялся на самом кончике пениса, который, под умелыми движениями Малфоя, дёргался и краснел всё больше и больше. Нежность к мальчику, тёплая, будто бархатная, успокаивала Северуса, давала какую-то приятную уверенность в том, что теперь они навсегда остались связаны. Незаметно наблюдая за ним все эти годы, Снейп ждал. И дождался. Любовь его была взаимной.       Мочки ушей Гарри пылали. Речь и мозг отказывались работать вместе. Где-то глубоко метнулась мысль: можно говорить всё, что угодно. Им это нравится. — Главой был Грозный Глаз, — заговорил он, движения стали слабее, будто позволяя ему не сбиваться. — Потом Кингсли Бруствер. Все Уизли. Люпин. Тонкс. Эммелина Вэнс. И Дингл. И… — Ну же, Гарри, — прошептал Люциус, проводя пальцем по окружности головки. — Сириус. Это все, кого я помню.       Ни на миг Гарри не ощутил, что выдал самого близкого, родного человека. О нём он будто забыл, растворяясь в волнах неги, идущей от любовников. Люциус, принимаясь ласкать мальчика усерднее, почувствовал, как и его щёки начинают розоветь. Поттер был действительно стойким — Драко бы давно недовольно захныкал и попросил взять его, грубо овладеть, а Теодор упал бы в продолжительный обморок. И как же умилительно Гарри пытался бороться с чувствами, нахлынувшими на него жарким дуновением… Будто демоны из глубин самой жаркой пропасти ада соблазнили его, заставили сладко страдать. До чего же этот мальчик был красив — Люциус готов был снова и снова влюбляться в него. — Скажи мне, где они могут жить? Где их можно будет найти? — Наверное, т-там, где я назвал… Я… Я не знаю их личных адресов.       Волдеморт ощутил, что можно было усилить наслаждение Гарри. Пальцы осторожно скользнули внутрь, погладили стенки, протиснулись глубже и прижали простату. Стон, вырвавшийся из губ Гарри, звучал неимоверно нежно, протяжно, вызывая у Тёмного Лорда новый прилив желания. Так долго он собирал этот ужасный живой музей различных пороков и уродств, перемешанных с красотой и смертоносной прелестью. Редчайшим алмазом его коллекции стал он. Гарри Поттер. Насаженный на два пальца, так пошло и почти грязно, но вместе с тем и соблазнительно. В сущности, этот мальчик был ещё невинен, каждый раз для него был как первый. Такого было его благословение и проклятие. Потом он падёт окончательно, станет развращённым, сластолюбивым домашним питомцем, но эта девственность останется с ним навсегда.       Гарри умоляюще скулил, судорога периодически пробегала по его телу. От тепла и удовольствия он почти плакал. Ради одного только прикосновения к себе сейчас он готов был заложить не только Орден, но и весь мир. — Какой же ты сладкий… — выдохнул Люциус, забирая на язык каплю его смазки с пальцев       Так вот о каком наслаждении говорили Нотт и Гиббон? В любви к Тёмному Лордy, к его идеям — и счастье, и смысл, и философия? Или же от подобного мировоззрения выходит, что можно только любить Волдеморта и всё, что пришло от него? — Гарри…       От одного звука этого голоса Гарри готов был заплакать. Жар плавил его, вытапливал слёзы и смазку из почти болезненного члена. Яички, которые перекатывал в руках Снейп, поджимались. А от массажа непонятного, но очень чувствительного места, мальчик и вовсе готов был излиться. — Скажи мне теперь. Что ты значил для них?       И вновь ласки приостановились. Гарри набрал воздуха в лёгкие и, пытаясь не сбиваться, произнёс: — Я был для них… Символом. Надеждой на победу. Знаком, что… Что они победят. — Ты знал, что для Дамблдора ты был не более, чем оружием, которое должно выполнить свою задачу и сломаться? Жертвой для меня? — Волдеморт говорил безжалостно, но Гарри видел, что взгляд его становятся будто теплее, ласковее. Он смотрел на него не как на игрушку, а как на живое существо. Любимое. — Нет… Но теперь я знаю. Только если ты примешь мою жертву.       