Расколотые

      Это пробуждение было для Гарри одним из самых необычных в жизни. Мягкие простыни обвивали его, такого расслабленного, неспособного открыть глаза. Но даже так мальчик чувствовал на себе мягкие прикосновения нескольких рук, даже заброшенную ногу.       На постели их было четверо.       Голова мальчика покоилась на груди Волдеморта, лежать на которой было вовсе не жёстко. Снейп уткнулся лицом в бок Гарри, негромко посапывая. А Люциус прижался к нему со спины, именно он был тем, кто удобно устроил ногу на бедре Гарри. Это было удивительно приятно — лежать в самом центре человеческого тепла, наслаждаться объятьями и ловить ритм сердцебиений и дыханий. Люциус, видимо, ощутив едва заметное шевеление проснувшегося Гарри, оставил мягкий поцелуй между его лопаток, щекотнув спину волосами. — С добрым утром, мой мальчик, — прошептал Волдеморт и коснулся согревшейся рукой открытого плеча.       Ночь впервые за долгое время дала ему истинное облегчение. А при виде полуслепого без очков, тёплого, слегка мокрого от глубокого сна Гарри Поттера рядом, да ещё и двух самых преданных и верных, искренне любящих его мужчин, Тёмный Лорд почувствовал, как его сердце будто сжало в чьих-то маленьких ладонях. — Доброе утро.       Подниматься не хотелось. Гарри не привык к тому, чтобы долго валяться в постели: постоянно нужно было идти то в Большой Зал на завтрак, то на тренировку по квиддичу, то на уроки. Да и крепко, спокойно поспать с комфортом в комнате с четырьмя другими мальчиками было очень сложно. Только теперь получалось оценить уют и тепло утра после ночной оргии.       Снейп почему-то прикусил во сне край одеяла и стал его посасывать, ущипнув Гарри. Мальчик дёрнулся и пискнул, и Волдеморту показалось, будто он желает освободиться. Объятья сомкнулись, превратились в стальные цепи, и чем сильнее они давили, тем спокойнее становилось мальчику.       Может быть, он был ещё одурманен «Звёздным снегом»? Иначе нельзя было объяснить такую сговорчивость и покладистость дерзко, упрямого Гарри Поттера.       Люциус громко вздохнул и что-то мурлыкнул в полудрёме, поворачиваясь на спину, шумно засопев. От него шло больше всего тепла, и Гарри даже стало немного жарко от его близости. — Тебе понравилась эта ночь?       Гарри кивнул, не видя даже лица Волдеморта, скелетообразность которого (но этого Гарри заметить не смог) отчего-то чуть уменьшилась. Очки он, конечно, же, потерял. — Я не думал даже, что здесь всё может быть так… — Волнующе? Приятно? — Да, но у меня почти нет слов для того, чтобы это выразить по-настоящему. — Что для тебя настоящее?       Гарри приоткрыл рот и облизнул губы, слегка сухие от выпитого и съеденного вчера. Жажда и голод были слегка ощутимы. Мысли были удивительно чёткие и ясные, при этом они приходили в голову естественно, так просто… — Настоящее — это… Как будто наступило утро. Или надеть очки. Или сфокусировать зрение. Это как чувствовать каждую мышцу в своём теле. Как… это утро.       Пальцы забрались в волосы мальчика и стали осторожно их перебирать, наматывать и тут же, с малейшим натяжением, отпускать. — А ты прозреваешь, мой мальчик, — довольно произнёс Волдеморт.       Гарри опустился чуть ниже, стараясь не слишком тревожить Северуса, укрылся одеялом с головой и, всё же стряхнув с себя Люциуса, перевернулся на живот и распростёрся на гладком, ровном животе Волдеморта. И тут же в желудке слегка заурчало. — Можешь позавтракать в столовой. Все понемногу просыпаются, так что ты будешь не один, — ласково приподнял мальчика Волдеморт. — А я отдохну ещё несколько минут. Дверь в ванную — соседняя.       Когда штурмовали Хогвартс, к личным вещам Гарри оказались крайне внимательными. О Пожирателях Гарри теперь точно думал в разы лучше. В хрустальном стакане стояли одинокая зубная щётка и тюбик пасты. А ещё полотенце. И мыло. Картина была по-своему жалковатая, но Гарри немного порадовало то, что не пришлось будить Люциуса или искать непонятно где все принадлежности. Странно, как же быстро хотелось проявлять заботу об этом внешне неласковом, холодном мужчине, прямо-таки под стать Снейпу.       