Расколотые

      Гарри пришёл в себя, но глаза открыл не сразу. Он даже не понял, что вышел из глубокого, тяжёлого сна, который не принёс облегчения и не восстановил силы. Из-под век пробивался сероватый сумрак. Слышалось тикание часов, чей-то очень громкий храп, слабые стоны сквозь сон и странный звук, будто кто-то давился. Гарри проснулся окончательно.       Гора тел, лежащих в самых разных позах на оттоманках, кушетках, диванчиках, шкурах и на голом полу. Тяжёлый запах алкоголя, пота, спермы, мужского одеколона и рвоты. Липкое, грязное ощущение в подмышках и на лице. Выцветшие золото, серебро и бархат. Всё казалось грязным и обтрёпанным в сером свете мучительного утра. Поттер приподнялся на кушетке и вдруг подумал, что ему очень повезло — он спал относительно спокойно, его сон никто не тревожил. Саднили бёдра, плечи, шея и ягодицы. Не считая этого, чувствовал себя он хорошо.       Гарри вдруг услышал омерзительный звук, похожий одновременно на хрип и выливание на пол жидкости. Кого-то рвало. И этот кто-то не мог похвастаться отличным самочувствием. Поттер огляделся — у окна стоял на четвереньках и вытирал рот какой-то тряпкой тощий мужчина в одних приспущенных брюках, остаточно кашляя и дрожа всем телом. На полу растекалась отвратительная желтоватая лужа. Длинные волнистые волосы закрывали его лицо, но Гарри узнал в нём Рабастана. Гарри начало слегка мутить, но от постарался не смотреть больше на рвоту.       Рабастан поднял голову и понял, что Поттер смотрит на него. Во взгляде мальчика читалось усталость, слабость и отвращение. — Извини… — прошептал Лестрейндж, набрасывая на лужу тряпку, которой только что вытирал рот. В присутствии Избранного он будто желал выглядеть лучше, чем он есть, хотя сейчас и был жалок.       Гарри отвернулся с чувством, будто не должен был видеть всего этого. Вчерашний блеск и жар пропали, обнажая уродливую изнанку. Вместо грозной силы и цветущей похоти — грязная слабость и тошнотворные пороки. Жалкое зрелище, особенно для столь блистательного дома. Всё было не так. Не этого Гарри ждал и хотел. Он вдруг почувствовал себя обманутым, обесчещенным, осквернённым. Будто изнасиловали не его тело, а его душу.       Источником храпа, как оказалось, был Фенрир, прижимающей лапой к груди, будто куклу, маленькую, изломанную, беленькую фигурку. Это был Драко. Во сне он пытался свернуться в клубок, но не мог этого сделать физически — искусанные, истерзанные, измученные юные мускулы, видимо, болели. Хоть он и лежал на горячем оборотне, ему было холодно. Сердце Гарри остро уколола болезненная жалость. Тошнота нахлынула вновь — где-то рядом стало рвать кого-то ещё. Поттер огляделся — на сей раз это был маленький Нотт, свесившийся с кресла. Он мучительно кашлял, дрожал и надрывал горло, выблёвывая только желчь, смешанную с чем-то красным. Нотт-старший лежал на полу, и капли жидкости попадали ему на руку, но от этого он не просыпался, не слыша собственного сына. Как мертвец. — Господи… — услышал Гарри тихий всхип, за которым последовал давящийся звук и падение сгустка на пол. — Господи…       Нотт-старший не просыпался. Рабастан, шлепая босыми ногами по полу, шатаясь, подошёл к плачущему Теодору, наготу которого прикрывала тоненькая сорочка, не доходящая даже до бёдер. Алые капли падали из мальчишеского носа на пол. Мужчина обнял дрожащего Нотта-младшего и внимательно посмотрел на Гарри, который старался не смотреть ни на кровь, ни на рвоту. — Ты как? — спросил он хрипло у Поттера — Нормально, — ответил тот, но звук не вышел, застрял в связках и пропал.       