Apoptosis

После промокшей лавочки в парке и стучащих от холода зубов, Саске твёрдо решает уничтожить все направленные на Итачи разрушительные чувства. Отвечает ему, что пошёл ночевать к друзьям (о которых никогда не упоминал прежде), а сам вместо этого бродит по району до полуночи, обходя пустые тёмные дорожки парка и освещённые жёлтым светом фонарей кварталы. Вернуться домой всё равно придётся. Пальто больше не спасает от холода, несмотря на то, что дождь давно закончился. Ночевать ему негде. Постепенно ноги сами собой приводят его к дому. Саске сначала присаживается на ступени крыльца, заглянув перед этим во все окна и отметив, что света в них нет — важно было убедиться, что в комнате Итачи не горит даже тусклая настольная лампа. Только после этого он решается аккуратно провернуть ключ и медленно открыть дверь, точно зная, как хорошо её может быть слышно со второго этажа. Завтра утром он уйдёт в школу раньше, чем Итачи проснётся, если тот, конечно, поступит благоразумно и пропустит учёбу с работой. Ему нужно отдыхать. А Саске нужно заставить себя тихо подняться по лестнице и миновать его комнату. Сон у Итачи всегда был чутким, оттого ещё страшнее было разбудить его или случайно пересечься в коридоре. Он смягчает шаги на каждой из ступенек, проходит мимо закрытой двери и заходит к себе, с облегчением выдыхая и отмечая, что у него, похоже, получилось остаться незамеченным. С рук от уличного холода всё ещё не сходит покраснение, а зубы периодически мелко стучат друг об друга. Горячий душ, или хотя бы согревающий кипяток отметаются сразу же: даже небольшая возможность потревожить Итачи вызывает волнение. Саске старается не думать о том, почему брат так отреагировал — эти мысли прошлись по кругу за часы бесцельного сидения в парке столько раз, что успели уйти в русло самообмана и нелогичных объяснений происходящего, которое всё время приходилось обрывать, чтобы вернуться в реальность. С губ срывается нервная невесёлая усмешка. Ему жаль, что все рациональные убеждения о том, что произошедшее неправильно, чёрт возьми, абсолютно неправильно, не приносят никаких плодов, потому что, по правде говоря, внутри Саске все эти порывы ощущаются слишком естественными, поселившимися в мыслях слишком давно. Всё, что касается Итачи, не имеет для него никаких границ. Никогда не имело. Он просто любит его больше всего на свете. И всё. Только вот Итачи в такой любви никоем образом не виноват, а потому не должен страдать от его действий. Пальцы, с которых постепенно сходит озноб, сжимаются и разжимаются несколько раз. Саске раздевается и ложится спать, надеясь хотя бы во сне отдохнуть от всего, что чувствует. Просыпается за несколько минут до будильника. Быстро собирается и тихо выходит из комнаты. Не сразу осознаёт, что дверь комнаты Итачи приоткрыта. — Саске, — слышится из их общей ванной на втором этаже, в сторону которой он медленно поворачивает голову и видит стоящую в проёме фигуру. — Ты всё-таки вернулся. Доброе утро. В горле встаёт ком, который он с трудом проглатывает. — Доброе. Хочется спросить, куда Итачи собрался с явно плохим самочувствием, но после вчерашнего это кажется лишним. Он вглядывается в открывшиеся изящные ключицы, виднеющиеся из-под домашней футболки с более широким, чем привычно вырезом. На него смотрят полными волнения глазами, и от этого взгляда хочется только скорее скрыться, что он и делает — уходит вниз, не заботясь о том, что это абсолютно точно выглядит как нелепый побег. Ему кажется, что он не заслуживает этого волнения.