Столовая, в которой Гарри уже был, нашлась быстро. Да, это точно был не Хогвартс, по размерам уж точно. — Доброе утро! — послышалось из-за стола, как только Гарри вошёл в комнату. — Ну что, как ты после вчерашнего? Бодрячком? Похмелья не было? — спросила Алекто у Гарри, повернувшись к нему настолько, насколько позволял стул. — Всё в порядке, а… ты?       Обращаться так запросто к Пожирателям, многие из которых были старше его в три-четыре раза, было очень непривычно. Но общей просьбе Гарри приходилось уступать. Раз уж его считают за равного себе… — Я-то?.. Ой, уморили меня вчера, а? — она несильно, шутливо пихнула брата локтем в бок, засмеявшись вместе с ним. — Но я прямо с утра уже на ногах, на кухне.       Сев за стол, Гарри окинул взглядом всё, что на нём стояло и попытался подумать, чего бы ему хотелось особенно. Но придумать он так и не смог — попробовал бы он всё и сразу. Пикули и фасоль в томатном соусе, глазунья и яйца вкрутую, овсяная каша, лосось слабой соли, разномастная выпечка, копчёное мясо, золотистый хашбраун, чёрный пудинг… Выбор был действительно огромным, даже богаче, чем в Хогвартсе. Гарри даже не сразу смог поверить, что может есть сколько угодно — всё это теперь принадлежало и ему. Купание в малфоевской непозволительной роскоши для него началось именно с еды, которой роль здесь явно отводилась немаленькая. Каждый приём пищи напоминал пир — роскошный, длительный и невероятно обильный. Но сейчас едой наслаждались только несколько человек. Соседями Гарри, сидящего посередине стола, были Кэрроу. Амикус сосредоточенно поглощал овсянку с большой лужицей растопленного масла, Алекто же, краснощёкая, со слегка растрёпанными русыми волосами, собранными в неряшливый пучок, только что из кухни, пила один стакан воды за другим. Чуть поодаль шумно хлебал чай из крохотной по сравнению с его ладонями фарфоровой чашечки огромный, светловолосый Пожиратель смерти, которого звали Роули. Эйвери, сидящий напротив Гарри, заедал чёрный кофе апельсином. На углу стола сидели Рабастан Лестрейндж и Теодор Нотт с отцом.       Теперь Поттер (впервые за последнее время) мог спокойно рассмотреть своего сверстника вблизи. Гарри сам был невысок и достаточно худ, но Теодор по сравнению с ним был и вовсе крошкой. Гарри знал, что бледно-кобальтовая мантия, по-видимому, ношенная его отцом, скрывает костлявое, истощённое тельце, запястья были тонким и почти прозрачными, ноги в изящных маленьких туфельках на небольших каблуках, напоминающих обувь Галантного Века, не доставали до пола и висели в воздухе безжизненно, как у фарфоровой куклы. Словом, выглядел Теодор так, будто был чем-то тяжело болен. Он казался странно тяжёлым, несмотря на своё худенькое, почти белое лицо. Под его серо-зелёными глазами чернели мешки. И подводка. Он был накрашен, причём весьма умело, почти по-женски. Чёрная подводка, тушь на длинных ресницах, румяна на бледных щеках и помада нежного оттенка, которая слегка выделяла губы, края которых, непрокрашенные, отливали синевой. Всё это делало его ещё больше похожим на куклу. Некоторые мужчины здесь тоже наносили макияж, как, например Роули, у которого подводка размазалась по векам. Впрочем, никто не делал это так обильно, как Нотт — пользовались здесь, в основном, карандашами для глаз.       Заняты при этом мужчина и мальчик были вовсе не едой, а странной игрой, которая не была похожа ни на плюй-камни, ни на что-либо другое, даже из мира маглов. На небольшом круглом поле, сделанном из бледного дерева, был выстроен шариками квадрат, на котором располагался ещё один, незаконченный, создавая подобие пирамиды. Шарики же эти, прозрачно-серые, слегка опалесцирующие, как бы студенистые, и густо-аспидные, с электрически-голубыми всполохами, были сделаны, как понял Гарри, из самоцветов. Светлые принадлежали Теодору, тёмные — Рабастану. Медленно, будто во сне, каждый ставил свой шарик в растущую пирамиду, не отрывая глаз от переливов камня. — Шин и син, — произнёс Теодор, ставя свой шарик на место.       