Расколотые

      Она вползла в комнату медленно, плавно изгибая своё смертоносное, но прекрасное тело. Как только кончик её хвоста оказался в спальне, дверь за тремя магами захлопнулась, отрезая путь к бегству. Гарри остался наедине с Нагини. Замерев от ужаса он смотрел, как она взбирается на кровать, и укладывается поминутно меняющимися кольцами с ромбовидным узором на переливающейся чешуе. Её язык затрепетал в воздухе, протянувшись по направлению к Гарри. — Не надо… — прошептал он на парселтанге и попытался отодвинуться от змеи. — Не бойся, — ответила Нагини и быстрым движением проскользнула ему за спину, сделав один виток вокруг худого тела. — Я не причиню тебе вреда. Я лишь хочу помочь.       Она вновь обернулась вокруг тела Гарри, на минуту застыв на уровне его живота, положив треугольную голову на свою же чешую. Её жёлто-зелёные глаза сверкнули драгоценным хризолитом. Нагини ещё раз лизнула воздух и прошипела: — От тебя пахнет страхом и слезами. Ты боишься Тёмного Лорда?       Гарри сглотнул. Змея стиснула его в тяжёлых, но не душащих кольцах, которые, как ни странно, успокаивали своими гладкими прикосновениями. Он закрыл глаза и впервые в жизни признался в том, что старался скрывать: — Да. — Значит, ты боишься самого себя. — В последние недели мне иногда было страшно от своих мыслей и снов. Я думал, что… — Гарри сел удобнее, позволяя Нагини обхватить его почти полностью. — Что они не принадлежат мне. Что я такой же псих, каким меня рисуют. — Твои мысли и самые тайные желания принадлежат вам обоим, — рассудительно произнесла змея. — Но в ту ночь четырнадцать лет назад вы погибли, но, возродившись, переплелись душами. Как ты и я — в нас живёт часть его души, вечный её след. — Получается, мы одной крови.       Нагини кивнула и неподвижно уставилась в лицо Гарри. Он почувствовал необычайное облегчение — будто открыл душу перед кем-то родным и близким. Будто оказался в полной безопасности, даже находясь в самом средоточении всего тёмного, что только могло быть в этой магической стране. — Кто ты? — спросил он тихо, желая понять, отчего разговор с монструозной змеёй был настолько приятен. — Почему ты настолько хорошо знаешь меня?       Гарри мог поклясться, что Нагини улыбнулась. Но, быть может, его обманули полуслепые от слёз глаза.        — Я была и остаюсь прекраснейшим существом, — ответила ему Нагини, начиная свой рассказ. — Моё проклятие — мой дар. Змея — величайшее и могущественнейшее существо, — слилась однажды с Женщиной — той, что, повинуясь смене фаз Луны, жертвует этому миру кровь, совершает Таинство с каждым своим шагом. Женщина приводит в мир каждого, следует по жизненному пути, проложенному Судьбой и сопровождает, возвращает в Вечность. Двулика Смерть, но любима женская ипостась. А Змея в любой миг может вернуть человека в прах, из которого он вышел. Каждое моё движение внушает трепет и порой священный ужас. Знаешь ли ты, кого боится Уолден Макнейр, хладнокровный, бесстрашный палач с таким сильным, прекрасным, жарким телом? Меня. О, однажды я погрузила в него зубы, заставила его молить о пощаде, но я вовсе не желала лишить его жизни. Я лишь напомнила ему, кто он перед моим Господином.        Здесь есть лишь два змееуста, и почти никто не может понять мои слова… Однажды я обвила своими кольцами этого хрустального мальчика, сына нового Махараля и небесной сильфиды. Его кровь слишком горяча от дюжины неизлечимых болезней, она бледная и водянистая, видно, как она с трудом переливается по его жилам. Я шептала ему: «Милый мальчик, ты тяжко болен. Позволь тем, кто способен на это, исцелить тебя. Не стремись состарить себя вином и тем ядом, который готовит в подземелье Снейп, от него пьянеют и забывают о всех тревогах, но он постепенно убьёт тебя». Но он не сумел меня понять, только погладил меня по голове, назвал красавицей и уснул в моих объятьях, будто я ужалила его.       