Кровь текла по мужской руке, покрытой мелкими чёрными волосками. Гарри отвёл взгляд вниз, а потом устало прикрыл глаза. Под его кушеткой, на шкурах лежал голый Северус, безмятежно уткнувшись лицом в сгиб локтя и тихо посапывая. Он тоже был грязным. Весь в подсохших следах семени, смазки и виски — его облили и слизывали обжигающую влагу со впалого, слегка дряблого тела, которое сейчас выглядело ещё более землистым, чем обычно. И перед глазами Гарри неожиданно застыла другая картина, которая вчера бы распалила его, а теперь вызывала только желание отвернуться: Гойл-старший, зажавший сыну рот рукой и медленно выливающий ему прямо на покрасневший, напряжённый, дубинкообразный член расплавленный воск чёрной свечи. Грегори, закрыв глаза, только тяжело дышал через нос и даже не собирался кричать. А потом по чёрному потекло белое. И снова — ни одного вздоха.       Всё вокруг было грязным.       В мозгу Гарри промелькнула странная и тоскливая мысль — скоро все очнутся, выстроятся в очередь в душ, будто по команде, оденутся в кожаные куртки, на которых выстеганы переплетения узоров, похожих на удары кнута, изящные мантии, костюмы и чёрт знает что ещё, будут так же вежливенько беседовать друг с другом, резаться в карты и обжиматься по углам, будто не было ни блевоты, ни пьяного угара, ни горького похмелья, ни всего этогo позора, при одном только намёке на который хотелось повеситься.       Слёзы покатились по щекам Гарри, падая на его грудь. Он вдруг понял, что рядом нет мантии, какой-то простыни, даже полотенца, чтобы хоть как-то прикрыться. Он закрыл лицо руками и впутал пальцы в волосы, тихо и мучительно заскулив. — Врёшь. Зачем? — почти неприязненно спросил Рабастан. Нотт перестал всхлипывать и дрожать. После тошноты наступило естественное облегчение. — Я не знаю… — Поттер и сам не знал, почему ему хотелось плакать.       Полусонные стоны прекратились, но вместо них послышался шорох. Из-за лежащего, вытянувшись в струнку, Макнейра показалась тёмная лысина. Джагсон приподнялся и в упор посмотрел на Гарри. Поттер поджал под себя колени, стараясь прикрыться. — Потому что тебе больше нечего скрывать? Скрывать-скрывать… — Пожиратель странно повторил последнее слово, будто прислушиваясь к собственному голову, не осознавая себя в этом мире.       Макнейр поднял руку и смазанно ударил Джагсона по плечу, не открывая глаз и не меняясь в лице. Пожиратели смерти начали оживать — то тут, то там слышались кряхтение, стоны, сбивчивые жалобы и тихая ругань. Гарри не могло не обрадовать, что хотя бы больше никого не тошнило.       Ему и вправду больше нечего было скрывать. Прошлая ночь распотрошила его, как цыплёнка. В этом месте не могло быть ничего личного — ни жизни, которая была у всех на виду, ни отношений, в которых не могло быть ничего интимного и долгосрочного. Все спали со всеми, знали друг о друге самое сокровенное. Только мысли оставались тайными, но кто знает, нет ли здесь легилиментов кроме Снейпа и Волдеморта. Гарри осознал вдруг, что не видит его среди Пожирателей. Где же он? Когда он ушёл? Почему? Оставаться без него было не слишком приятно. — Кто-нибудь видел мой ботинок? — Крэбб-старший стоял, ссутулившись, в одном башмаке. Больше на нём не было ничего. — Может, ты хотя бы штаны сначала наденешь? — прохрипел Мальсибер, протягивая руку к ботинку, лежащему под диваном, на котором потягивался Долохов. — Ты его железом подбил? Почему он такой тяжёлый?       Из ботинка вдруг свесился длинный хвост. — А, вот почему.       Мальсибер осторожно выудил из обуви толстую, пушистую крысу, которая продолжала безмятежно спать, слегка посапывая. — Здрасте, — он слегка потряс крысу, но та и не думала просыпаться. — Понятно всё с тобой. Держи, дарю — Мальсибер протянул грызуна Теодору. Мальчик, смаргивая слёзы, осторожно взял крысу в руки, прижал её к своей груди и погладил кончиками пальцев. Зверёк был тёплым, успокаивающим, особенно умиротворяло его тихое сопение.       