***

Итачи продолжает говорить с ним так, будто ничего не случилось. Вернее, разговаривают они привычно редко, только когда пересекаются дома, и брат спрашивает у него ставшими подозрительно дружелюбными дежурными фразами что-то повседневное: Как дела? Всё нормально в школе? Что ты хочешь на ужин? В ответ он выдавливает только сухие быстрые ответы, и каждый раз теряется от ощущения чего-то искусственного и натянутого между ними. Итачи слишком спокоен после всего. Будто он даже об этом не думает. Потому что Саске думает об этом каждый день. Каждый день навязчиво думает, что хочет ещё раз поцеловать его. А после напоминает, пока это не станет высечено у него в мыслях, как постулат: это необходимо испепелить, уничтожить, вырвать из себя. Избавиться. В школе он проводит больше времени, чем обычно, остаётся в спортзале после учёбы и почти забывается в тренировке, во время которой выжимает из себя как можно больше, нарочно доходя до предела. У Саске сжимаются зубы, когда он видит пополнение на счёту — Итачи перевёл ему довольно много карманных денег. Сразу после тренировки он выкуривает две сигареты по пути домой. Отец там слишком давно не появляется, и где-то в глубине эхом проносится с равнодушием мысль: не умер ли он при исполнении? Или, может быть, разбился, сев пьяным за руль? После спорта в теле чувствуется лишь приятная усталость, поэтому в голове поселяется надежда сегодня не мучиться борьбой с отвращением к себе, а сразу сесть за подготовку к экзаменам и провести так остаток дня, ни на что больше не отвлекаясь. Рушится всё в момент, когда Итачи встречает его прямо с порога. Лучшая защита — нападение, поэтому Саске решает заговорить первым: — Привет, — с невозмутимым видом снимает пальто и вешает его на крючок. Надеется, что ничего в лице не выдаёт напряжения. — Рад, что ты отдыхаешь от работы. На Итачи всё ещё строгий костюм, его собранные волосы лежат на плече, перевязанные красной резинкой. Иногда Саске задавался вопросом, как много у него этих резинок в запасе? Когда он в тайне проникал в его комнату и проверял шкафы с аккуратно сложенными вещами, ведомый желанием узнать чуть больше, иногда встречал несколько собранных в небольшую стопку резинок в уголке выдвижной полки небольшого шкафа. Каждую личную вещь, будь то расчёска, одежда, бельё или оставленная на столе книга с загнутыми уголками — всё воспринимал с трепетом. Трепетом, после которого в нём поселялось уже привычное отвращение, перемешанное со стыдом. Он рылся в вещах родного брата. Иногда мог стащить их из корзины и вдыхать запах. — Привет, Саске. — Он подозрительно долго стоит у порога. — Что ты хочешь на ужин? — Спасибо, я уже поужинал, — Эта формальность выглядит как обсуждение погоды, когда за окном, к примеру, происходит апокалипсис. Итачи складывает руки на груди и ненадолго опускает взгляд в пол. — Я с Шисуи. Будем вместе заниматься его проектом. Если захочешь присоединиться к ужину, мы будем ждать. Вот оно как. В груди мгновенно вспыхивает нечто настолько грязное, мрачное и чёрное, что он просто не может отмереть из каменной стойки, впечатавшей ноги в пол. Из дома тут же хочется уйти — вернуться обратно в школу, в пустующий спортзал, или дойти до парка, чтобы снова просидеть там до полуночи. Как жаль, что он не может заставить себя сиюминутно провести раз и навсегда всё решающую границу. Или, хотя бы, перестать смотреть на человека, абсолютно ничего ему не сделавшего, таким гнетущим взглядом. — Саске! Давно не виделись, — Шисуи показывается из-за угла и улыбается. Уже не так беззаботно, как раньше, теперь с примесью чего-то опустевшего, затаившегося в глубине взгляда — впрочем, они все стали такими. — Привет. — Быстрое скомканное приветствие не сбавляет его привычного энтузиазма, потому приходится выдавить ответ на тут же последовавшее «как дела», прежде чем подняться наверх, ссылаясь на подготовку к экзаменам. Шисуи только снова приглашает его присоединиться к ним за ужином. Саске снова отказывает. Запах с кухни исходит восхитительный и чувствуется вплоть до того, как он особо резким рывком не закрывает дверь своей комнаты. Его это не беспокоит. Ничего не беспокоит, кроме домашней работы, которую он успевает сделать в первый час. Снизу всё ещё доносятся приглушённые голоса, когда он выходить вымыть руки с мылом. Он и правда хочет