Но я не жестока. Я лишь хочу помочь тебе. Тебя запутали, заставили избрать трудный, опасный, непосильно тяжёлый, но напрасный путь, который привёл тебя к страданиям. И ради кого? Вокруг тебя были те люди, которые не видели в тебе человека: фальшивые друзья, прихвостни сильных, грязнокровые льстецы и фанатики безумных идей Дамблдора. Видел ли кто-то из них, к кому ты тянулся на самом деле, что влекло тебя, твою настоящую боль?        А с нами ты понят, принят и любим, как и каждый здесь. Я сама была лишь проклятой, ничтожной тварью до встречи с Хозяином. И взгляни, кем я стала теперь — его сокровищем. Помни: никто, никто здесь не желает, чтобы ты мучился всю свою жизнь, чтобы ты погиб навечно. Ибо почитают тебя за первого среди равных себе, за Избранного Повелителем, того, кто станет подобен ему. Тебя ждёт великое служение древней, страшной силе и, конечно, тебе нужны те, кто будет рядом с тобой на новом, правильном, лёгком и приятном пути. Не отвергай их, а лучше покорись впервые, ведь это так сладостно. Доверься Господину и двум половинам его сердца, и обретёшь счастье.       Нагини вдруг зевнула, широко раскрыв пасть, при виде которой Гарри слегка поёжился, всё ещё загипнотизированный её порой туманными, но глубоко цепляющими, верными словами. В глубине души Гарри понимал, что мудрая змея права, но осмыслить это он не мог — огромные клыки, розовато-бледные мешки яда и длинный язык пугали и притягивали взгляд одновременно. — Прости меня, Гарри Поттер, я вынуждена удалиться, — с достоинством прошипела Нагини. — На пороге зимы я слишком быстро утомляюсь. Напоследок хочу загадать тебе две загадки: лев может быть царём пустыни, барсук — господствовать в лесу, орёл — владеть горными просторами, но кто способен одним броском уничтожить всё их правление? И ещё — что окружает тебя до твоего рождения, что покроет твой последний вздох, что даёт отдых твоим глазам, что мягче и роднее всего на свете, что было в начале всех начал? Отгадаешь, а я в этом не сомневаюсь, — поймёшь лишь малую толику всего, что составляет наше могущество.       С этими словами змея выползла за дверь, которая открылась сама по себе. Гарри остался один на один с глубокими и странными размышлениями, подобным которым раньше не было в его жизни.

***

      Вода в ванной, ставшая зеленовато-серого оттенка из-за добавленного в неё зелья, окутывала тело Волдеморта. Сейчас с него сходила старая, шелушащаяся кожа. Отслаивалась она небыстро, и, чтобы дать жизненное пространство новой, приходилось снимать её… вручную. Так было с того дня, когда Тёмный Лорд обрёл кровь и плоть. И с того самого дня «обнажали» его раз в сезон двое самых верных и преданных слуг. Впрочем, Люциус и Северус всегда были для Волдеморта больше, чем просто слуги или даже фавориты.              Люциус осторожно, каждым движением своих пальцев точно спрашивая разрешения, коснулся острого подбородка своего Повелителя и плавно потянул отставшую кожу. Чешуйчатая тонкая маска поддалась его пальцам, ушла вверх и вбок, повинуясь руке, снимаясь с щёк, губ, змеиного носа, даже глаз и век, доходя до костей лба, повисая, наконец, полностью отделённой от тела. Жемчужная белизна открылась восхищённому, влюблённому взгляду Малфоя-старшего. Он пригнулся ближе и, слегка помедлив, поцеловал Волдеморта в тонкие, тёплые от горячей воды губы, замирая, подобно голубку, которого в гнезде настигла нежданная опасность.       Раздвоенный язык скользнул в его рту, слегка толкнулся о белые, ровные зубы Люциуса и погладил тонкие мягкие губы. Так Малфой-старший обожал целоваться. Волдеморт прекрасно знал об этом, щедро балуя его этими прикосновениями одних из самых нежных частей тела.       Под тонкими, умелыми пальцами Северуса, с ладоней Волдеморта сходила своеобразная перчатка. Под ней поверхность была гладкой, нежной, чувствительной. Не сдержавшись, маг покрыл кисть поцелуями. Пальцы пробежались по его подбородку и ласково погладили шею. Снейп, как домашний, истосковавшийся по ласке зверь, осторожно потёрся об руку и в награду получил тёплое прикосновение.       