Расколотые

      В воздухе плыл тяжёлый горьковатый запах дыма, распространяемый странной трубкой, зажатой в крепких и полноватых пальцах Родольфуса. Таких трубок Гарри раньше не видел — длинная и тонкая, она была сделана из красного дерева и желтоватого металла, ближе к её концу располагалась какая-то маленькая чаша. Перед каждой затяжкой Лестрейндж подносил под эту чашу волшебную палочку, конец которой становился тёмно-красным и, очевидно, горячим. Кожаная мантия и облегающие брюки сменились полурасстёгнутой тёмно-синей мантией, которая запахивалась на манер халата, открывая его слегка отёчные бледные ноги с лёгким чёрным пушком. Из тёмных губ (нижняя лопнула и покрылась посередине черноватой корочкой) дым почти не выходил, оставаясь в лёгких. Нарцисса курила так же, только выдыхала она светлые струйки и облачка. Волосы её рассыпались по плечам и груди, с которой стала сползать мантия, похожая на ночную своей невесомостью и голубовато-зелёной прозрачностью, водянистостью.       Гарри испытал странное чувство омерзения и жалости. Мадам Малфой… Где её царственность? Её губы выглядели воспалёнными от грубых поцелуев мужчин. Скольких, помимо мужа? В уголок рта затекла не идущая ей помада, похожая на кровь. А может быть, это и была кровь — неслучайно губа Родольфуса была в чём-то чёрном и сухом. Даже сидела Нарцисса, положив под себя одну ногу, а вторую свесив с дивана, так, что Гарри мог видеть её гладкую кожу бёдер, если не что-то большее.       Два представителя знатнейших родов опустились настолько низко, что буквально «лежали» в этой бездонной пропасти.       Драко, появившийся непонятно откуда, уже не слишком трезвый, опустился рядом с диваном и положил голову на её колено. Нарцисса медленно, будто засыпая, повернула к нему расслабленный взгляд, казалось, не узнавая собственного сына. Драко тоже мало что понимал, действуя автоматически, как заведённый. Глаза его уже были мутными и даже чуть бессмысленными.       Видеть своего бывшего врага, но пока что не друга таким было для Гарри ещё более непривычно. Расслабленность и почти животная мягкость его движений дошла до предела. Бледные обычно щёки были красными. Глаза он с трудом держал открытыми. — Мам… — проговорил он, глядя вверх, на Нарциссу. — Да, сынок? Ты же раньше не курила, а теперь? — спросил Драко тоном десятилетнего мальчика — таким невинным и непонимающим. — Теперь курю.       Они с Родольфусом обменялись взглядом, в котором не было ни взаимного желания друг, ни веселья, которое затем проскочило между ними, как искра. Они смеялись беспричинно, неестественно, искусственно, будто выжимая это из себя. Но при этом смех их был искренним. Они просто не были способны на большее. — Это же не табак, — Родольфус опустил тёмные, близко посаженные глаза на мальчика. — Всего-то опиум.       Он вновь прогрел трубку и протянул её Драко, который апатично взял её губами и втянул в себя дым, закашлявшись через секунду. От этого глаза его чуть покраснели, а дыхание стало хриплым. В бледном горле с едва заметным кадыком что-то забулькало и запершило. — Ну-ну-ну, — Лестрейндж вернул себе трубку и легко затянулся снова. — Пока не привык, верно? Ничего, скоро втянешься. — Руди, ему, наверное, пока рано, — Нарцисса слегка похлопала сына по груди, помогая ему откашляться. — Не так уж и рано, он ведь пробовал это раньше.       Люциус, сидящий на медвежьей шкуре у их ног и кресла Волдеморта, негромко рассмеялся и качнулся вперёд-назад, упираясь порозовевшими ладонями в пол: — Семейная сцена — дядюшка развращает племянника, — сказал он сквозь смех. — А отец может только смотреть на это и даже не присоединится? — вызывающе спросила не своим голосом Нарцисса. — Это не разврат, пап, — Драко лениво повернул голову к отцу и вытянул ноги, но тут же вскрикнул от неожиданности и боли.       