Рабастан неспешно сделал ход. И только спустя два круга он вдруг сказал: — Точка.       Теодор взглянул на него, подняв трепещущие ресницы. — Шибболет? — произнёс он с сомнением. — Доказывает.       Рабастан был похож на брата. Он, видимо, был младшим, но только на пару лет. Тёмные волосы его, густые, чуть волнистые, как у Родольфуса, до плеч длиной, с ровным, свежим срезом, начинали местами серебриться у корней. Лоб с ярко выраженным вдовьим мысом прорезала одна глубокая морщина, а в остальном кожа на его худом, но не узком лице была ровной и белой. Глаза его были как у брата — ореховые, близко посаженные, затянутые странной поволокой, будто за зрачками у него была какая-то мутная белёсая плёнка. Он прикусил тонкую мягкую губу так, что она почти потеряла и без того слабый цвет, и поставил шарик, начав предпоследний ряд пирамиды. — Дело в клинописи.       Теодор сосредоточенно и заинтересованно взглянул на отца, сидящего рядом. Тот отпил из фарфоровой чашки подобие кофе с огромным количеством молочной пены и щепоткой корицы, поднял седые брови, опустив тяжёлые веки, и сказал рассудительным тоном: — Это ошибка мастера.       Теодор тут же слабо улыбнулся, поворачиваясь обратно к Рабастану. — Сочтёмся на этом.       Тот слегка прищурился и поставил свой шарик в предпоследний ряд, будто боясь обжечься, двигая пальцами осторожно и плавно. — Замкнём.       Улыбка Теодора стала шире, из-под пухлых губ показались небольшие белые зубки. Покатав между пальцами халцедон, он скромно поставил его на вершину пирамидки. — Dixi, — мило смущаясь, проговорил он, убирая руки со стола.       Рабастан несколько раз медленно моргнул, рассматривая пирамидку, потом взял в пальцы последний шарик и слегка подбросил его на ладони, глядя на тусклые переливы света внутри камня. — Георг, я не поддавался, — удивился он. — Приятно слышать. Умничка, хвалю тебя! — Нотт-старший расплылся в улыбке и обхватил плечи сына, закрепляя свои слова поцелуем в его шею сзади.       Теодор тихо хихикнул от ощущения щекотки, довольно поёрзал на стуле, взял со стола пиалу, заполненную пенистой зелёной жидкостью, но тут его руки ощутимо затряслись, и он был вынужден поставить её обратно. На лице его появилось выражение неудовлетворённости. Он снова попробовал это сделать, но руки вновь ему изменили. Рабастан недоумённо сдвинул брови и с немым вопросом посмотрел на Георга. — У нас слабые ручки, — смущённо произнёс Нотт-старший и накрыл ладонью плечо сына. — Почему? — Ну у меня… — Теодор вздохнул. — Анемия, аритмия, неврастения, диссомния, гастрит, гипотонус, сколиоз, общее истощение, пониженное кровяное давление, а ещё что-то с печенью, почками, сосудами и нервами. — У тебя, малыш Тео, что-то здоровое вообще есть? — спросил услышавший эту фразу Эйвери, приманивший к себе гроздь белого винограда. — Глаза и уши, — беспечно ответил ему Теодор.       Эйвери рассмеялся и пожал руку мальчику. — Один-один. А это что? — он кивнул на пиалу. — Выжимка из бундимуна? Порошок шпанской мушки? — Это порошковый зелёный чай из верхних листьев. С плантаций Сидзуоки, между прочим.       Гарри вдруг понял, что малыш Тео точно бы дал фору Гермионе. Пусть запас знаний был у них примерно одинаков — Нотт-младший явно был острее на язык и умом своим распоряжался играючи, не прикладывая никаких усилий к тому, чтобы «выдать» интересную фразу, и не придавая значения ни источнику информации, ни её анализу. Всё слетало с его губ так же просто, как и очаровательная бессмыслица, придавая мальчику обаяния. — Что они делали? — спросил Гарри у Алекто, положив себе на тарелку пару тостов, копчёное мясо и сушёный инжир. — Беседовали, — ответила она с уверенностью. — Про игру даже не спрашивай, я сама не понимаю, что это вообще такое. Почему не ешь? — спросила вдруг она и обеспокоенно придвинула тарелку с пышными, румяными оладьями к Нотту.       