Гарри практически зарыдал, когда Люциус прикоснулся губами к его колену, а затем, дотронувшись до отверстия уретры, вытянул ниточку липкой смазки. — К тебе никто не прикасался так до нас? — спросил вдруг Северус, облизывая пересохшие губы. — Нет, я… Я чист. Для вас. Пожалуйста, я… — зашептал Гарри, сбиваясь на стоны, чувствуя, что внутри он будто пульсирует, обхватывая смазанные этим маслом пальцы Волдеморта.       Этих его слов ждали. Гарри нежно застонал против воли и изогнулся в жадных руках. — Пожалуйста!.. — взмолился он, глядя в глаза Волдеморту, который перешёл на невыносимый темп, пытая мальчика удовольствием. — Я не могу больше. — Хорошо. Последний вопрос, Гарри. Как ты любишь, чтобы тебя ласкали?       Живот Поттера слегка подрагивал. Руки беспорядочно гладили его тело, не давая думать. — Главное, чтобы… Это делали вы.       Скручивающие движения вдоль члена, сжимающий массаж яичек и вбивающиеся поглаживания изнутри доводили Гарри до истомы. Прикрыв глаза, он слегка вытянулся и застонал так сладко, протяжно и измученно, что по спине у Северуса поползли мурашки. — Он кончает, — выдохнул он, ласково обводя основание пениса.       Внизу живота стало совсем тяжело. Удушливая, горячая слабость навалилась на тело. Самый низ заныл, стал сокращаться, пульсировать, будто стараясь оттолкнуть от себя ласкающие руки. Стоны превратились в тихие, тонкие крики. Гарри почувствовал, что жар распространяется от его члена по ногам, груди и доходит до головы. Мальчик бился в оргазме, как маленькая птичка, попавшая в силки, ощущая при этом всё большее и большее удовольствие. Тёплая сперма потекла каплями по пальцам Люциуса, который продолжил её растирать по всё ещё твёрдому пенису, заставляя Гарри изгибаться и, чувствуя, как темнеет в глазах, стараться вырваться из-под прикосновений, которые вмиг стали слишком острыми, чтобы их можно было стерпеть. Они слабели постепенно, давая Поттеру почувствовать каждый миг удовольствия, которое постепенно превращалось в негу, согревающую, как любимые объятья.       Но эта нежность вмиг превратилась в обжигающее чувство, близкое к боли. — Я хочу попробовать… Насколько долго он продержится сейчас.       Член Гарри оказался в захвате чего-то очень жаркого, плотно сжимающего. Крик, вырвавшийся из горла Поттера не был похож на стон любви, скорее на вопль страдания. Мальчик опустил взгляд и увидел, что Люциус, укрыв его бёдра прядями светлых волос, взял его член в рот и принялся слизывать сперму, не давая лишиться эрекции. Слёзы потекли по щекам Гарри. Радовало лишь одно: яички и анус сейчас не подвергались стимуляции. Если бы это произошло, удовольствие было бы нестерпимым и превратилось в боль. Хотя и сейчас Гарри приходилось трудно. — Твой первый минет, — услышал мальчик шёпот в ухо. Мягкая ткань слегка щекотала его бок. — Ты раньше думал, что активен тот, у кого принимают?       Гарри смог лишь слабо кивнуть. Язык Люциуса бесстыдно гладил его головку. Когда он коснулся уздечки, мальчик дёрнулся и напрягся всей верхней частью тела, нижняя же, за исключением пениса, осталась расслабленной. По ногам полз лёгкий ток, заставляя икры сокращаться, будто в безболезненной судороге. — Ты ошибался. Властвует тот, кто ласкает.       Гарри не мог даже подумать, что руки Северуса, этого чёрствого, холодного, ядовитого зельевара, который оказался ещё и Пожирателем смерти, будут настолько нежными. Тонкие пальцы гладили его грудь, будто тонкое крылышко бабочки, лаская и успокаивая. Под руками Волдеморта же Гарри чувствовал себя такой же бабочкой. Только уже пришпиленной булавкой к пробке. — Хочешь, чтобы тебя поцеловали? — спросил у мальчика Северус, чувствуя, как его пенис упирается в ткань мантии.       Кто-то не мог выдержать поцелуи в момент ласки. Снейп знал это за годы связи с Мальсибером, который предпочитал не целоваться. — Да… Пожалуйста.       