На них, не глядя, всем телом опустилась Белатрисса, сейчас больше напоминающая не свою сестру, а дикую, озлобленную кошку. К ней тянулся Амикус, уже не слишком трезвый, судя по тому, как его рот каждую секунду кривился в усмешке. — Иди сюда. Ну иди, не бойся. Даже потрогать не даёшься.       Глаза Белатриссы были округлены, она крепко сжала зубы в состоянии где-то между злобой и испугом. Казалось, она вот-вот вцепится ему прямо в лицо. — Э-э! — Родольфус повернулся к Амикусу. — Ну ты видишь, что не хочет. Иди лучше к своей сестре, а мою жену не заставляй.       Родольфус протянул к ней руку, словно стараясь погладить её, но Белатрисса сжалась в комок и обнажила зубы. Раскрытая рука исчезла. Жест этот напоминал застывшие в вечности движения ассирийских статуй. Они не шевелились, замерев, как странная картина, как живое воплощение всего, о чём говорить в волшебном мире было не принято. Во всяком случае, Гарри никогда не слышал о том, чтобы хоть где-то освещалась распущенность последователей Волдеморта, в которой равных им уж точно не было.       По правде говоря, и в мире маглов то, чем занимались Пожиратели смерти сейчас, было неприемлемо. Но здесь было не до норм. И уж точно не до немагического общества.       Какая-то странная закономерность была в том, что части старейших и наиболее знатных родов оказывались наиболее порочными. Как и в том, что именно среди Пожирателей собрались одни извращенцы. Но и извращенцами их назвать было нельзя — слишком грубое и мелкое слово было для них. В этом обществе даже мальчишки-подростки погрузились в запретные мутные воды, от которых пахло тепловатым спиртом и возбуждённым телом.       Долохов, держа в руке бутылку с чем-то прозрачным, несильно стукнул по ней серебряной вилочкой, с которой только что зубами снял маринованный крохотный шампиньон, и проговорил: — Это… Люди. Завтра тренируемся по-по новой. Это обязательно! Вы сейчас все запомните это, я сейчас, хоть и пьяный, про всё помню. Но я забуду. Так, ты! — обратился он к Драко. — Как тебя, э… Юджин! А, нет. Теодор! Нет, не так. Драко! Ты трезвый!       Растерянный Драко, успевший затянуться снова, повернул голову к Антонину. На его губах появилась странная, нелепая усмешка, которой он будто желал сказать: «Чего от меня ты хочешь?» — Да, — его губы дёрнулись в сконфуженном смешке. — Что да, если нет? Значит завтра мне о тренировке напомнишь. Так, сёстры завтра ко мне приходят отдельно, им ещё пахать и пахать. И мой…       Долохов повернулся на месте и, увидев Яксли, развалившегося в кресле, слегка присел, упёрся ладонями в колени, а затем встал и направился к нему. — Медвежонок мой.       Медвежонку давно уже было за пятьдесят. И тянул он скорее на росомаху. Повидавшую многое, но грозную и по-своему царственную.       Яксли расслабленно улыбнулся и вдруг сильной рукой притянул Антонина к себе, закрывая губы того грубым, требовательным, жадным, даже голодным поцелуем. — Распусти волосы, — прорычал ему Долохов на ухо. — Распусти.       Корбана не надо было просить дважды. Пальцы легко вошли в переплетение прядей и растрепали их, высвобождая достаточно тонкие, не слишком пышные светлые волосы. Долохов дотронулся до них, сжал в кулаке, а затем уткнулся второму магу в шею и сдавленно зарычал что-то похожее на «Blyat, как же я скучал» и «Твои волосы, они как kovyl». Что такое blyat и kovyl, Гарри не знал. Но он мог понять, что сейчас Долохов был счастлив. Пусть даже в кресле для обоих (достаточно крупных) мужчин не было достаточно места.       