Волдеморт закрыл глаза и удовлетворённо кивнул: — О да, она справляется. — Нагини? — Люциус переместился на шею, поглаживающими движениями стирая с неё старый покров. — Да. Я чувствую — ему становится всё легче и легче. А значит, легче и мне. Прислушайтесь.       Снейп и Малфой-старший послушно перестали снимать с Волдеморта кожу и, закрыв глаза, замерли. Внутри что-то понемногу стало теплеть, точно разгоралась маленькая, трепещущая на холодном ветру свечечка. Это чувство было одновременно и далёким, и близким, смутным, но в то же время и различимым. — Пока что сложно это почувствовать так, как ты, Хозяин, — мягким низким голосом проговорил Снейп и открыл глаза первым. — Неудивительно. Ты долго не позволял себе открыться для него.       Когда последний лоскуток кожи оказался лежащим на серебряном подносе у колен Люциуса, Волдеморт поднялся из воды, пахнущей травами. Тёплое полотенце легло на его костлявые плечи, обволакивая новую, чувствительную кожу, которую иначе невозможно было согреть. — Я достаточно тёплый, Люциус?       Малфой-старший прижался щекой к впалому животу, уткнулся носом в ложбинку между рядов рёбер и позволил белой руке зарыться в его длинные волосы, стянутые для удобства чёрной лентой. Он только кивнул и с трудом отстранился, позволяя Волдеморту выйти из ванной. Кучка кожи вдруг вспыхнула голубоватым огнём и превратилась в крошечную горстку пепла.

***

             Тёмный Лорд застал Гарри в позе готового к бою маленького существа. Съёжившись на кровати, мальчик метнул в его сторону испуганный взгляд и рефлекторно вскинул руку, явно желая, чтобы в этот момент в ней была палочка. Где же она теперь? Спрятана? Сломана? Брошена, как безделушка где-то в башне или коридоре Хогвартса? Или же присвоена, как трофей? — Ты ждал меня? — спросил он, захлопывая за собой дверь и закрывая её заклинанием. — Да. — Зачем?       Гарри только пожал плечами. Отвечать было бессмысленно — он и сам не знал ответа на этот вопрос. — Зато я знаю.       В следующую секунду Гарри, повинуясь резкому движению палочки, которая казалась ему смутно знакомой, упал навзничь на постель, чувствуя во всём теле лёгкость, будто он только что вышел из душа. Воздух резко вышел из его лёгких от падения на мягкие простыни. Миг растерянности превратился в вечность. Жуть холодной волной охватила сердце, и Гарри беспомощно задрожал на кровати, в состоянии только наблюдать, как Волдеморт медленно приближается к нему. — Что ты делаешь?! — попытался крикнуть он и подняться с кровати, но голос и тело изменили ему.       На губах Волдеморта появилась жутковатая, не сулящая ничего хорошего улыбка, при виде которой Гарри вздрогнул всем телом от страха и чего-то похожего на напряжение в области живота. Оно не было неприятным, скорее непривычным и отдалённо знакомым. — То, чего ты так долго желал.       Волдеморт редко видел такие эмоции на своей постели. Смущение, лёгкую тревогу, стеснение — или, напротив, полную раскрепощённость, страсть, неподдельное желание, которые приходили на смену кратковременному замешательству. Он чувствовал, что Гарри где-то внутри начинает сомневаться в своём же страхе, испытывая странное, извращённое любопытство, потребность узнать хотя бы, какова на ощупь эта белая гладкая кожа. — Нет, стой. Подожди! — залепетал Гарри, видя, что Волдеморт уже у края кровати.       Он не мог бежать. Двигаться — да, но всё его тело сковало не заклинанием, но кратковременным, постепенно проходящим испугом. — Это не то, что я… Почему, ты думаешь, что я хочу именно этого. Это совсем не то…       Гарри понимал, что говорит совершенную чепуху, которая даже близко не могла передать то, что он чувствовал в этот момент. Получалось что-то и глупое, и странное, и слегка страшное. И над всем этим — тяжесть внизу, которая и мешала двигаться, от которой щёки краснели и дышать становилось тяжело. — Именно то, Гарри. Ты считаешь, что от меня может что-то скрыться в твоём разуме?       