Два языка проникали в розовые губки, пахнущие молодой свежестью и возбуждением. Гарри не слишком умел целоваться, но теперь полюбил это. Его язык словно старался вытолкнуть два других, что очень умиляло Волдеморта и Северуса. Маленький распутник постанывал, начиная непроизвольно толкаться в жаркий рот, жмурясь и ёрзая на постели.       Второй оргазм был сильнее. Не успев предупредить Люциуса, что кончает, Гарри вновь испытал восхитительное и ужасное чувство боли и сладости. Стоны превратились в сдавленный писк, когда язык вновь прошёлся по всей длине, но на этот раз словно очищая, слизывая семя. Гарри теперь била крупная дрожь, такая, что Северусу пришлось придерживать его. Наконец, закатив глаза, мальчик с разливающимся по телу облегчением вздохнул и бессильно растёкся в объятьях Тёмного Лорда.       Слегка придя в себя, Гарри заметил, что Северус, расстегнув на себе мантию, прижался к его плечу бедром, тайно желая чего-то. — Гарри, — выдохнул Снейп, и из складок его одежды показался достаточно крупный красноватый член, обнажённая головка которого слегка подрагивала и сочилась прозрачными каплями. — Возьмёшь?..       Не сдерживая свой любовный порыв, мальчик потянулся к Северусу настолько, насколько ему позволяли этого путы, и осторожно, на пробу поцеловал член в то место, где головка пениса разделялась на две мясистые, горячие губки. Аромат мужчины был ненавязчивым, тёплым, слегка пряным и телесным. Гарри полизывал член, как огромный леденец, тающий прямо на языке. Хотелось даже прикусить его…       Мелькнула похотливая мысль — стиснуть зубы, чтобы услышать громкий вскрик страдания и удовольствия, увидеть, как на глазах его бывшего учителя появятся поблёскивающие в тусклом свете слезинки, «наказать» его за годы унижений и незаслуженных обид, заставить молить о чём-то, что Гарри, не в силах сдерживать себя, не мог представить осмысленно. Впервые Гарри, боясь собственных чувств, желал причинить боль, пусть даже не жестокую. «Пусть ответит, пусть… Я имею право», — думал Гарри, грубо обцеловывая пенис, слегка касаясь его зубами… Но, увидев реакцию Северуса, Гарри приостановился, а затем стал ласкать его так нежно, как только мог, будучи совсем неопытным в минетах.       Снейп даже не пытался толкаться в покрасневшие губы. Он мог только с трудом удерживаться на коленях, и то с помощью Люциуса, который придерживал его сзади, не давая упасть от эротической слабости и дрожи. Не в силах держать глаза открытыми, он низко, чувственно стонал, откинув голову на плечо Малфою, закусывая поминутно губы, тяжело дыша, дёргаясь от любого прикосновения к себе. Таким Гарри его ещё никогда не видел — слабым, полностью погружённым, как в горячий мёд, в удовольствие, которое делало его лицо невероятно милым для мальчика.       Мучить Снейпа было бы слишком жестоко.       Ниточка слюны, смешанной с предъэякулятом потянулась от его губ, когда Гарри слегка отстранился, чтобы принять его в рот полностью. Слегка бархатистая кожа скользнула по языку, и Гарри принялся усердно сосать, стараясь повторить движения Люциуса. Вздохи и стоны сверху стали чаще. Мальчик слегка ускорился, глядя то на совсем небольшой кустик тёмных волос на лобке, желтоватую кожу живота и гладкие, напряжённые яички, то на лицо Снейпа.       Не он ли упрекал его за невнимательность, неумение различать тонкости? А теперь Гарри мог заметить каждую перемену на лице Северуса при слегка сдвинутом с уздечки языке, чуть большем усилии или, наоборот, ослаблении ласки.       