Мальсибер внимательно посмотрел на Нотта-младшего, отец которого и не думал просыпаться, и негромко спросил: — Ты что? — Плохо мне что-то… — прошептал Теодор, поджимая под себя колени. — У тебя что-то болит? — спросил вдруг Гарри, сам не зная почему, начиная беспокоиться. Он знал, что Нотт слишком хрупок. Такая бурная ночь с групповым сексом, спиртным и наркотиками не могла на него не повлиять. И удивительно, что на самом Поттере ничего из этого не отразилось. — Вроде нет, но знобит, — ответил Нотт, подставляя бледный лоб, покрытый испариной, под ладонь Рабастана.       Тот вдруг посерьёзнел и прижался губами к месту, где начинали расти светлые волосы. Теодор закрыл глаза и крепче прижал к себе крысу. — У тебя жар. Кого разбудить — отца или Северуса? — Я не знаю… — Ясно, тогда Северуса. Гарри, подними его, пожалуйста.       Гарри кивнул и послушно опустился на пол. Снейп так и не пошевелился. Гарри осторожно дотронулся до прохладной кожи желтоватого плеча, и тихо позвал: — Северус? Проснись. Проснись.       Тот свёл брови, обнажив зубы. Ему, очевидно, не нравилось такое резкое пробуждение. На лице Северуса мелькнуло привычное раздражение, которое было так знакомо Гарри. — Что случилось? — прохрипел он, фокусируя взгляд на лице мальчика, которому стало не по себе. Но тут же неприязненное выражение исчезло, сменились на слегка растерянный взгляд. — Нотту плохо, — проговорил Гарри, взяв в пальцы ладонь Северуса, но тут же отдёрнув руку. Она была такой же грязной, как живот и пах зельевара. Поттера вдруг стало мутить, ему показалось, что сейчас вырвет уже его. — Если тошнит, пусть сделает, как я говорил, — Снейп закрыл глаза и снова вытянулся на шкурах. — У него жар.       Северус поднялся моментально, такой скорости от него Гарри даже не ожидал. — Пойдём со мной, — Снейп, даже не попытавшись накинуть на себя что-то, протянул руку Теодору и повёл его прочь из комнаты.       Их медленно проводили взглядом. — Бедняга.       Это слово принадлежало Родольфусу, который устало откинулся на спину. Гарри почти заплакал. Из-за горы подушек на него смотрела встрёпанная, кудлатая голова Гиббона. — Теперь ты понимаешь? — спросил он у Поттера.       Да. Теперь он понимал. А Нотт-старший так и не проснулся.

***

— Знаешь, раньше я никогда не был в оранжерее. Только в теплицах мадам Стебль, но там были другие растения, эти такие необычные…             Было даже удивительно, что мальчик восхищается не магическими растениями, а самыми обыкновенными. Хотя таковыми их назвать было нельзя — в большой оранжерее поместья Малфоев цветы, деревья и травы тёплых краёв, о которых в холодной и туманной Англии можно было только мечтать. Гарри дотронулся рукой до глянцевитых листьев кротона, цветущего пушистыми шариками испещрённого алыми, карминовыми, жёлтыми и салатовыми пятнами. Сердце его забилось: он вдруг почувствовал себя маленьким зверьком в чаще дикого, первобытного леса. Рядом с этим невысоким кустом рос другой. Он источал свежий, нежный, тёплый аромат сотнями небольших лилово-белых цветочков, которые перемежались с маленькими оранжевыми плодами, похожими на мандарины. Гарри понюхал жёлтую сердцевинку. Это был один из самых приятных запахов, которые он когда-либо чувствовал.       В воздухе, опираясь только на какую-то коряжку и тонкую, почти незаметную нить, висело крупное растение, каких Гарри не видел раньше никогда. — Что это? — спросил он, с интересом разглядывая цветок, живущий даже без почвы. Так неестественно, но завораживающе. — Ванда. Королева орхидей.              