Тео поднял на неё большие усталые глаза, под которыми залегли тёмные тени и проговорил негромко: — Не могу. Я съел кусочек, но больше в меня не влезло. — Мне это совсем не нравится, — его отец развернул к себе сына и взял впалые щёки в ладони. — Если ты не будешь хорошо кушать — заболеешь. Посмотри, я ем — и немного даже помолодел. — Папочка, но это же был ритуал, — Теодор слегка нахмурился и прижал холодные руки к груди отца. — А, ты тоже хочешь мяса? Скоро обязательно попробуешь еще кусочек.       Они поцеловались, но совсем не так, как отец целует сына-подростка. Губы крепко и сильно прижались к приоткрытому рту, и на секунду постарались втянуть его в себя. Гарри при виде этой сцены почувствовал, как по ступням пробежались острые искры. С трудом проглотив свой тост, он перевёл взгляд на Роули. Пожиратель с крайне сосредоточенным видом накладывал на большую тарелку дольки зелёного яблока, яичницу, присыпанную хлопьями красного перца, круассаны с тончайшим завитком сливочного масла, немного джема из ежевики и странное дрожащее желе молочно-белого цвета. — Куда? — спросил его Эйвери с набитым ртом. — Драко завтрак в постель требует, — ответил ему Роули и с таким же серьёзным видом, будто изготовляя Напиток Живой Смерти, налил в хрустальный бокал ананасовый сок.       Амикус фыркнул и поднял на мага небольшие, подзаплывшие жиром глаза. — Слушай, Торфинн, а он не охренел? — Охренел, конечно, но в этом вся соль, — Роули продолжил наполнять тарелку. — Он ещё и Люциуса зовёт к себе с утра пораньше.       Пожиратель вдруг сел и глухо засмеялся, отложив палочку на стол и закрыв мужественное, грубо-красивое лицо руками. Когда он убрал ладони, голубые, ясные, светлые глаза его слегка блестели и были сужены в смехе. — Я что-то подумал — вот я приду к нему, а там Уолден будет лежать, — сказал он, подрагивая плечами. — Я даже на все сто уверен, что он там будет. Поперёк кровати, обязательно голый, и топор где-то в углу. — Зато ты сможешь представлять эту картину бессонными ночами, погружаясь в эротические грёзы. А еще Фенрира туда же впридачу, и Люциуса, — мечтательно протянул Эйвери, облокачиваясь на руку, уже представляя в голове эту соблазнительную картину. — Вот и полный набор. — С ума сошёл? — Роули за секунду посерьёзнел. — Макнейр на одной кровати с Фенриром лежать не будет в жизни. — Почему? — подключился Рабастан, поворачиваясь к Торфинну. — Потому что для него всё, что хоть чуть-чуть не человек и крупнее пушишки — опасность! Я пару раз с ним ночевал, а тогда полнолуние было, погода гадская, Фенрир остался в хате. Ложимся, а он стал (внимание!) дверь баррикадировать — на щеколду, креслом завалил без магии, на ручку двери стакан повесил и вдобавок чар пять наложил, — Роули растопырил пятерню и взмахнул ею. — Я думаю: «Ме-е-е-ерлинова борода, и Уолден ебанулся», спрашиваю, что, мол делаешь? «Дверь закрываю», — отвечает он. «Нахуя?». «Фенрир рядом». И не хочет слушать, когда я говорю, что Драко его даже за уши тягает, что уже на двери защита нехилая такая. «Почему», — говорю, — «я не удивлён, что ты, сука, ликвидатор?». А когда мы с ним к гигантам ходили, то же самое: камнями закладывал проход, куча чар, плащ из демимаски на обоих, огонь не тушили.       К концу речи Роули смеялся во весь голос даже Гарри, представив себе Макнейра, который тащит на себе кресло к двери. Он даже не успел понять, что это был первый раз, когда он от всей души, легко и счастливо засмеялся в Малфой-Меноре, будучи окружённым Пожирателями.       На душе вдруг стало легче, чем было. Ничего не тянуло противно, только внутри вновь стало удивительно легко, но не от Непростительного заклинания, только что случившегося оргазма или долго сна, а от простого смеха, вызванного простым, даже грубоватым рассказом Роули. Хохотал и Теодор, слегка захлёбываясь воздухом, Алекто тихо повизгивала в ещё не снятый кухонный передник. От смеха у Гарри разыгрался аппетит, и мальчик вновь принялся за тосты, полностью очищая тарелку. — Ну что, пойдёшь за почтой? — спросил Эйвери у Амикуса, который допил свой чёрный чай.       