есть, но ни за что не спустится вниз. Мысли заняты попыткой проигнорировать небольшую панику, поднявшуюся от осознания того, что все дела на завтра доделаны, и голову больше забить нечем, что значит, в неё вот-вот ворвутся навязчивые мысли, заполненные ненавистным голосом ненавистного друга его любимого брата. Пора взрослеть. Ему пора взрослеть. Саске только что обещал сам себе перестать. Он выходит из ванной и останавливается посреди коридора грузной тенью. Стоит, не двигаясь, и прислушивается к голосам внизу. Старается разобрать хоть слово. Как всегда, больше говорит Шисуи. Итачи вообще практически не слышно. Саске резко перешибает током — он улавливает тихий и мягкий, свой самый любимых смех. И тут становится совсем не по себе. Он старается успокоиться, старается дышать ровнее, повторять про себя множество раз слова о том, что это просто грёбаный друг Итачи, грёбаный Шисуи, которого он знает с детства, он был всегда, и, вероятно, будет и дальше — как факт, как аксиома, как данность. С Саске Итачи давно не смеялся. Он делает осторожный шаг ближе к лестнице и прислушивается ещё, но они, как назло, замолкают. Тогда он решает спуститься на одну ступеньку вниз, чтобы увидеть, чем они сейчас занимаются. Не хочет делать этого на самом деле, но всё равно делает. Они сидят на диване; видны только их спины, находящиеся к друг другу слишком близко. Саске это не нравится. Рука Шисуи тянется к волосам Итачи, без сопротивления проникает под завесу у шеи и спускается к прядям хвоста, невесомо, будто непроизвольно поглаживая их. Жест на грани — в нём нет ничего слишком откровенного, но при этом он ощущается интимным. Это отвратительно. Во рту собирается желчь и горечь, в глазах застывает красная обволакивающая злость, он поспешно уходит, закрывая за собой дверь и уже не пытаясь спрятаться в учебниках и тетрадях — сразу прячется в подушке лицом. Не знает, куда себя деть, пока против воли представляет, что ещё могут сделать эти руки с его Итачи, если они позволяют такую возмутительную дерзость, как коснуться волос. Где-то за пеленой тумана неуслышанными остаются попытки уговорить себя прекратить накручивать. Выровнять сбившееся дыхание и перестать впиваться в запястья короткими ногтями. На ватных ногах он поднимается и садится за стол, освещаемый белым экрана ноутбука. Полностью уходит в математические задачи, старается забыть о пространстве и времени, сосредоточившись только на числах и буквах. Игнорирует дорожки нелепых злых слёз, скатывающихся по щекам. Это глупо. Шисуи не уходит слишком долго. Он останется у них ночевать? Отлично. У Саске в запасе много учебных заданий. В конце концов, он мог бы провести всю ночь за подготовкой — ему плевать на сон. Хочется закурить, но делать это дома слишком опасно. Через какое-то время входная дверь снизу всё же гремит, после чего слышится спасительный проворот ключа. Дышать спокойно удаётся ровно до того момента, как он не слышит сначала неторопливые шаги по лестнице, приближающиеся к его комнате, а потом стук в дверь. Первая мысль — нырнуть под одеяло и притвориться спящим. Вторая — поговорить, наконец, с братом, если он пришёл ради этого. Саске подходит к двери и медленно открывает. Итачи стоит в проёме и молча смотрит на него. Сначала кажется, что взгляд ничего не выражает. — Точно не хочешь поужинать? Ты ничего не ел за весь вечер. — Негромкий голос обволакивает, пока брат стоит перед ним в бежевом свитере, в котором смотрится уютно и тепло — он, скорее всего, замёрз. Всегда замерзал очень легко. Есть и правда не хочется. — Я же сказал, что уже поужинал. — Ты избегаешь меня. — Нет. Итачи тянет к нему руку, но Саске машинально перехватывает его запястье, сам не зная, почему. Не отпускает, продолжая сжимать у основания ладони, там, где под большим пальцем чувствуется вена. Они как обычно общаются взглядами, молча впиваясь в черноту друг друга, пока Саске не прерывает молчание, так и не отпуская руку: — Ты ведёшь себя так, будто тем вечером ничего не произошло. В ответ его встречает тишина, на что он сжимает запястье сильнее. — Ты должен был разозлиться на меня. — Изо рта бесконтрольно вырывается всё накопившееся за это время, будто кто-то спустил сдерживающий взрыв переключатель. — Сказать, что это ненормально. Ударить, в конце концов. — Что ты говоришь? — Тон ожесточается, но