Гарри осторожно дотронулся руками до серо-зелёных корней, напоминающих безволосые лапы чудовищного паука. Над ними в обе стороны симметрично расходились «фонтаном» зелёные длинные листья, тускло блестящие под тёплым светом. Из одного промежутка между ними выходил длинный стебель, который венчала гвоздь цветов, выглядящих, как гниющая бледная плоть, покрытая буровато-чёрными пятнами с алым отливом, нечто нежно-персиковое, похожее на бусины соска, венчало и будто держало на себе пять мясистых лепестков. Поттеру показалось, что текстура их подобна коже Волдеморта. Подумалось, что, если он вдруг поднимется на высоту двух метров, где отвратительной плотью распускались бутоны, можно будет ощутить запах сырости, холода и горечи.       Рядом с этим трупным цветком висел его брат-близнец, только лепестки его были голубовато-лилового цвета, похожими на небо в грозовые сумерки. Рядом — ещё один, но с тёмно-розовыми, почти красными цветами. Будто та разлагающаяся орхидея разбила себя на множество копий. Гарри от жара, духоты и одуряющих ароматов оранжереи стало казаться, что он спит. — Они не пахнут, — произнёс за его спиной самый страшный ночной кошмар. Впрочем, проводить с ним время было… Приятно. Отвлекало от тяжёлых мыслей.       Гарри даже не обернулся, только убрал руку от корней. Волдеморт знал, как важно для мальчишек его возраста полагаться на все свои пять чувств. Рассматривать издали, осторожно дотрагиваться, слушать шорох или хруст, обнюхивать и украдкой пробовать на вкус. Поттер всё это проделал с ним, будто с другим фантастическим растением — мясистые, жёсткие овалы блестящих листьев и белые с красной сердцевинкой созвездия, сочащиеся душистым нектаром. — Почему именно я? — вдруг спросил Гарри и повернулся к Волдеморту. Такой открытый, робкий, ставший похожим на ядовитый, шипастый цветок. — Почему Северус? — задал ответный вопрос Тёмный Лорд. — Почему Люциус? — продолжил он, не дав Гарри ответить. — Драко? Теодор? Яксли? — Северус очень сильный маг, — начал Гарри, осторожно дотрагиваясь до миниатюрных, пушистых цветков мирта, соседствующего с хойей, оплетающей пучками звёзд стекло оранжереи. — Тебе нужны такие люди. Ещё он профессор зельеварения, был твоим агентом, приближённым Дамблдора. Люциус… Ну, он богат, готов давать тебе деньги на любые нужды, ещё он тоже сильный, властный и… — Гарри замялся на секунду. — Привлекательный? — будто спросил он сам себя. — Драко и Теодор тоже ничего. А Яксли…       Гарри не нашёл, что ответить. Яксли выглядел неплохо, впрочем, как и большая часть Пожирателей Смерти. Откровенных уродов среди них не было. Хотя бы внешне. — Гарри, все мои люди прошли через мою постель, — произнёс Волдеморт таким будничным тоном, словно речь шла о том, что подавали на завтрак. — У каждого есть свои достоинства, из-за которых я их выбрал. — Я знаю, но всё-таки, почему я?       Центр оранжереи представлял собой бассейн неправильной формы, похожий на искривлённую восьмёрку. Кое-где листья тропических деревьев и стебли цветов нависали над прозрачной влагой, почти касаясь ее. Проход к бассейну скрывался среди ветвей и лепестков. У самой воды росли зонтики папируса, стрелы и пышный шёлк ирисов, чёрные и белые трубочки калл, а в самой воде, соседствуя со струйками фонтана, величаво распускали розовые бутоны лотосы, и в этой пышной смеси цветов разных климатов и времён года было что-то противоестественное, но притягивающее взгляд. Волдеморт опустился на мраморную скамью, стоящую под сенью пальмы с огромными листьями, жестом подзывая к себе Гарри. Тот прошёл мимо странного цветка, свисающего между широких ярких листьев — длинная трубка, заканчивающаяся на конце кожистым яйцеподобным бутоном винного цвета, некоторые лепестки которого приподнялись. От него терпко, но приятно пахло. Гарри вдруг стало ещё жарче. Но на камне было прохладнее. Гарри приспустил с плеч мантию, которая была ему велика. Менять её на что-то другое не хотелось — в ней было свободно и уютно.       