Амикус кивнул, со скрипом отодвигая стул, а затем его слегка дряблое лицо исказилось лёгкой гримасой отвращения: — Ты чё, все время его в кармане таскал?       Сказано это было Теодору, который наконец-то осилил пиалу и теперь держал в руках… Крысу. Для Гарри нетрудно было догадаться, что крысой этой был Питер. Он мирно спал, глубоко посапывая, толстый, жирный, напоминающий меховую варежку. Тонкие пальцы мальчика осторожно разминали его бока, массировали светлый живот и розовые лапки, которыми Питер слегка подёргивал от щекотки, не просыпаясь при этом. — Фу, бля.       Теодор укоризненно посмотрел на Амикуса и проговорил: — Между прочим, крыса — одно из умнейших животных. — Но точно не Питер! — Это пока что единственное, на что он пригоден. Тем более, у него такие розовые лапки. У кого такой носик? А животик? Почесать тебе животик, да? Кто тут хорошая крыса? Скажи: «Я хорошая крыса».       Нотт-старший глубоко вздохнул и протянул руку к Питеру, забирая его из рук сына. Посмотрел на закрытые глаза-бусинки и длинный хвост, покрытый лёгкой щетинкой. С таким же вздохом он вернул крысу Теодору и проговорил на выдохе что-то похожее на «Жалкое создание». — Слушай, Гарри, что тебе сутками сидеть в четырёх стенах? — предложил ему Амикус. — Пойдём в совятник, может, там и тебе пришло что-то.       Гарри точно был не против прогулки. Он уже и забыл, когда последний раз просто так бродил на свежем воздухе, зная, что свободного времени хоть отбавляй, а впереди — то же самое.       Изо дня в день. Из ночи в ночь. — Да, только я спрошу… Пять минут.       В спальне уже не слышалось сонного дыхания, но с постели никто не поднялся. Волдеморта с двух сторон обнимали Люциус и Северус, которые разнеженно улыбались и только прижимались ближе с тихими вздохами. — А можно мне?.. — Можно, — даже не дав Гарри закончить вопрос, ответил Волдеморт, внимательно, но не угрожающе глядя ему в глаза. — А где зимние мантии?       Волдеморт, осторожно отстраняя двух мужчин, поднялся с постели и подошёл к платяному шкафу. Прикрыв глаза от неясного волнения, Гарри почувствовала, как по его телу прошлась горячая, приятная волна, завершившаяся мурашками. Руки Волдеморта мягко опустили на его плечи бархатную чёрную мантию, отороченную мехом горностая. От неё пахло Люциусом — его выхоленным, сильным, много наслаждавшимся телом, лёгким одеколоном с нотками можжевельника и (совсем чуть-чуть) тёплой кожей. Но запах этот был слабым, почти незаметным, как бы выветрившимся. — Раньше я часто её носил, — с тёплой, удивительно преображающей его надменное и холодное лицо улыбкой произнёс Люциус. — Сейчас я для неё немного располнел. Подождёшь, пока всё устоится и мы сможем заказать такую же у портного?       Гарри взглянул ему в глаза и заметил краем глаза, как Снейп спускается к его белому, мягкому, небольшому, но отнюдь не впалому животу с едва заметными следами розовеющих укусов и царапинок. Поцелуи так и посыпались на кожу, щекоча, дразня. — Знаешь, я согласен носить твои вещи хоть всю жизнь, — искренне ответил ему Гарри, подаваясь навстречу рукам, застёгивающим на нём пуговицы из белого перламутра.       Люциус положил руки на плечи мальчика и вдруг прильнул к нему мягкими, слегка сухими после сна губами, вовлекая в неожиданный, сладкий поцелуй. Его упругий, широкий язык нежно скользил по языку Гарри, гладил зубы, а ладони поглаживали слегка подрагивающую от удовольствия спину. Позади послышался довольный смех Волдеморта.       Целоваться с одним из своих злейших врагов на глазах у худшего ночного кошмара? Не он ли говорил, что конец у Гарри будет жалким, а что же теперь?       Теперь была новая жизнь, и жалкой её точно назвать было нельзя. Гарри порой бросало то в жар, то в холод; спокойствие перемежалось с тревогой и напряжением. Из тепла спальни — в холод под пасмурным небом, между рядов кладбищенских тисов. Гарри не мог перестать думать о том, почему Малфои уже много лет засадили всё своё поместье тисами — издали похожими на пушистые туи или ели, но на самом деле, таящими в каждой иголочке смерть.       