всё ещё остаётся ровным. Мягкая ткань свитера соприкасается с его оголённой кожей. — Саске, я бы никогда не… — Нет, — он всё-таки не выдерживает и тянет за руку резким рывком, заставляя шагнуть в комнату, после чего прижимает лопатками к стене с глухим звуком. — Молчи, — Итачи выдыхает тяжелее, когда Саске вглядывается в его лицо, как он предполагает, совсем дикими глазами. — Ты должен остановить меня, потому что это ненормально — то, что я к тебе чувствую. Он знает, что брат ничего не должен. Не знает, как иначе обернуть мысли в слова. Итачи сглатывает, и от того, как двигается его небольшой острый кадык, обтянутый бледной кожей, невозможно оторвать взгляд. Низкий тембр голоса отдаёт по затылку мурашками. — Ты прав, твои чувства слишком интенсивны в своих проявлениях. Ты запутался, можешь принимать одно за другое, не уметь выражать эмоции, но это нормально. Сейчас для тебя важнее сосредоточиться на учёбе, а не на мне. Не думай, что моё отношение к тебе как-то изменится. Недобрая усмешка вырывается сама собой. — Нормально? — Он наклоняется ближе, так, что их лица друг от друга в сантиметрах. Тонкие черты освещает только далёкий свет ноутбука. — Итачи, ты хочешь сказать, что это нормально? — Руки давят на плечи, сильнее вжимая его не оказывающее сопротивлений тело в стену, пока губы лихорадочно находят другие губы. Сухие, тонкие, бледные. Он насильно впивается в них до того момента, пока Итачи силой не оттягивает от себя его руки, перехватывая за запястья. — Нет, Саске, это не нормально, — на подчиняющемуся безупречному самоконтролю лице виднеются долгожданные помехи: брови сведены вместе и нахмурены, рот приоткрыт, бездонные зрачки смотрят на него со смятением. Он вспомнил, как брат замер под его грязным касанием в тот вечер и, спасаясь, намертво вжался в стул. — Это общественно порицаемо. И это может усложнить тебе жизнь. — Хватит говорить только про меня! — Тон голоса впервые срывается чуть выше, но быстро выравнивается обратно, пока Саске вырывает руки. — Это, в первую очередь, усложнит жизнь тебе. Почему ты не говоришь о том, что я болен? — … — Что? Хочешь сказать, что это не так? Итачи просто необходимо признать это и сказать ему в лицо, раз ничьи слова в этом мире больше не могут на него подействовать. Саске в глубине понимает, сколько на самом деле доставляет проблем и головной боли, когда после избегания может разговаривать только резким и колким выплёскиванием эмоций. Терять больше нечего. Он злостно шипит слова, нахмуривая брови, чтобы получить гнев или отвращение в свою сторону — хотя бы часть реакции, которую он заслуживал: — Сегодня я наверняка помешал тебе развлекаться с Шисуи. Говорит и жалеет, что затронул тему Шисуи, когда видит, как в и без того потерянных глазах проскальзывают нотки чего-то похожего на мимолётную боль. И больно тут же становится и ему — это мгновенно выражается во вновь настигнувших непрошенных слезах, готовящихся потечь по щекам. Отвратительно. Он обороняется от себя же: — Я не хочу больше ничего слышать. Уходи. Лишь бы Итачи ушёл раньше, чем намокшие глаза окончательно его предадут. Но он не уходит. Тянет руку и гладит по щеке. Неужели он не понимает, что любви в такие моменты становится слишком много. — Что бы ни происходило, я никогда не престану заботиться о тебе и твоих чувствах, — пальцы продолжают холодить кожу, — я не хочу, чтобы ты страдал и отдалялся, как делаешь это сейчас, думая, что я буду груб к тебе. Ты и так пережил очень многое в детстве будучи невинным ребёнком, и продолжаешь переживать и сейчас — естественно, что твоя психика может работать иначе, — монотонный голос звучит как мантра. — Но я здесь, чтобы в любой момент принять это, потому что именно для этого и нужна семья. Прости, что вместо нормальной семьи у тебя только я. Не без моей вины твои чувства обрели подобную форму, и я же и должен понять, что с этим можно сделать. — Мы. Мы пережили очень многое. Не я один. Не забывай об этом. Ты опять говоришь только обо мне. — Ты мой младший брат, я не могу воспринимать это иначе. Саске больше не выдерживает. Он успевает только ещё раз невесело усмехнуться, прошептав негромкое вопросительное «примешь?», прежде чем снова прижать Итачи к стене и впиться в него настойчивым поцелуем, не находящим никакого ответа. Облизнуть языком каждую трещинку на его