Обнажилась белая, по-мальчишески приятная, в меру нежная кожа, покрытая блестящим налётом пота, горло с выпирающим адамовым яблоком, заметные ключицы, голубые венки. Волдеморту хотелось попробовать его на вкус, не опасаясь при этом порвать слишком тонкую, пергаментную шейку, как это один раз случилось с Теодором или Драко. — Потому что я люблю тебя, — выговорил он нежным, шипящим шёпотом.       Гарри с устало-горькой улыбкой покачал головой. — Ты любишь себя во мне, а это другое. Я же храню твою часть.       Волдеморт слегка покачал головой и придвинулся к Поттеру ближе. Даже сейчас его самый ценный трофей сопротивлялся и пытался спорить. Гарри почувствовал облегчение — руки Волдеморта были прохладными. Как и его колени. Сидеть на них было приятно. В голове блаженно звенело. Или это было только журчание фонтана в бассейне из чёрного камня, на поверхности которого то вспыхивали, то гасли синевато-зелёные искры? — Я люблю тебя.       Гарри прикрыл глаза, чувствуя, как по его нутру разливается парным молоком тёплое, тяжёлое чувство, парализующее движения и волю. Поттер прижался взмокшим лбом к тому месту, где мертвенно-бледная шея Волдеморта переходила в ключицы скелета. — Ты был прав. Это слаще, чем «Империус».       Гарри был для него идеален. Крэбб и Гойл, несмотря на свой юный возраст, были крайне нечувствительны, будто весь их низ был заморожен. Драко слишком неискушён, не готов к долгим, изощрённым, мучительным ласкам, предпочитающий методичные и более привычные вбивающиеся движения Фенрира или отца. Про Нотта и говорить не стоило — мальчик был настолько слаб, что не мог спокойно выдержать даже лёгких поглаживаний. Гарри был совершенен. Будто создан для удовлетворения всех потаённых желаний Волан-де-Морта и Северуса, которые напугали бы любого другого Пожирателя.       Поттеру захотелось раздеться. Волдеморт облизнул сухие губы, слегка отстраняясь, чтобы Гарри смог стянуть с себя мантию, оставаясь нагим. Ему было жарко. Слишком жарко. Однако прямо перед ним было его спасение — бассейн. Один из сегментов кольца, составляющего искривлённую восьмёрку, был отделён от остальной части невысоким бортиком из того же чёрного с синими искали камня. Снаружи к нему вели ступеньки. Гарри шёл к ним, слегка пошатываясь. В ушах звенело всё сильнее. Было удивительно, что Волдеморт будто не чувствует жары.       Мягко плеснула вода, обволакивая нежной прохладой тело мальчика. Запахло озером и лотосом. Гарри сел на дно, вода доставала ему до тёмных бисерин сосков, мгновенно затвердевших от прохлады. По телу поползли приятные мурашки. Поттер зачерпнул воды и плеснул себе на лицо. В воде он напоминал кувшинку. Прекрасную, лёгкую, эфемерную кувшинку, готовую растаять в чёрной глубине через миг.       По крыше оранжереи стучал холодный дождь. Но Гарри слушал только один голос, шепчущий ему на парселтанге: — Я же тебе говорил. Противиться бессмысленно, Гарри. — Я больше не хочу тебе сопротивляться, — прошептал Поттер на том же языке, слегка потягиваясь в воде.       Волдеморт подходил ближе, край его мантии, шурша, задевал зеленоватую гальку, которой были усыпаны дорожки. У самых ступеней он остановился, потянул за край одежды и сбросил её. Взгляд Гарри остался прикован к телу Тёмного Лорда, уже знакомому, но до сих пор вызывающему дрожь в сплетениях нервов. Стало жарко даже в воде. Воздух, пропитанный испарениями ядовитых трав, стоячей воды, наркотических цветов и кошмарных деревьев, вливался в лёгкие огненными волнами. Гарри вдруг осознал, отчего ему чудились везде фаллосы, напряжённая плоть и набухшие вены. Длинные голубые соцветия гиацинтов, отдающая мускусом кожа банана, очертания бёдер адениума… Неестественная природа вокруг цвела похотью.              