Эта связь точно стала сильнее. Гарри чувствовал невероятное желание довести зельевара до пределами, но было оно слегка… хищным ли? Тёмным? Подавляющим, исходящим при этом от Того-Кто-Любил-Его? Гарри долго не мог о нём думать. Он не знал, как долго отсасывает Снейпу, который сжимал кулаки на чёрной ткани, постанывая теперь без перерывов, без вдохов. И когда с особенно громким всхлипом на язык мальчика потекли неровной струйкой солоновато-острые капли, Гарри всё же не удержался и прикусил головку, вырывая из губ Северуса плохо подавленный вскрик. И Гарри мог поклясться, что почувствовал, как обмякает его тело и поджимаются пальцы на ногах.       Это была его первая маленькая победа. А наградой стал поцелуй и движения плотных, тонких губ, собирающие остатки семени, текущей теперь в желудок мальчика. — Я очень тобой доволен, Гарри.       Путы спали с его тела, позволяя двигаться, как душе угодно. Гарри выдохнул, приподнимаясь на постели. Перед глазами всё слегка плыло. Только что ему сделал минет сам Люциус Малфой. А внутри, вопреки словам Волдеморта, разлилось чувство гордости. Превосходства.       Если теперь даже правая рука Тёмного Лорда — ключ к его удовольствию, Гарри крайне высоко поднялся за эти минуты. Сокрушительные оргазмы соединили всех четырёх воедино, а нерушимая связь, которая длилась уже четырнадцать лет, стала ещё крепче… — Теперь нужно обсудить это с остальным, — проговорил Тёмный Лорд и первым поднялся с дивана. — А мой сын? — Люциус одним движением руки слегка пригладил растрепавшиеся волосы, уже готовясь к новому собранию.       Снейп, всё ещё тяжело дыша, застегнул на себе мантию и проговорил слегка хрипло, убрав с простыни пятна спермы, смазки и масла: — Будет лучше, если сейчас кто-то побудет с Тео в «лазарете». Пойдёшь к нему? — спросил он у Гарри.       Нового друга Нотта-младшего даже не нужно было спрашивать. Поднявшись с постели, сопровождаемый десятками поцелуев, он направился в так называемый «лазарет» (до конца коридора, повернёшь налево, и поднимешься на этаж по лестнице), чувствуя при этом, что Волдеморт собирает своих верных слуг. Слегка потеплело в шраме, но чувство это не походило на боль. Даже зудом его было не назвать.       Комната, которую Снейп назвал «лазаретом», на самом деле, таковой не была. Убранство в ней было очень скудное, несмотря на пышность остального дома Малфоев, но совершенно не похожее на больничное крыло Хогвартса.        Гладкий белый потолок, на котором не было даже люстры и бледно-серые обои с едва заметными полосками. В комнате не было камина, но при этом она была теплее остального Малфой-Менора, в котором было отнюдь не жарко. Двустворчатое окно, в которое бились крупные капли дождя. Стул в углу. Тумбочка, лампа, распространяющая вокруг себя ореол рыжего света. И широкая для одного кровать, стоящая изголовьем к стене. Ни ковра, ни ширмы, ни часов, ни полки. Даже для импровизированной больничной палаты «лазарет» был слишком стерилен и пуст.       На кровати было двое мальчиков. Один — укрытый до груди белым лёгким одеялом, второй — сидящий на краю постели. Лампа светила только себе под нос, но лица их были плохо видны против света. — Гарри! — послышался негромкий зов лежащего. Это был Теодор, который постарался приподняться на подушке, но не сумел. — Ты как? — спросил Поттер мальчика, щурясь, чтобы лучше видеть.       На Теодоре не было макияжа. Кожа его даже в тусклых тёплых лучах казалась пергаментного цвета, без следа искусственного румянца. Под нижними веками можно увидеть давно залёгшие чёрные тени, а на виске — тёмную жилку. Заострившийся подбородок бросал тень на тонкую шейку, сухая кожа обтягивала заметные скулы. Сухие губы побледнели и шелушились. Но особенно выделялись на этом лице больного подростка глаза: большие, ввалившиеся. Будто только они одни и остались. — Так себе. После обеда мы с Северусом приняли кое-что, а потом… Потом у меня снова поднялась температура, и вот я здесь, — ответил Теодор бесцветно. — А почему ты не у себя в комнате? У тебя же есть комната здесь? — спросил Гарри с сомнением. — «Лазарет» ближе к вашей спальне. Ему не придётся бегать ко мне в другое крыло.       