губах. Запустить руку в волосы, которых касался Шисуи, потянуть за резинку и почувствовать, как они распускаются и струятся по пальцам — перекрыть таким образом чужое прикосновение. Ему не нужны активные ответные действия, чтобы ласкать сначала верхнюю, а потом нижнюю губу и окончательно плыть разумом от запаха и вкуса. Не нужны никакие действия для того, чтобы втираться налившимся кровью членом в бёдра Итачи, как бы заставляя понять, что именно он собрался принять. Саске давно догнал Итачи по росту, поэтому сейчас ему даже не приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы проникать языком в его приоткрывшийся от непроизвольного выдоха рот. Всё это настолько неправильно, что виски вышибает адреналин, пока руки проникают под свитер и трогают тело, обводя каждый попадающийся миллиметр кожи. Пыл сдержать невозможно. Он правда собрался это принимать? Саске не может ничего поделать с тем, что продолжает притираться к Итачи, не встречая ответной твёрдости, но встречая поглаживающие его по очертаниям скулы пальцы, которые после перемещаются в волосы на его затылке. Саске выдыхает во влажный приоткрытый рот: — У тебя… Было что-то такое? Было страшно услышать, что да. С какой-нибудь девушкой, или, например, с Шисуи — в отличие от него, девушек домой он никогда не водил. — Нет. — У меня тоже. Ответ возбуждает ещё сильнее, оттого он начинает активнее жаться к его бедру. Бесстыдно опускает руку к промежности Итачи и с трепетом отмечает постепенно возбухающую твёрдость, и, оторвавшись от губ, вгрызается в окутанную мягким воротом шею, оттягивая его, добираясь до ключиц и вдыхая запах с ярёмной впадины. Смешно, что в глазах брата он невинный ребёнок, а не выродок. Ещё смешнее, что он думает, что с его чувствами можно что-то сделать. Он прижимается к телу Итачи ещё ближе, так близко, как только возможно, ощущая, что вдавливает его в стену и вероятно причиняет боль, но остановиться уже не может, когда руки из его волос плавно перемещаются на спину. Руки, одновременно ни на что не соглашающиеся, но и не отталкивающие прочь. Принимающие — всё, как он и сказал. Он втянул в это Итачи, снова позволил выплеснуться наружу этой самой уродливой части огромного спектра чувств, а в ответ не получил ничего из того, чего на самом деле заслуживал. Возможно, тогда на лавочке в парке он был прав, когда отчаянно пытался обвинить в этой ситуации хоть кого-то кроме себя. Пальцы находят член Итачи и принимается гладить его через штаны с желанием возбудить до конца, заставить полностью затвердеть и выбить из него что-то громче, чем едва слышные сдавленные выдохи. Кожу на шее у плеча Саске слегка прикусывает, в то время как второй рукой снова забирается под свитер и проводит всей шириной ладони по гладкому твёрдому животу, чувствуя, как тот мелко подрагивает под прикосновением. Множество раз подобные картинки возникали в его сознании, когда он удовлетворял себя ночью, уткнувшись лицом в подушку, сжимая в кулаках простыни, ненавидя себя за всё это. Оттого происходящее всё сильнее ощущалось несбыточным сном, который по неизвестным причинам начал исполняться. Внутри бушевала жадность: хотелось трогать везде и сразу, пробовать на вкус в Итачи всё, восхищаться, присваивать себе, упиваться — потому что больше позволить он не мог, даже прикасаясь к его уже твёрдому члену, он не знал, как действовать дальше, терялся в собственном сбившемся дыхании и продолжал тереться о бедро. Факт того, что Итачи тоже возбуждён, безумно льстит. Он сжимает член через ткань штанов сильнее, ускоряет движения руками по всей длине, продолжает целовать начавшие слабо, скорее инертно двигаться в ответ подушечки губ. — Вот, что я к тебе чувствую. Что ты собрался делать с этим? — Горячим шёпотом. Резинка домашних штанов приспускается и обнажает узкие бёдра с выпирающими по боками косточками, которые Саске тут же окольцовывает по бокам двумя руками, скользя ими то к талии, то обратно к бёдрам. Тянет резинку ещё ниже, подхватывая бельё и освобождая окончательно вытянувшийся член с поблёскивающей головкой. На вид он трогательный, вызывающий особый внутренний трепет. Итачи отворачивает голову в сторону, отрывает руки от поглаживания лопаток и пытается ухватиться ими за стену. Саске за подбородок разворачивает лицо обратно и заставляет смотреть в глаза. Растрёпанные волосы, сбившаяся