На длинном, но низком столе чуть поодаль лежал кто-то сахарно-белый, пухлый и полностью нагой. На теле этого рыжеволосого и, очевидно, достаточно молодого человека, как на блюде, лежали яблоки, виноград и груши, соски и слегка выпуклую, мягкую грудь закрывали дольки ананаса, а внизу, между бёдер, прикрывая собой пах, уместилась плоская чаша красного вина. Рядом с ним стояло запотевшее ведро со льдом и тёмно-болотного цвета бутылкой, из горлышка которой выходил тонкий, едва заметный язычок газа. У головы этого человека сидел Теодор, ласково перебирая рыжие пряди и нежно, почти влюблённо воркуя что-то прямо на ухо юноше. А рядом, облокотившись спиной на кушетку Родольфуса, сидел его младший брат Рабастан в компании Селвина, Трэверса и старшего Нотта. У губ Трэверса дымилась самокрутка, распространяющая вокруг себя густой и едкий дым. Рядом, прямо на голом полу лежал с закрытыми глазами Руквуд, возле которого в серебряной чаше горела синим пламенем какой-то зелёный напиток.       Гарри наблюдал за всем этим разгулом чуть свысока — с колен Волдеморта, на которых он сидел, как живая кукла, напоенная сладким и терпким вином. После роскошных блюд из мяса, горячих соусов и дымящихся супов его, немного пьяного, клонило в сон, но любопытство и какой-то ненужный, неправильный интерес не давали заснуть. Он мог теперь только наблюдать за тем, что происходит в этой гостиной. Было будто неловко и слегка жутковато, но закрепощение спадало, как спадает одежда со сверхчувствительного тела. — Я отдал распоряжения Гойлу. Он в дозоре, и всё хорошо, — произнёс Люциус, продолжающий лежать у ног Волдеморта, разметав волосы, в которых запутался сухой виноградный черенок. — Всё хорошо-о-о, всё хорошо-о-о-у… И на дно ушёл весь флот, капитан запойно пьёт, всё хорошо-о-о-о-у-у!..       Мальсиберу больше наливать не приходилось. Он сел на мягкий кожаный пуфик и вдруг душераздирающе взвыл шансоньеточным мотивом: — А гита-а-ару ма-а-аю укра-а-али-и-и на вокза-а-але в Гластонбери-и-и-и! — Да заткнись, а!       В него прилетел, вертясь, как бумеранг, лёгкий ботинок. — У меня и так завтра башка будет болеть, — Эйвери целился уже вторым ботинком. — Ещё и ты тут!       Снейп свернулся на диванчике рядом с Волдемортом и Гарри, поджав под себя ноги и руки, грея себя после того, как достал из небольшой костяной табакерки щепотку чего-то белого и слизнул её широким языком. То ли спал он, то ли просто лежал с закрытыми глазами, чувствуя необъяснимое блаженство от шума, выкриков, вздохов и тепла множества тел, таких знакомых и близких.       Белатрисса опиралась на руки, злобно-весело оскалив острые зубы. Она теперь была полностью обнажена: острые кости грудины, небольшая грудь с тёмными сосками, торчащие рёбра, впалый живот и тёмный куст волос на лобке. Кожа, бледная от лет без солнца, была кое-где отмечена родинками. На руке пылала Метка. Нервно подрагивала стопа, висящая в воздухе. Родольфус стоял над ней, касаясь краем рукава её худого лица. — Здесь, сейчас, Белла! — низким голосом произнёс он, склоняясь к жене.       Она откинула назад голову, отбросив на спинку дивана кудри и пронзительным голосом воскликнула со звериным вожделением: — Нет, никогда!       Родольфус накрыл её тело мантией, встав на колени между её расставленных ног, и упал лицом на костлявые плечи жены. — Я хочу иначе. Хочу… Тебя.       Попойка понемногу превращалась в беспорядочную оргию. Вот Драко, давно уже сползший с колен матери, оказался зажат Макнейром на оттоманке. Вот Роули, высокий, мощный, светловолосый Пожиратель сжимал груди стоящей в коленно-локтевой Алекто. К Родольфусу и Белатриссе присоединилась Нарцисса, а у их ног на Рабастана пытался залезть Селвин. И никого, казалось, не волновало, что Волдеморт, их Хозяин, Повелитель, сидел так близко и, совершенно не будучи одурманенным алкоголем, внимательно наблюдал за каждым. От этого Гарри стало ещё более тягостно и даже как-то душно. — Хочешь?       