Он уже сидел на краю постели. — Ничто.       Вдруг тело Волдеморта стало прозрачнее, бледнее, и когда Гарри, широко распахнув удивлённые и слегка испуганные глаза, протянул к нему руку, то почувствовал только слегка тёплый воздух.       И почти сразу Гарри стало жарко настолько, что ему показалось, что он оказался в бушующем пламени камина. В собственном теле стало нестерпимо узко, тесно, будто кто-то второй влез в его кожу, сдерживая мышцы и сухожилия, даже не давая им дёрнуться. Всё, чем мог управлять Гарри — свой голос и глаза, остальное не слушалось, вернее, жило против его воли. — Видишь, как просто овладеть тобой? — услышал Гарри голос, который шёл будто из глубины сознания мальчика, негромкий, но явственный, звучащий не то в голове, не то в ушах.       Зубы Поттера скрежетнули от напряжения и страха. Он окинул комнату взглядом, не понимая, что случилось с ним и куда пропал Волдеморт. Но затем он был буквально вынужден закрыть глаза — веки сомкнулись сами собой от того, насколько горячо стало где-то внизу. Будто половые органы облили чем-то жгучим и липковатым. Гарри не мог видеть, что с ними происходит — он лежал в мантии, словно в коконе, из которого выпутаться было нельзя. Но Гарри дёрнулся ещё раз — напряг разом руки и ноги, как в слишком тесной одежде, — и затих, снова услышав: — Не пытайся противиться. Ты же не хочешь, чтобы твои связки порвались? Я вижу, как ты желаешь этого, Гарри Поттер. — Я не хочу. Где ты? — мальчик захлебнулся воздухом, слабо захрипев.       Ответа не последовало. Вместо этого рука Гарри бесконтрольно поднялась с постели и направилась к нижнему краю мантии. Ощущения были пугающими в своей неправильности, противности самой природе. С одной стороны, Поттер не чувствовал ни рук, ни ног, но с другой создавалось фантомное чувство управлениями суставами и мышцами. Будто делал это он, но под чарами «Империус», или… Кто-то другой занял его тело.       Рука проникла под ткань, отбросила ее на впавший живот и осторожно погладила белую кожу, гладкую и мягкую. Гарри мог смотреть на неё с чувством близким к боли и страху, но к ним примешивалось и ещё кое-что. Стало жарче, когда пальцы оказались у основания небольшого, слегка пухлого, золотисто-розового члена, но тут же остановились, не дотрагиваясь до него.       Гарри знал, какого это — пытаться гладить себя, но достичь того самого пика, от которого, как он слышал, хочется кричать, он не умел, да и не верил, что так бывает. — Не пытайся обмануть ни меня, ни своё тело, ни душу, — шептал Волдеморт где-то рядом и вместе с этим так далеко. — То, что тебя ждёт со мной, слаще, чем «Империус».       Гарри не хотел его слушать, но не мог заставить себя закричать и сопротивляться снова. Отчего же не получается сказать «нет»? Почему руки и ноги не служат ему? — Потому что ты моя часть, — ответ на его же мысли звучал так же вкрадчиво и жарко. — Мой орган. И ты должен быть открыт для меня.       Рука плотно обхватила член и медленно провела от основания к головке, остановившись на самой чувствительной части. Гарри негромко вздохнул, понимая: рука ощущалась не своей, тёплой и чуть влажной, а прохладной и сухой, более сильной. — Красивый мальчик. Что же мне с тобой сделать?       Ответом Волдеморту стал тихий стон. Гарри не мог расслабиться, хотел сбросить с себя это напряжение, освободиться от собственного тела, но мог только чувствовать, как по его боку течёт капля пота. Ладонь заскользила вверх-вниз, оглаживая каждый сантиметр, ласкать так, что Гарри попытался дёрнуться навстречу ей — и не смог.       