Драко эту комнату не любил. Отец рассказывал ему, что именно здесь он родился. И в тот час все белоснежные простыни были залиты кровью, потом и слизью, смяты, кое-где сдёрнуты. Представляя Нарциссу, лежащую в тяжёлом оцепенении от обезболивающих зелий (однажды Малфой-младший подслушал разговор родителей о её родах), окружённую женщинами и несколькими мужчинами, включая Люциуса, Снейпа и самого Волдеморта, Драко не мог бороться с ощущением дурноты. Здесь же спустя пять лет умерла его бабушка — перина брачного ложа стала для неё неудобной, и последние дни она провела здесь. А год назад тут же не стало и дедушки. И так из поколения в поколение, из века в век… И сейчас здесь лежал его лучший друг, такой истощённый, маленький — птичьи кости на снегу. Лежал и не мог подняться. — Что с тобой такое? — спросил у Теодора Драко. — Почему?       Тео только пожал плечами и слабо, виновато улыбнулся. — Мне кажется, я потихоньку умираю. — Не говори так, — Драко вцепился в его запястье и сжал так сильно, что на коже остались розовые следы. — Ты вылечишься обязательно.       Теодор только пожал плечами и повернулся набок, положив прижатую руку под бок. — Ты слишком оптимистичен. А мне кажется, что я проклят. — Кто бы захотел тебя проклясть? — Гарри сел на кровать и положил руку на плечо Тео. — На самом деле, врагов-таки у нас немало. А я удобная мишень, — Теодор мрачно усмехнулся и закрыл глаза, не в силах видеть яркий свет огонька, пляшущего в золотистом стекле. — Самый слабый, сын своего отца.       Он лежал какое-то время полностью неподвижно. Но потом он вдруг приподнялся и сказал с натянутой бодростью, явно не желая пугать или расстраивать двух других мальчиков: — Может, в города? Я начну — Мицар-Альхор. — Рим, — изменившим голосом произнёс Драко. — Манчестер, — сказал наконец Гарри, после секундного затишья, в которое ему показалось, что свет лампы стал нимбом вокруг кудрявой головы.

***

      Вдоль стен стояли тяжёлые рамы из простого некрашеного дерева, кое-где неровного. В некоторых из этих рам был холст, но что на нём изображено, увидеть было нельзя — картины стояли лицевой стороной к стене, выставляя напоказ только желтовато-серый материал, чёрную подпись и перекрестья реек, удерживающих ткань. Посреди комнаты, обращённый к окну, располагался мольберт, накрытый тканью, скрывающей новую работу. Возле него в воздухе висела палитра, две кисти и тёмная бутылочка, распространяющая едкий запах растворителя. Кроме картин, мольберта, старого, пыльного и покрытого жирными пятнами кресла, в комнате не было ничего, даже занавесок на высоких окнах.       Нарцисса выглядела не прежней леди, хозяйкой этого дома, дочерью «благороднейших и древнейших» — на ней была очевидно старая засаленная светло-серая мантия, которая, ко всему прочему, была покрыта пятнами красной, жёлтой, белой и тёмно-синей краски, которой так удушающе пахло в этой комнате. Её светлые, мягкие, тонкие и гладкие, как шёлк, волосы не были роскошно уложены на тонких плечах — собранные в тугой и маленький закрученный пучок, они открывали встревоженное, слегка удручённое лицо нервной женщины. В кулаке, который, несмотря на покрывавшие его пятна краски и чего-то жирного и липкого, сохранял чистоту и жемчужную белизну кожи, она сжимала палочку так, будто желала переломить ее пополам.       