Рука Снейпа вырвала его из сумбурных размышлений о том, насколько грязно всё, что происходит вокруг. Хотелось закрыть глаза, но порочное любопытство пересиливало остатки живой, но уже почти дорезываемой морали.       Предлагал очнувшийся от временного забвения зельевар ту самую табакерку. Крышка цвета заварного крема с бежевой побежалостью брызнула в глаза искрами топазов и зеленоватых цитринов и откинулась, показывая лежащий внутри мелкий, похожий на снег порошок. Гарри успел заметить гравировку крышки — очертания её напоминали череп. — Что это? — «Звёздный снег», — ответил за Снейпа Люциус. — Его изобретение.       Гарри с сомнением посмотрел на порошок, в котором невозможно было увидеть крупинки. Мальчик не заметил, что вокруг него стихли разговоры, ахи и охи, причём почти полная тишина наступила после того, как кто-то (видимо, Эйвери), произнёс насмешливо и бодро: — Смотрите — тут человек лишается ноздревой девственности!       Снейп взглянул на Гарри с мрачноватым интересом, готовясь в любую секунду захлопнуть крышку табакерки. Его тёмные глаза влажно и холодно блестели. Обычно они походили на тусклые тёмные ониксы. — Это… Наркотик? — спросил Гарри у Снейпа с сомнением. — Я не думаю, что его правильно так называть, потому что привыкания он слишком сильного не вызывает, да и эффект… Но, в определённом смысле — да.       Пальцы погрузились в порошок, который был невероятно мягким и слегка скрипучим — прямо как настоящий снег. — Он опасен? — Не слишком. Если, конечно, доза правильная.       Гарри поднёс к носу щепоть белой пыли и рывком вдохнул её левой ноздрёй. В правой тут же возникло ощущение заложенности. Химический запах проникал в рот и горло, заставляя Гарри поморщиться. Но кроме покалывания в носу и горького лекарственного вкуса он не почувствовал ничего. — Что-то ничего не происходит.       Он сказал это ненарочно. Ладони слегка вспотели от волнения и непривычно-стыдной позы на коленях у Волдеморта, который ласково гладил обнажённые плечи. Прикосновения эти стали ощущаться всё слабее. — Не происходит? — произнёс кто-то сверху насмешливо и тягуче. — Не происходит-не происходит-не происходит-происходит-ходит- ходит-ходит-дит-дит-дит, — эхом отозвалась в ушах Гарри.       Будто выключили свет, только этим светом был мозг Гарри. Весь мир схлопнулся, перестал существовать, а Гарри бросило в чёрную пропасть, в которую полетела и комната, и Пожиратели, и Волдеморт. Всё отправлялось в черноту к чёрному чёрту, но Поттер это чувствовал каким-то инстинктом, как нельзя чувствовать, будучи трезвым. Было тихо, но Гарри этого не понял. Он вообще перестал осознавать что-либо.       А затем из этой черноты стали восставать красные горы и крепостные стены, которые были гранатовые и острые, как осколки стекла. Они впивались в плечи и в руки, но было не больно, даже приятно. Нарастал шум, и в этом шуме Гарри улавливал только регулярное шипение газа, вырывающегося из узкой щели. Потом он стал осознавать тело — кто-то закрыл его рот рукой, давление ощущается неприятно, и эту самую руку хотелось сбросить. Гарри с силой мотнул головой и понял, что эти красные осколки рыжеют и бьются на десятки треугольников, половина из которых исчезает бесследно. Что-то скользило по его ногам, рукам, груди и животу, но ощущение этого перемежалось с отсутствием какой-либо чувствительности вообще, словно не было ни ног, ни других конечностей, ни всего тела в принципе.       Стало жарко. Живот начало тянуть так же приятно, как и в прошлую ночь с Волдемортом. И почти сразу всё резко вспыхнуло и задрожало. Гарри дёрнулся всем телом, и осколки разбились в пыль, чтобы собраться снова в этот кошмарный витраж. Зрение стало возвращаться. Всё, что теперь мог видеть Гарри — его ладонь, испачканная в чём-то белёсом и тягучем. — Почему её столько? — выдохнул он и бессильно откинул голову на что-то твёрдое.       