Темп был превосходным. Гарри сам не помнил, делал ли он так с собой когда-либо. Сейчас он словно заново открывал свои эрогенные зоны, а к ощущению блаженства и приятного телесно напряжения примешивалась и странная мысль: он будто уже много лет знал, как нужно обращаться с пенисом, как нужно доставлять удовольствие. Но это была и не его мысль, а того, кто сейчас стал с ним единым целым, того, кто знал его, как свою же часть тела, лучше всех на свете, кто мог по достоинству оценить напряжение, растущее в юном теле, которое как бы плавилось металлом. Но было и второе чувство — что «проникновение» это в самый центр удовольствия, в самую середину тела, неправильно, неестественно. «Я мог овладевать телами маленьких животных». Был ли Гарри за гранью, где начинается человечность, стал ли он сам лишённым собственного, автономного разума зверем?       И тогда возникло третье ощущение — наслаждение это охватывало не его одного, а шло по ещё одному телу, с которым у них будто была общая нервная система. Пенис, ласкаемый будто чужой ладонью, будто дважды чувствовал прикосновения. Шрам не горел от близости Волдеморта, но от него шло лёгкое, приятное тепло, которое напоминало золотую, слегка дрожащую струну, идущую через сердце в пах, пронизавшую всё тело. Гарри издал ещё один слабый стон. Он понемногу переставал сопротивляться.       Волдеморт заполнял собой каждый сантиметр внутри Поттера, подобно змее, свернувшейся в своём гнезде. Поначалу пребывать в мальчике было неприятно — малейший отпор колол, выталкивал, но с каждой секундой мастурбации Гарри становился всё податливее, мягче, слабее. Тёмному Лорду не хотелось его ломать — скорее, согнуть, расплавить, растопить. Ещё невинная оболочка окутывала его, как кокон, в котором было тепло и уютно. Внутри же его распирало что-то крупное, поминутно увеличивающееся. Казалось, что их тела и души составили причудливую, поминутно изменяющуюся мозаику — клетки их перемешались, органы стали общими, — не то сиамские близнецы, не то один эмбрион, поглотивший другого, не то страшный, двутелый, двухслойный гомункул.       Делить одно тело на двоих. Других Пожирателей смерти, кроме Люциуса и Северуса это пугало. Чувство слияния было настоящей пыткой — полная безвольность, боль от напряжения всех мышц… А здесь у самой желанной цели Волдеморта, у его предназначенной самой судьбой жертвы, не было отторжения.       Удовольствие, которое чувствовал Гарри, передавалось и Волдеморту, а затем вновь возвращалось к нему, создавая странное эхо между двух душ. И в нём, откуда-то издали, как острова, возникали искры и пульсации этого экстаза.       И это было единственно правильным. Всё случилось именно так, как и должно было. Единство меченых тел и раненых, опалённых, изуродованных душ.       И от этой невозможного, двойственного чувства Гарри заплакал.       Слёзы катились по его щекам, пока невидимый, но ощутимый язык слизывал их, щекоча нежную кожу. Не нужно было скрываться, прятаться, убегать. Он вставал на колени перед своей смертью и не желал подниматься — разум окончательно покидал его.       И внизу всё сильно-сильно напряглось, поджались набухшие, тёплые, наполненные молодым семенем яички, и где-то у самого корня члена разлился жидкий огонь, который стал подниматься к головке и, наконец, выбрызнулся наружу. Гарри негромко вскрикивал, кончая первый раз в жизни, сжимая дрожащей рукой дёргающийся орган, чувствуя, как его сердце бешено стучит, а в голове слышится довольный смех Волдеморта, после которого — только тоненький звон и белый шум, вкупе с туманом в глазах.       Судорожно хватая ртом воздух, Гарри почувствовал, как рука Волдеморта поправляет на нём сбившиеся набок очки и укладывает взлохмаченную голову на мягкую шёлковую подушку. Поттер не понял, как оказался без одежды — открытый полностью, так, что теперь Тёмный Лорд мог любоваться им, видеть каждую тонкую складку на его напряжённом животе, заметные сухожилия и вены, золотистые соски. Он был невысоким и худеньким, чем-то напоминал сейчас цыплёнка, которого готовилась проглотить огромная змея. Гарри старался смотреть на своё тело, с удивлением замечая, что с лобка пропала вся растительность, осталась только гладкая кожа, покрытая сейчас смазкой и спермой. Восстанавливая дыхание, он непроизвольно откинулся назад и увидел стоящего над собой Волдеморта.       