Гарри поджал ноги, когда Волдеморт опустил в воду ступни, затем ноги целиком, а потом и вовсе погрузился в каменную чашу. В ней было достаточно просторно, чтобы комфортно сидеть вдвоём, но слишком тесно для того, чтобы вытянуть ноги. Ветви странного дерева закрывали видимое через стеклянный купол серое, мрачное небо — плотные, тяжёлые, блестящие, будто лакированные листья, как у фикуса, а между ними — огромные белоснежные цветы с невероятно сильным ароматом, от которого тяжелела голова. Она кружилась и от того, что Гарри был вынужден сидеть, почти соприкасаясь своим членом с фаллосом Волдеморта.       Гарри сглотнул и, стараясь отвести взгляд от низа живота, проговорил: — Может, стоит позвать Северуса?       Волдеморт слегка улыбнулся и положил руку на колено Гарри. — Не стоит. У него сейчас похожее занятие…       Северус Снейп присел на край стола, скрестив на груди руки и испытующе глядя на посетителей его кабинета, наполненного едкими запахами. Их было двое — похожие друг на друга мальчишки, знакомые до боли. Драко и Теодор. Оба переминались с ноги на ногу, глядя на бывшего учителя зельеварения по-щенячьи и нервно сжимая влажные от волнения пальцы. — Что-то срочное? — обратился он к двум смущённым мальчикам, глядя на них сверху вниз.       Отчего-то он всегда испытывал глубокое удовлетворение, глядя на то, как подростки терялись перед ним, так умилительно мялись и стеснялись, особенно эти двое, которых он знал чуть ли не с младенчества куда больше, чем учитель или друг. — Нет, просто мы хотели тебя попросить, — Драко прикрыл за собой дверь и подошёл к Северусу, глядя на него снизу вверх. — У тебя вроде бы оставалась та фиолетовая штучка… — почти прошептал Нотт, опуская глаза в пол. — Не помню, как она называется, на «М»… — «Мориар», ты говоришь о ней? — Северус слегка приподнял брови. — Интересно знать, зачем она вам?       Драко осторожно взял в руку ладонь Снейпа, лежащую на ней бледной жаркой кожей, легко погладил её и жарко зашептал: — Помнишь, когда мы праздновали победу нашего господина? Ты принёс её для Гиббона и Трэверса. Они занюхали почти весь пузырёк, но там осталось ещё чуть-чуть… — И вы, маленькие негодники, решили попробовать её без спроса? — Снейп вытянул руку из пальцев Малфоя и коснулся его мягких, гладких ягодиц, слегка похлопав, второй рукой привлекая к себе Нотта. — Нам понравилось, — промурлыкал Теодор.       Оба мальчика походили сейчас на развратных, наглых котов, выпрашивающих у хозяина что-то вкусное. Несмотря на то, что лишь этим утром Теодор был в жару, но после одной лишь меры одного из многочисленных бальзамов Снейпа температура спала. Драко просто был осунувшимся после такой трудной ночи. Отцы с трудом отпустили их от себя даже к любимому учителю. — Поттер на вас плохо влияет, — усмехнулся Снейп, поглаживая мальчиков, которые льнули к нему, потираясь бёдрами о его колени. — Ну хорошо.       Он знал, что сейчас получит почти безграничную власть над этими двумя порочными отпрысками вырождающихся фамилий, ищущих новых удовольствий. Впрочем, они были в таком возрасте, когда каждый мальчик находится в их поиске. Вопрос в том, как далеко он готов зайти… К тому же и Драко, и Теодор изголодались за время учёбы по всему, что наполняло их жизнь среди Пожирателей. Они не могли насытиться наслаждениями, по новой привыкая к ним. И влиял на них не только Гарри.       