Амикус и Гарри шли по гравийной аллее к виднеющемуся за голыми деревьями высокому совятнику, построенному из рыжеватых сосновых досок. Чуть подальше от него стояло похожее сооружение, только окружённое своеобразным куполом, который светился нежно-голубым. Внутри этого «пузыря» важно разгуливали большие белые и сине-зелёные павлины, периодически мяукая громко и пронзительно. Их перья слегка переливались в тусклом свете сырого, холодного дня.       Птицы юга в таком климате. Гарри подумал: «Почему-то погода стала намного хуже — здесь нет снега, только этот противный дождь и туман».       Идти в абсолютной тишине было неловко. Амикус держал в напряжённой руке палочку, и от этого Гарри чувствовал себя, как под конвоем. — Ты давно здесь? — нарушил натянутое молчание Гарри. — Давно. Двадцать… — Амикус возвёл глаза к небу, считая в уме. — Двадцать два года точно. — Ты же хорошо всех знаешь? Расскажи мне про остальных… Пожалуйста.       Амикус осклабился, показав острые и неровные зубы. — Рассказать, значит, про всех? Ну про Малфоев-мужичков смысла нет, ты и так с ними знаком, да и про Северуса тоже. Вот Нарцисса — она здесь хозяйка, её слушать стоит. Сильная, смелая, как… Не знаю даже, как лебедь она. Белатрисса — тут разговор другой. Эта с пламенем, сожжёт на месте и не посмотрит. Главное не злить её, говорить как с равной, не спорить — сумасшедшие не любят, когда с ними спорят. Ну где она, там и Родольфус — боец хороший, горячий, стойкий, вроде бы в рассудке относительно здравом, жене муж подходящий. Рабастан же — чуть другой, этот послабже, пить и нюхать вот стал, хотя и не в добром здравии, но неплохой он человек. Руквуд — эх, да что говорить! Жалко мужика. Самый спокойный был, разумный, и Невыразимец, и шпион, и всё на нём. Но он зельевар без зелья. — Как это? — спросил Гарри недоуменно. — Да так, что каждому поможет, а сам… К нему ведь прийти с любой проблемой можно, не слишком серьёзной, это уже к Лорду, а с такой, которая как заноза — побаливает, то есть. Он разговорит, послушает и такое скажет, что потом счастливый ходишь неделю. А сейчас он вышел из Азкабана — и помочь-то никто не может. Пьёт втихую. Алекто пыталась расшевелить в нём это всё, не вышло. Про неё, кстати — всем бы сестру такую, лучше бабы нет на свете. Накормит, напоить, спать уложит, рядом ляжет, и всё при ней. Разве что дура порой бывает, но и сам я не гений. Знаешь, что она учудила? Когда меня на допрос в восемьдесят первом потащили, она решила, что меня арестовывать будут и устроила в Министерстве форменный дебош. На месяц посадили. Кто дальше-то? Селвин. Ты не принимай на свой счёт, что он злой периодически бывает, просто он от того, что больной, такой нервный Он ведь припадочный, ещё и характер жгучий. Неудивительно — мать у него то ли арабка, то ли ассирийка, а может и вообще персиянка была. У нас ведь не только англичане — и жидки есть. Нотты, например. Теодор — хотя слабый и весь субтильный, ох и умный, я когда говорю с ним — чувствую себя прямо тупым. Но мальчишка славный. Георг — интересный дедок, мягкий, но обманчивый. Лет двадцать назад он через жопу маглам позвоночники выкручивал одной рукой. Это сейчас он заёмщиков, в основном, кошмарит, а было дело, он и не так… Трэверс ещё есть. Ты его по имени не зови, только просто Трэверс он и есть. Не любит это очень. Человек он хороший, добрый, филосóф, только много трудностей за жизнь вынес. А и у него радость — к Селвину вернулся… Джагсон — ну, как говорится, главное — не цвет кожи, а что на уме и в крови. В нём сила огромная, африканская, он же не отсюда, а прямо из Конго. Он такую магию знает, что нам с тобой и не снилось. Крэбб с Гойлом — что бати, что сынки — «сила есть, ума не надо», туповаты. Но если в драке грубая сила нужна — без них никуда. Винсент поскромнее, потише, а Грегори — пообжористее. А ещё Крэббы оба — с чуйкой на будущее, правда, Фрэнсиса понять сложно. Роули — ну бык быком, а культурный, вежливый, если в театр или в концерт идти — он с радостью. Он с Драко