Он уже видел это белое, гладкое, худое тело, на котором можно было разглядеть каждую кость, мышцу, связку. Но тогда он не мог рассмотреть его, скованный ужасом и верёвками на могильном памятнике. Сейчас же Гарри поймал себя на мысли, что любуется им, тянет руки к сильным, но худым плечам, желая коснуться губами рта.       Будто змея оплетала его, пока руки и ноги Волдеморта обвили Гарри и прижали к себе. Язык, слегка раздвоенный, ласково щекотал края зубов и щёки Гарри, вытягивал его дыхание и тихие вздохи. На слое влажных, скользких, слегка липких выделений лежал, стиснутый двумя телами, крупный пенис. И каким же он был массивным… Бледный ствол, на котором резко очерчивались все голубоватые жилы, едва-едва розоватая головка, из которой сочились прозрачные капли, были крайне крупными, но при этом правильно, гармонично сложенными. Ощущать его на животе было для Гарри блаженством.       Эти объятья были сильнее сжатия колец любой змеи. С каждым новым поцелуем Гарри глубже и глубже входил в подобие транса, лишаясь малейшей скованности.       Волдеморт вдруг отстранился и, протянув руку к животу мальчика, сделал ей несколько едва уловимых пассов, продолжая гладить шею Гарри свободной рукой.       Ахнув, Поттер свёл ноги и изогнулся на подушках — внизу живота вновь возникло ощущение жидкого огня, только теперь оно сменилось приятным покалыванием где-то в анусе, напряжением, будто что-то там внутри набухло и давило на узкие стенки, а затем удивительным чувством одновременной незаполненности и желания принять в себя член. — Ну же, Гарри Поттер, — ласково прошипел Волдеморт, склоняясь к самому уху мальчика. — Отдайся своей смерти…       Гарри интуитиво развёл ноги в стороны и умоляюще посмотрел в алые глаза со змеиными зрачками. Разум отключился совершенно, тело жгло безумным желанием. — Пожалуйста… — Как же быстро ты сдался.       Приставив головку к растянутому отверстию, Волдеморт принялся медленно, по дюйму входить, одновременно с этим поглаживая напряжённый член Гарри. Тот раскрыл губы, из которых вышел только слабый хрип, и зажмурился, стараясь привыкнуть к новым, неизвестным ощущениям которые были скорее приятными, чем болезненными. Вид его мучителя, который сейчас медленно облизнул тонкие губы и сузил глаза, наполнял сердце тайной дрожью, сжимал его, будто вытягивая капли, которые текли по стволу на яички.       Но когда пенис коснулся простаты — Гарри не выдержал и задрожал, громко и протяжно постанывая под поцелуями. Слёзы брызнули из его глаз с новой силой, но уже не от страха, ощущения раздавленности, а от чего-то нового, сладкого и тёплого. Они текли по языку Волдеморта, как сильнейшее любовное зелье, как одновременно и Оборотное Зелье, и Напиток Живой Смерти — один будто становился другим, умирал, но с каждой секундой вновь возвращался к жизни.       Толчки поначалу были медленными, а Гарри уже превратился в подчинившуюся в этой любовной схватке змею. Он шипел от лёгкой боли, натяжения, которое грозило стать неприятным, и от наслаждения, соединившего его с Волдемортом. Их связь в последнее время стала глубокой, сверхкрепкой, а теперь она усилилась настолько, что один чувствовал и понимал эмоции другого, как свои. В накалившемся воздухе витал аромат слияния двух тел и душ. Юный, свежий, телесный — и горький, холодный, сухой, вместе с жарким, влажным и солоноватым.       Теперь Волдеморт вторгался в него иначе, активнее, жёстче, но не грубее, стремясь только доставить удовольствие, расслабить, раскрыть. От стимуляции простаты член Гарри сочился тонкой, прерывающейся струйкой смазки, горячей, почти обжигающей. С очередным толчком мальчик вдруг сжался и как-то особенно сладко, переливчато, умоляюще застонал прямо в губы Тёмного Лорда, без слов прося о большем, изламываясь, как в судорогах Пыточного Проклятия.       