Рука Северуса скользнула во внутренний карман мантии, вытягивая из него небольшую стеклянную колбу, заполненную почти чёрной пылью. Мальчики мгновенно припали к плечам Снейпа, их глаза жадно разгорелись при виде вожделенного яда. Снейп вытянул пробку из колбы и погрузил в неё палец, на котором остался порошок, кажущийся слегка влажным. Драко приоткрыл рот, взяв в него скользнувший по языку палец и стал мягко облизывать, посасывая и жмурясь. Снейп почувствовал, как желание приливает к низу его живота. Вытянул палец изо рта Драко, он повторил то же самое с Теодором, который нарочито пошло обегал маленьким язычком подушечку, покрытую «Мориар».       Северус вдруг ощутил лёгкое, почти незаметно покалывание в пальце. На нём краснел почти свежий порез — поранился сегодня утром, когда шинковал корень имбиря. Ранка не затянулась до конца. Что-то горячее залило Снейпа от кончиков пальцев ног до ушей. Он понял — его изобретение попало ему в кровь, ему не избежать того же, что он хотел увидеть и в мальчиках, которые стали судорожно цепляться за края его мантии, их бледные щёки слегка раскраснелись, а полуприкрытые глаза заблестели. — Я хочу лечь… — едва проговорил Нотт, почувствовав тут же, как руки Северуса тащат его на кожаный диван, стоящий в углу кабинета.       Стоны заполнили комнату. Сдерживаться было невозможно. Северус не раз проверял изобретение на себе — удовольствие, которое доставляла эта пыль, можно было сравнить только с оргазмом. Это и был оргазм. Маленькая смерть на протяжении пары часов. Разрумянившийся Драко прижимался губами к шее своего бывшего учителя, сладко постанывая. Рядом нежно всхлипывал Нотт, извиваясь под рукой Северуса, который тяжело, гортанно вздыхал, поглаживая мальчиков. Это был настоящий акт любви, только без предшествующего возбуждения, без начала и конца. — А Люциуса? — То же самое.       У четы Малфоев не было совместной спальни. Несмотря на это они редко проводили ночи в одиночестве. Старая, намертво закреплённая временем привычка Пожирателей смерти — спать безопаснее как минимум вдвоём. Если придут за одним, второй, может быть, успеет проснуться. И чувства друг к другу. Пусть сейчас и не ночь, лежать в одной кровати Люциусу и Нарциссе это не мешало.       Её белый бок с виднеющимися рёбрами казался сероватым в пасмурном свете, который проходил через высокие окна. Люциус не раз видел эту картину — прикрывая бёдра и лобок голубоватым одеялом, Нарцисса прижималась к его руке маленькой, тёплой грудью с напряжёнными сосками, упираясь слегка взмокшим лбом в его плечо. Их волосы слегка перепутались, и нельзя было понять, где начинаются пряди мужа, а где — жены. — Дорогой? — М? — тихо отозвался Люциус, обнимая Нарциссу. — Знаешь, я нашла у Драко пузырёк с тем чёрным порошком. — Да? — он не открыл глаз, только слегка потянулся. — Цисси, он уже взрослый, сильный мальчик. Тем более, что мы всегда рядом, Северус тоже. — Он погубит нашего сына.       Оба знали, кого имеют ввиду. И речь шла не о наркотике. Нарцисса крепче прижалась к мужу и зашептала: — Сколько нас было? Тогда, четырнадцать лет назад?       Люциус вздохнул и пошевелил пальцами, стараясь не тревожить жену, которая прижалась к нему так же, как и в самый первый раз, за несколько месяцев до их свадьбы. — Все, кто есть сейчас, только не было ещё Гиббона, были старшие Лестрейндж… — Я спрашиваю, сколько было нас, а не вас.       Люциус сжал зубы. Не к добру Нарцисса спросила сейчас об ушедших. О них в Малфой-Меноре, как и у Ноттов, Лестрейнджей, да и в любом доме слуг Тёмного Лорда не говорили. Не принято было их вспоминать.       У любого человеческого общества есть своё кладбище. Даже у Пожирателей смерти. Побеждающих смерть, но всё-таки умирающих. Все знали, что нельзя позволять напоминаниям о мёртвых оплетать живых, как кладбищенским плющом, и душить, душить, душить… Однако почти в каждом доме жил невидимый покойник, странным образом искажая существование живых. Признавать существование этого кладбища было нельзя. А отрицать его не было сил. Мертвецы всегда были рядом — ни отогнать, ни воскресить. Их было слишком много. — Пять. Ты, Белатрисса, Алекто, Жасмина и Геката.       