Грубый смех. В ушах звенело так, если бы Гарри стоял внутри огромного колокола. Вместе со зрением возвращался и слух: — У него даже не упал. Он сейчас снова кончит. — Посмотри только на его губы. — Какой красивый ротик. — Папочка, а я могу его поцеловать? — Он такой милый, когда не психует и не боится. — Я ему присуну. Дайте только время.       В ушах у Гарри зашумело снова, когда в его рот впились две пары губ. Одни (почему-то он чувствовал их с невероятной точностью) были плотными, горячими, гладкими, язык выскальзывал из них и гладил зубы Поттера. Что-то пощекотало кожу щеки. Вторые же были прохладнее, их прикосновения казались неуловимыми. Вокруг потемнело, но Гарри не смог понять, что он просто закрыл глаза, зрачки в которых стали гигантских размеров. Рука двигалась по члену плавнее, мягче, но прикосновения эти постепенно становились жёстче и грубее. Гарри извивался на коленях, беспомощно пытаясь откинуть голову на плечо Волдеморту, чтобы хоть как-то облегчить своё состояние; тело было таким же безвольным, как и в прошлую ночь, только захватывал его уже не Тёмный Лорд, а «Звёздный снег».       Это был «замечательный» прогресс — от скованного, сжатого мальчика к распущенному подобию любого из Пожирателей, готовых поглотить его живьём.       Новый оргазм разлился жгучей волной по телу, но он ощущался, как очередная поллюция — они порой происходили с Гарри. А затем вокруг всё снова потемнело, в ушах застыл многократно повторяемый хриплый, громкий стон…       Гарри вдруг проснулся. Он не понял, рядом ли Волдеморт, кто касается его сзади, где Люциус и Северус, а поначалу не мог даже сообразить, где он находится, и почему вокруг столько полураздетых тел. Мозг отказывался работать, как днём, в трезвом состоянии. Понимал мальчик только, что сейчас явно не утро.       Очки были на месте. Гарри прищурил глаза, которые в полумраке комнаты, пропитанной душным телесным запахом, сошли бы за закрытые. Всё, что он мог видеть сейчас — кресла, диваны, стулья, оттоманки, пуфы и просто голый пол, на котором Пожиратели распаренно переживали плато этой чудовищной оргии. Откуда-то сзади слышались низкие женские стоны и охание мужчины. Вдруг что-то, слегка поблёскивающее каплями пота, подскочило к окну и отдёрнуло портьеры. Гарри видел только обнажённые ягодицы человека. Они вдруг напряглись, а человек закричал: — Утро! Солнце! Ура!       Была чёрная, непроглядная, холодная зимняя ночь. До рассвета было так же далеко, как и до здравого рассудка Родольфуса, которым оказался этот человек. Гарри похолодел внутри и сжался в комочек. — Се-се-серые спинки… — загудел негритянским басом Джагсон, неловко завозился, похлопывая ладонями по полу. — Кого?! — грозно спросил его Эйвери, но тут же упал на спину (прямо на лежащего Винсент, который в то же время служил подушкой для своего отца) и расхохотался.       Таким же леденящим душу хохотом ему ответила Белатрисса, которая с разбега запрыгнула на спину мужу, стоящему у стены, опутав его прядями буйных чёрных волос, будто змеями, вдобавок сбив с низенького стола пустой бокал с липковатыми следами вина. Он разлетелся вдребезги, ударившись об пол, брызнул хрустальной пылью. Как мара, седлающая загнанную, всю в пене кобылу, Белатрисса вынудила его опереться о подоконник и впилась длинными ломающимися ногтями в его грудь. Родольфус взвыл и дёрнулся, но ведьма только сильнее сжала его кожу, жестоко и игриво смеясь, выкручивая тёмные, крупные соски. Но выдержав лишь несколько рывков этого чувствительного места, Лестрейндж развернулся и скинул жену на подоконник, мгновенно расправив плечи и схватив жену за груди. Она охнула и прогнулась в пояснице, расцарапывая лопатки Родольфуса, на которых тут же остались воспалённо-розовые следы. В сторону от пары прыснуло в сторону что-то маленькое, длиннохвостое и мохнатое — крысиная тень.       