Тело вновь ему не принадлежало. Гарри не мог держать глаза открытыми, его руки и ноги плотно обхватывали белую спину и жилистые бёдра, он слышал громкие, шипящие вздохи, чувствовал на шее распалённое дыхание и знал, что сейчас Волдеморту не менее хорошо.       Случилось то, о чём Гарри втайне мечтал так долго. Прошлого будто не существовало. В уничтоженном мире они остались только вдвоём. Ничто не могло теперь помешать им вкушать порочное, долгожданное удовольствие. Ничто не заглушало негромкие, но такие горячие и тягучие вскрики мальчишки, которого брали на смятых, пропитанных его потом и слезами простынях аспидного цвета.       Напряжение в паху всё нарастало, а из-за «эха» оно многократно усиливалось. Выносить его становилось всё труднее. Дыхание становилось хриплым, сбивалось, смешивалось со звуками толчков и шлепков плоти о плоть, стоны невозможно было сдерживать и контролировать, они сливались в унисон, превращаясь в музыку для обоих, продолжение наслаждения. Гарри ощутил, как его низ будто стиснуло в горячих ладонях. Напряжение стало подниматься выше, усиливаясь. Волдеморт вдобавок вновь обхватил член Гарри и принялся надрачивать его, выдавливая последние капли смазки.       Гарри понял, что вот-вот с ним случится что-то, что напоминать могло только потерю сознания или же смерть. Если Волдеморт хотел убить его именно так — пусть. Пусть жизнь Меченого оборвётся сейчас, в миг, когда он чувствует себя так прекрасно, как никогда в своей короткой, полной бед жизни. Это лучше, чем вечная погоня, преследование и битвы с тем, кто намного сильнее его.       Жар волнами разливался по груди, чуть отступая, а затем прибывая вновь. Гарри понял, что вот-вот он кончит, но не сумел даже сказать об этом — только отрывистые, высокие звуки, которые усиливали удовольствие для обоих. Все тело напряглось, вытянулось под жгучими прикосновениями, поцелуями, похожими на укусы, и укусами, похожими на поцелуи. И вдруг, когда Волдеморт оставлял на изгибе шеи следы зубов и губ, Гарри стиснул кулаки и издал отрывистый вскрик. С последними громкими, неподконтрольными стонами мальчик излился в руку Тёмного Лорда, не переставая дрожать в одновременном с Волдемортом оргазме, который был достаточно долгим, чтобы удовольствие от стимуляции члена и простаты стало приятной болью, пронзающей тело и заставляющей его биться в судорогах.       Волдеморт не желал покидать растянутое, податливое тело, внутри которого был тепло и влажно от обильных струй спермы. Повернув Гарри набок, он лёг, прижавшись к порозовевшему телу мальчика со спины, обнимая его, поглаживая, целуя и покусывая шею. — Ты прекрасен, Гарри Поттер, — прошептал он. — Запомни эту ночь, в которую ты стал моим.       Гарри лишь слабо кивнул и тихо вздохнул, когда пенис Тёмного Лорда наконец вышел из него с негромким хлюпаньем. Заклинание тут же убрало все следы, и Поттер лежал уже чистый на свежих простынях. Волдеморт будто впитал в себя его тепло, и лежать с ним было не холодно. Спокойствие вновь наполняло тело Гарри. Страха больше не было. Не было ничего.       Засыпая, Гарри услышал змеиный шёпот над самым ухом, но не смог понять ни одного слова. Это Волдеморт называл его своим.       Во сне он видел себя стоящим на травянистой площадке перед зелёным лабиринтом, который не был похож на тот, что был в Третьем испытании Кубка Трёх Волшебников — ниже, светлее. Гарри забежал в него, спасаясь от Волдеморта, которого он не видел, но знал, что тот где-то позади и готов настичь его. Зелёные стены переплетались над ним, запутывали, не давали пройти, а наконец и вовсе завели в тупик. И тогда позади Гарри появился Люциус Малфой, который сказал: «Не беги от нас. Твоя семья тебя любит и ждёт. Пора домой». Взяв мага за руку, Гарри последовал за ним из лабиринта, выход из которого оказался так близко.       Значит, его дом и семья здесь. В гнезде самого тёмного, что только может быть в Британии.