Напротив неё стоял тот, кого меньше всего можно было ожидать здесь увидеть. Мальсибер. На фоне Нарциссы он казался совершенно некрасивым. Ниже её, широкоплечий, похожий по стати на бульдога, встрёпанные густые волосы выглядели так, будто кто-то обсыпал некоторые пряди мукой. Карие глаза под низкими и густыми бровями смотрели насмешливо и слегка зло. Из-под приоткрытых тонких губ показывались зубы с заметной щелью между передними. Кожа его, покрытая десятками родинок, веснушек, пигментных пятен и шрамиков, несмотря на ровный желтоватый тон, казалась нечистой. Он тоже держал в руке палочку, но лениво, как карандаш. — …ты понимаешь, что это всё гадко, подло! — негромко, но напряжённо, слегка подрагивая голосом, говорила Нарцисса, то резко оборачиваясь к магу, то вставая к нему спиной. — Я не говорил о тебе ровным счётом ничего такого гадкого, как ты говоришь. Даже напротив, — произнёс он охрипшим от спирта голосом. — Напротив? — рот Нарциссы искривился в подобии болезненной усмешки. — Линкей. Я знаю всё, что ты говорил в «Ниневии» своим… знакомым. Знаю о том, что ты кричишь на каждом углу о том, что, мол, живёшь в нашем доме, Тёмный Лорд оказывает тебе невесть какие милости, что ты без всяких препятствий спишь со мной, выставляя это так, что выходит, будто Люциус — позорный рогоносец! — У тебя не меньшие рога, если ты уж решила поднять эту тему. — Послушай. Это имя не только моего мужа. Это, прежде всего, моё имя. И имя моего сына. Подумай об этом.       Мальсибер ненатурально рассмеялся, запрокинув тяжёлую голову и касаясь пальцами дрожащего горла, в которое, видимо, Нарцисса уже хотела вцепиться. — Об имени твоего сына нужно было заботиться раньше. Сейчас же немного поздно, ты не находишь, Цисси? — заговорил он сквозь смех. — Волк почти не отпускает его от себя, Макнейр готов зубами его вырывать, через четыре дня он идёт в театр с Торфинном. Мало того, что вы делите с ним одного любовника — Люциус спит с вами обоими. Ты же понимаешь, что если это откроется, то…       Мальсибер не успел договорить. Нарцисса вскинула палочку, сверкнула оранжевая вспышка, и Линкей схватился за щёку, которую обожгло заклинанием, как пощёчиной. Госпожа Малфой не убирала палочку, тяжело дыша от злости. Губы ее дрожали, на белых щеках загорелись два пятна. — Если ты ещё хоть раз позволишь себе это — я обо всём расскажу мужу. Нет, не только мужу, — её глаза сузились в гневе. — Узнают все, например, Яксли. Я даже Господину не побоюсь рассказать!       Имена тех, кто имел большую власть, чем он, подействовали на Мальсибера отрезвляюще. Лёгкий страх нахлынул только на секунду. Но он тут же отступил, давая место приливу явного, нешуточного разражения. В следующий миг мужчина кинулся на Нарциссу, повалил её на пол, от чего она слегка вскрикнула и попыталась ударить рукой в грудь Мальсиберу, который был сильнее её. — Чтобы мне баба угрожала? — прорычал он в угрожающей близости от её губ.       Нарцисса широко раскрыла глаза, которые от гнева стали почти белыми и замахнулась свободной рукой, из которой выпала палочка. Но пощёчину, которая пришлась бы по воспалённой коже, она дать не успела. Линкей перехватил её руку и прижал к своим губам, проходясь по каждой костяшке, размазывая краску. В этот момент они напоминали животных: раздражённая, нетерпеливая и уставшая кошка, которую пытается прижать к земле возбуждённый кот. — Или я не так хорош? Конечно. Конечно. Не ты же сидела в Азкабане, — произнёс он с саркастической горечью в голосе. — Лучше кто-то покрасивее. Пусть старше, но сохранился лучше меня.       Нарцисса не ответила. Она только приподняла голову и поцеловала шею Линкея в том месте, где на коже чернели руны тюремной татуировки. — А знаешь. Ну их! Я о тебе говорить не буду. Они того не стоят.       Их губы соприкоснулись. — Покажи свою «Венделину», — проговорил он, когда поцелуй распался. — Я закончила только фон. Мне нужна натурщица, чтобы написать саму Венделину. Молодая, оформившаяся, желательно, чтобы тело было ровное и гладкое. — Запомнил. Найдём.       Они снова поцеловались. Долго, сплетаясь языками, жадно захватывая их губами и отпуская, поглаживая друг друга по плечам, шеям и затылкам. И на этот раз рты их разъединились лишь когда под кожей зазудели, загорелись Метки. Их звал Повелитель. И оставаться вдвоём больше было нельзя.