и с Гиббоном все спектакли пересмотрел. Гиббон — ну кучеряво живёт! При Яксли, в министерстве, в роскошь играет, вроде бы и тихий, а это… как его там… Экстракт-вагантный. Самый молоденький у нас. Яксли сам строгий. Дисциплина железная, выпадов всяких не терпит, терпение огромное, но оно порой кончается. Долохов тоже нас гоняет, как кутят, задрачивать будет до такой степени, что, пока не упадёшь, не отпустит. Лихой больно. Ну Макнейр — о, это просто «лежать-бояться». Ты с ним поаккуратнее. Тип опасный, жёсткий, страшный человек, ещё и любит… Помельче, понял, да? Кто остался? Эйвери с Мальсибером — сладкая парочка. Эйвери, хотя и под сорок лет, прямо пацан, и безобидный такой же. Мальсибер — это уже не то, он так порой пошутит, что потом как пришибленный. Сейчас и не поменялось ничего, как будто и не сидел. Одни зверушки у нас остались. Про Питера знаешь? Во, то-то. А Фенрир… Ну его всё, что от Макнейра отличает — годы да то, что в волка превращается, ну и не настолько закрытый человек, а с Драко так вообще — щеночек комнатный, полтора метра в холке.       Под болтовню, впрочем, весьма полезную для Гарри, оба поднялись по бревенчатой лестнице в совятник, где на хорошо обтёсанных насестах, кое-где устеленных сеном, а кое-где голых, засиженных, Гарри увидел десятка два птиц. Тут были и огромный филин Драко, распушивший перья и сердито ухающий при каждом шевелении любой другой совы, и большая пепельная неясыть на самом верхнем насесте, и крохотный сычик, который, заметив вошедшего в совятник Амикуса, полетел к нему, зажав в клюве письмо, и спящая на своём месте пушистая сипуха, и странная птица с огромными пустыми чёрными глазами, и маленькая сплюшка, и тёмная пёстрая сова с ярким жёлто-оранжевым клювом.       Как только дверь с глухим стуком закрылась, сипуха тут же проснулась, спросонья повертела круглой головой, заметила Амикуса и вместе с совой, «ушки» на голове которой были поистине впечатляющими, направилась к нему, мягко приземляясь на его плечо. Сычик чуть ли не втиснул в пальцы Кэрроу письмо и улетел куда-то наверх, сопровождаемый грозным уханием филина. Совы, оставшиеся у Пожирателя принялись, слегка попискивая, ласково пощипывать его мантию, хватать за пряди тусклых волос, на что Амикус с улыбкой пощекотал каждую по грудке. — Доброе утро, хорошие мои, нет ничего для нас? Ну нет, так нет, — он принялся буквально сюсюкаться с каждой птицей, от чего они распушили перья и довольно закрыли глаза.       Гарри окинул взглядом совятник снова. Перья, погадки на полу, кучки помёта. И множество любопытных глаз. Но вдруг из его рта сам собой вырвался вскрик радости и удивления: — Букля!       На одной из верхних полок сидела его, Гарри, полярная сова. Правда, выглядела она неважно — перья потускнели, сидела она нахохлившись, будто больная, не обращая ни малейшего внимания на забавную небольшую рыжую сову, которая чистила ей перья. Но, услышав своё имя, Букля встрепенулась, чуть ли не отпихнула от себя другую сову и спикировала вниз, прямо на Гарри, который даже не успел подставить руку. Букля несколько раз клюнула его щёку, будто приветственно целуя, зарылась головой в его мантию, слегка приоткрытую на груди, а затем, чирикнув несколько раз, затихла. — Она без тебя очень скучала, почти не ела. Я когда её забирал вместе с Анемоном — все руки мне исклевала, хотя пошла со мной спокойно. А это что?       Сургуч на письме, которое отдал Амикусу тот сычик, был винно-фиолетового оттенка с оттиском герба. Гарри видел такой в первый раз — бычий череп. Печать была невероятно чёткой, сделанной, очевидно, искусным мастером. — Эх ты! Буллстроуд. Невеста, что ли, пишет?       В голове Гарри сразу всплыл портрет полной, сурового вида девочки, которая на втором курсе чуть было не задушила Гермиону в дуэльном клубе. А затем он вспомнил саму Гермиону. Несмотря на близость огромного количества живых, тёплых существ, страх стал ледяным. Почему же он забыл про неё и Рона? Он чудовищно виноват перед ними, это так, но… Разве он не имеет права на тревогу за них?       