Где-то совсем рядом Гарри услышал громкие нежные постанывания, похожие на хныкание. Малыш Тео сидел на коленях у отца, пряча лицо в его плече и насаживаясь на член. Последнее давалось ему с явным трудом, несколько движений совершить он смог, а затем задрожал, с трудом приподнимаясь на бёдрах. — Папочка… — почти заплакал он, умоляя отца о продолжении.       Георга просить дважды не нужно было. Следующие толчки довели мальчика до оргазма: стоны превратились в сдавленные крики, от которых Гарри сам готов был заскулить. Внизу живота снова потянуло, но сил удовлетворить это желание у него не было — он мог только лежать на боку и стараться вновь уснуть, впрочем, не слишком этого желая. От усталости и перегрузки нервов хотелось непонятно чего — спать ли, снова просить о ласке, выпить, съесть хотя бы одну виноградину, или же сбежать куда-то, где не будет слышно стонов и пьяных выкриков.       Эта ночь, которая точно не была самой длинной в году, явно не собиралась заканчиваться. Продолжалась оргия, во рту пересыхало от привычного после обильной выпивки ощущения жажды, голова гудела. Отключаясь снова, Гарри смутно, только на одну секунду задумался о том, что такое времяпрепровождение обязательно сольётся для него в одну нескончаемую ночь, а дни будут пролетать, как снитч над полем для квиддича; более того, вся жизнь Пожирателей — сплошная темнота, без закатов и рассветов, в которой есть только реки вина, спермы и крови. О большем Гарри подумать не успел — его вновь сморила тяжёлая дремота.

***

      Родольфус проснулся на рассвете. Во рту его было сухо, но голова не болела, хотя он совершенно не помнил, как оказался в комнате, когда-то давно отведённой ему в Малфой-Меноре, как родственнику. Первую минуту после пробуждения он не думал ни о чём, глядя в потолок воспалёнными глазами, видя множество точек и «мушек». Попытался повернуться набок — засаднили лопатки и грудь, покрытые сеткой мелких красных царапин. На сбившейся подушке лежали волосы той, кто их оставила.       Лестрейндж приподнялся и сел на постели, вглядываясь в лицо своей жены. Белатрисса крепко спала сумеречным сном, самым тяжёлым и ярким. Веки и густые ресницы не двигались. Тёмные губы были приоткрыты, под скулами и глазами залегли пятна теней. На плечах можно было пересчитать все кости. Бледная кожа была отмечена родинками, которые Родольфус так любил целовать — вот одна сбоку шеи, он сравнивал её с уколом стилетом, вот «созвездие Кассиопеи» под ключицей. Белатрисса была прикрыта одеялом лишь до тонкой, с выпирающими рёбрами, талии, а выше…       Говорят, что у каждой ведьмы есть родинка на груди. Белатрисса же была отмечена ей между. Увидев её, слегка неровную, выпуклую, Родольфус почувствовал, как у него защемило сердце. Только сейчас он заметил, что эта родинка была открыта, а не спрятана в ложбинке. Четырнадцать лет назад он осторожно раздвигал груди и припадал губами к отметинке, как к тайному и священному символу их странной, порочной, граничащей между законностью и преступностью любви. Сейчас же Азкабан забрал у его Беллы полнокровное, сильное, гибкое тело, оставив скелет и сухую кожу. И всё же, она была прекрасной, как может быть прекрасна его увядающая чёрная роза, вопреки природе снова наполняющаяся соком. Ритуал, проведённый несколько дней назад всеми женщинами и Трэверсом, помог — разгладились морщины, сильнее стали руки и ноги, да на пока что истощённой груди забилась фиолетовая жилка. И пусть для него нужны новые и новые жертвы — Родольфус даже не станет думать о них. Он будет приносить их во имя своей жены до тех пор, пока та не вернёт то, что исчезло годы назад.       