Порой Люциусу казалось, что его и Нарциссы постели помнят двух последних женщин. Иначе как можно было объяснить те кошмары, где фигурировала Жасмина Д' Юрсе? В безумной шляпке, украшенной перьями фвупера и жуткими цветами, в полупрозрачной кофточке оттенка огня и неправдоподобно длинной юбке с кринолином, словом, в своей привычной одежде, эта пылающая брюнетка с телом пантеры бросалась на него, щебетала что-то на непонятном языке, а потом вдруг превращалась в разлагающийся труп. Острые груди становились гниющими чёрными рёбрами, а лицо с красными губами, римским носом и огромными глазами становилось изъеденным могильными червями черепом. Нарциссе же являлась во снах Геката — маленькая, тонкая, худая до прозрачности женщина, такая, какой госпожа Малфой видела её последний раз. Длинное белое платье, прихваченное под холодной грудью тонким поясом и мягкие, пушистые волосы, подстриженные чуть ниже мочек ушей, вышивание в бледных ручках делали её похожей на призрак совсем юной девушки. Она не была настолько пугающей, как Жасмина, но каждый раз, видя давно умершую подругу во сне, Нарцисса просыпалась в холодном поту и дрожала, как в лихорадке. В голове её в эти минуты звучала одна и та же фраза: «Я люблю тебя и живую, и мёртвую».       Шагая в будущее из настоящего непременно тащишь за собой гниющий шлейф прошлого из трупов. Они об этом знали. — Мне кажется… Это как-то неправильно, — разорвал повисшую тишину голос Нарциссы, которая уткнулась лицом в Люциуса. — Я знаю, что у них не было выхода, их бы арестовали рано или поздно, но… — Цисси. — …Но мне их так жаль, понимаешь? Всех жаль, и Жасмину, и Марцелла, и Гекату… — Цисси. Пойми, в условиях войны (а тогда была настоящая война) дезертировать, бросить своего единственного сына — это… — Трусость. Низость. Подлость, — Нарцисса говорила всё звонче и звонче, подняв голову от тёплой кожи мужа. — Ты всегда говоришь как воин, Люциус, — с лёгким упрёком сказала она, и на глазах её блеснули слёзы. — Я не воин, Цисси, потому что нет никакой войны. Цисси, всё хорошо, всё давно позади — Юджин на хорошем месте, ни в чём не нуждается, Яксли, да и мы тоже, дали все дали ему, что могли. А Тео даже не заметил того, что у него есть только отец. — Геката не сбежала от трудностей. — Это был несчастный случай, милая. Это ужасно, но так бывает.       Люциус положил жену на грудь, обнял двумя руками, нежно покачивая сжавшуюся в комок Нарциссу. Под холодной оболочкой её мраморного тела скрывалась податливая мягкость. Он лгал. Война продолжалась и сейчас. — И помни — выживает сильнейший. Мы выжили. Значит, мы… — Разве не был сильнее меня Розье? Уилкис? Милый, знаешь… Мне просто страшно. Что-то меняется. Я чувствую себя как в тот год. Помнишь, когда мне было так плохо, а мы ждали Драко, схватили Мальсиберов, покончили с собой Марцелл и Жасмина, а Юджин остался, и я поняла, что не смогу воспитать ещё ребёнка, если не могу выносить одного и… — Чш-ш-ш-ш… Тише, родная, тише, — зашептал Люциус, прижимая Нарциссу к себе крепче, ложась на бок и обнимая жену всем телом, стараясь укрыть от всего мира. — Так грустить после того, как нам было хорошо, вообще-то, моё дело, как мужчины.       Нарцисса нежно улыбнулась и уткнулась лицом в грудь мужу, тут же, впрочем, помрачнев. — Пожалуйста, не говори ему о том, что я сомневаюсь, — заговорила она глухо. — Я всегда была ему верной. Не хочу, чтобы он разочаровался во мне. — Он узнает и без нас.       Нарцисса затихла. Было слышно только отчаянный стук её сердца. Замер и Люциус, прислушиваясь к этому знакомому, но пугающему звуку. Спальню окутывало молчание.