Какая ему, в сущности, уже разница? — Откуда ты знаешь? — спросил невпопад Гарри, уставившись в перья Букли. — Их герб, — пояснил Пожиратель. — И адресовано Тео, они с буллстроудовской девкой бо-о-ольшие друзья. Она, кстати, молодец — нам открыла двери в хату Слизерина. Ей Винсент сказал, мол, чувствует, что ночью что-то будет, так она в первом часу встала и у входа ждала чего-то. А тут мы! Ну она умная: нас увидела, ни слова ни сказала, да и никто ей сказать не успел, открыла проход, а сама в спальню пошла — досыпать, значит. Ну девки парней вроде умней всегда. Как сейчас помню — мы идём, стоим у этой каменной стены, а там она — бледная, кулаки сжаты, зубы тоже, а не дрожит.       Гарри мысленно вернулся к той ночи несколько дней назад, отключаясь от слов Амикуса. Что же произошло с другими учениками? Что сейчас хотя бы с этой девочкой? В Малфой-Меноре будто существовал свой мир, лишь изредка пересекающийся с реальностью, в него не было доступа извне. Здесь у Пожирателей были свои законы и логика, относящаяся к рассказам и вопросам тоже. — Амикус, а где матери Крэбба и Гойла?       Маг вдруг замер, застигнутый врасплох этим неожиданным вопросом. Он повернулся к Гарри, тут же придя в себя и ответил со слегка нервным смешком, который звучал слишком мрачно, чтобы быть естественным: — Ну Гойлова мать его бросила. Когда в восемьдесят первом всё это случилось, она поняла, что из-за мужа может очень сильно получить, и сбежала, кажись, в Чехию. Туда все маглоёбы и противники Нового порядка бегут и бежали. Мы её след давно потеряли, хотя выслеживали все вместе, кто мог, конечно. Но плюнули и забыли спустя полгода. А у Крэбба… Скажем так, там тоже развод был. Правда, на тот свет, по пьяному делу… — Но ты про это им обоим не говори, — вдруг быстро, будто сказав что-то лишнее, поправил себя Амикус, отпуская с рук сов. — Мы эту тему не поднимаем. Он тогда совсем молодой был — на года три тебя старше.       Гарри понимающе кивнул, стараясь утихомирить холодный ураганчик в груди. Букля, вдоволь начирикавшись, будто жалуясь на долгое отсутствие хозяина, тихо вспорхнула с его рук и улетела куда-то наверх. Филин на сей раз успокоился и, нахохлившись, уснул. — И ты это… Ну, не думай, что тебя тут не понимают и тебе не верят, — сказал Амикус, глядя не в лицо Гарри, а куда-то вбок, при этом слегка прикусывая нижнюю, чуть выпирающую, как и у его сестры, губу. — Мы знаем, что на самом деле было. И мы на твоей стороне. Там тебя не слушали, а мы слушаем. Вот… Если что, я тебе сказал, кто поможет. Понял? — Понял, — только и смог ответить на это Гарри.       Обратно они шли тихо. Гарри не знал, который сейчас час. Быть может, уже полдень. Или даже позже. Амикус странно затих, сжимая в двух пальцах письмо с пурпурной печатью, как если бы нёс что-то опасное. — Не переживай. — Я… Я не переживаю. Всё хорошо.       Амикус только кивнул и, когда они поднялись на порог особняка, вдруг заторопился вперёд, оставляя Гарри одного в проходе, где гулял ледяной и влажный сквозняк. Чего он только хотел? Почему вообще начал этот разговор о его чувствах до которых на протяжении всей его жизни никому не было дела? А самое главное — какой это имело смысл сейчас, когда он сдался и стал живым приложением к доказательству силы Тёмного Лорда и окончательного падения всего лучшего, что только могло ещё существовать, а теперь мертво? — Гарри?       К Гарри со спины приближался Драко в мягкой, видимо, домашней верхней мантии, которая была расшита тонкими серебряными нитями. Павлинье-зелёный цвет ему очень шёл. На нешироком поясе из плотной, держащей форму ткани висела на двух креплениях из белого металла палочка. При виде её у Гарри неприятно кольнуло под ложечкой. У него самого палочку негласно, незаметно отняли и возвращать явно не собирались. — Я хотел предложить — давай прогуляемся по саду?       Гарри внимательно посмотрел на мягко улыбающееся лицо своего бывшего недруга. Причин для распрей и потасовок у них больше не осталось. — Давай!