И ему самому ритуал помог. Во всяком случае, он слегка пополнел, и не тряслись от малейшего движения руки. Но Родольфус не смог сдержать дрожь, когда коснулся седой пряди в волосах Белатриссы.       Четырнадцать лет он не трогал их. Четырнадцать лет он не видел её лица бессердечной красавицы. Четырнадцать лет он думал о ней, не зная, жива она или нет, звал, но слышал в ответ лишь эхо. — Моя, моя…       Белатрисса ровно и тихо дышала. Можно было увидеть, как медленно бьётся её сердце. От кудрей исходил слабый, едва уловимый женский аромат, который Родольфус бы не спутал ни с чем. Раскинутые руки и тонкие пальцы казались восковыми. А левом предплечье горела чернотой Метка, ярко выделяясь на коже.       Они ещё совсем не старики. Ему осталось три года до полувека, а ей — шесть. Почему же у его рта прочно застыли горькие складки, а она поседела? От мыслей об этом у Родольфуса глаза наполнялись жгучими слезами, становилось невыносимо жаль её, себя, и это чувство смешивалось с огромной болезненной любовью к ней. Из сильной ставшей слабой, из опаснейшего воина — беззащитной, но не сломанной женщиной. — Бедная моя девочка.       Сказать это ей в лицо Лестрейндж побаивался. За «девочку», да ещё и «бедную» можно было легко получить пощёчину, которые муж принимал от неё с затаённой болезненной радостью. Но пока она не слышит, шёпотом, на выдохе — можно. Азкабан её не убил, но сделал сильнее, как закалённую сталь. А любой металл оставляет порезы.       Краем глаза Родольфус вдруг заметил какое-то движение у окна. Взглянув на угол между стеклом и стеной, он вдруг замер от ужаса — из тени лезла какая-то тёмная, неестественно-длинная, по-паучьи искривлённая рука, которая удлинялась и удлинялась, выкручивалась и пыталась ползти вдоль стены, будто уродливый побег дьявольских силков.       Лестрейндж глотнул воздуха и с силой надавил пальцами на закрытые веки — в черноте поплыли голубые и жёлтые искры. А когда он открыл глаза, рука исчезла. В углу было пусто.       Безумие в их роду встречалось часто. Начиная от прабабушки, которая говорила, что к концу жизни к ней должны явиться некие «гости», заканчивая… Им самим? Это началось ещё в тюрьме. То шмыгающие по углам серые кошки, то чьи-то белые глаза в решётке окна. Родольфус не знал и не думал о том, что беда эта будет прогрессировать и настигнет его даже в самые тёплые минуты жизни. Он упал на постель, зарывшись лицом в волосы жены и глухо замычал в подушку от тоски.       Белатриссе снился странный, яркий и мучительный сон. Её казнь. Будто все Пожиратели стояли, обнажённые, в камере без окон и дверей, которая вот-вот должна была начать заполняться ядовитым газом без вкуса, цвета и запаха. Однако внутри было не больно, не страшно, даже напротив — слёзы текли по лицу от осознания облегчения. Палачом был человек, смутно похожий на Родольфуса, только уже в годах, он ласково улыбался, даже гладил её по рукам, старался успокоить. А затем всё повторилось снова, но Белатрисса знала, что во сне она отчего-то не умерла, поэтому казнить её должны были вновь, на сей раз, одну. Из сна она выходила постепенно, погружаясь в серый туман, который оборвался от странного звука под ухом.       Она повернула голову набок и увидела мужа. Тот, почувствовав движение рядом, затих, а потом перевернулся и притянул Белатриссу к себе, слегка дрожа всем телом от уходящего напряжения, которое спадало у обоих. — Что ты? — спросила она хрипло и поджала под себя ноги, упирая их вместе с одеялом под живот мужу. — Белла, — только и смог выдавить Родольфус, — я с ума схожу.       Она прижалась крепче и положила ему под сердце руку. — Руди. Бедный мой Руди…       Её волосы отросли так, что не было нужны даже вытаскивать их из-под головы Родольфуса. Они теперь служили для обоих лучшим покрывалом. Тяжёлый сон опустился на обоих и дал покой ещё на пару часов.