чёлка, почти незаметная в полумраке розовина щёк — прекрасно. Нотки страха в глазах из-за пробирающего насквозь возбуждения даже получается игнорировать. Свой член он освобождает тоже, обхватывает сразу два и проводит по всей длине несколько раз, еле удерживаясь на подрагивающих ногах. Итачи видит таким смущённым впервые: он, прячась, срезает взгляд вбок и нахмуривает брови. Пальцы плавятся от прикосновения к шершавой пульсирующей коже. Держать их вдвоём быстро становится неудобно, поэтому Саске отпускает себя и сосредотачивается на Итачи, наслаждаясь отбрасывающими длинную тень ресницами на прикрытых веках и усиливая движение руки. Обводит большим пальцем головку, размазывает влагу по всей длине и старается повторить всё, что ранее делал с собой. Итачи охотнее отвечает ему на очередной поцелуй, больше не изображая застывшую статую. При этом всё, что исходит от него, ощущается так… невинно. Как осквернение чего-то чистого и непорочного. Саске прикусывает нижнюю губу и оттягивает её, ощущая, каким горячим стал воздух между их прижавшимися вплотную телами, ускоряет движения, плотнее обхватывает горячую кожу, в том числе и свою, вдыхает запах волос и съезжает подбородком Итачи на плечо, когда чувствует, как комната смазывается и темнеет от приближающегося оргазма. Спустя несколько толчков задыхается и кончает в руку, представляя, что в этот момент Итачи под ним стонет его имя, а он толкается не в кулак, а в горячий обволакивающий вход. Оргазм пробирает до дрожи, он вцепляется в лёгшую на шею паутину волос мёртвой хваткой и не может надышаться запахом, пока пытается прийти в себя. Когда мир вокруг снова становится устойчивым, Саске натягивает штаны и вытирает об них руку. Над ухом слышится тяжёлое дыхание, а рядом ощущается, как активно поднимается и опускается грудная клетка брата. Он хотел заставить его кончить первым, но не сдержался, поэтому сейчас продолжал движения рукой и искал взгляда всё ещё отведённых в сторону глаз. Прижатая к стене спина чуть скатилась вниз, ноги Итачи подогнулись, но Саске удержал его за талию и через несколько особенно чувственных и интенсивных движений ощутил, как задрожали его бёдра. Итачи приоткрывает рот и крепко сжимает веки, когда кончает ему в руку. Ногтями в этот момент он, кажется, насквозь прорывает обои — так сильно упирается в стену. Саске выжимает из него всё до последней капли движениями по стволу с нажимом. Идеально. Каждый его тяжёлый вдох и туманный взгляд. Растрепавшиеся волосы, краснеющие следы на шее. Он не хочет, чтобы кто-то кроме него мог когда-либо видеть его брата таким. Понимает, как ужасны его желания. Саске ещё раз прикасается к распухшим от поцелуев губам, и наслаждается тем, как сильно они отличаются от привычных бледных и тонких, какими он всегда видит их в обычной жизни. Целует до того момента, пока Итачи не приходит в себя и снова не отворачивает голову. Тогда он подносит пальцы с его семенем ко рту и облизывает каждый. Вкус необычный, горьковатый, но он слизывает всё до последней капли ведомый странным первобытным желанием слиться до конца, присвоить себе каждый обожаемый миллиметр тела. Итачи молча наблюдает за ним, пока поправляет пояс штанов. Его дыхание все ещё не пришло в норму. Когда спесь возбуждения сбивается осознанием произошедшего, Саске судорожно выпаливает: — Прости. — Он снова извиняется, потому что больше ничего не может. Молчание. — Прости меня. Итачи утирает губы. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Брат, я не хотел, чтобы так вышло. Чтобы так… опять вышло. — Хочется потянуться и ухватить его за свитер, встряхнуть, заставить выдать какую-то реакцию, но после произошедшего Саске страшно лишний раз проявлять свои порывы. Что если теперь его будут игнорировать? Если Итачи после этого навсегда прервёт связь со своим сумасшедшим младшим братом, расскажет Шисуи о том, что он ненормальный, что он, чёрт возьми, склонил его к инцесту. То единственное, что он считал семьёй, может исчезнуть. Человек, которого он любит больше жизни, может начать его ненавидеть. И он сам виноват, что не смог сдержаться как глупый маленький ребёнок. В третий раз за вечер глаза наполняются слезами. Как же он слаб и жалок. Итачи уйдёт и оставит его с отцом одного. — Прошу… — Саске всхлипывает и готовится опуститься на колени, чтобы умолять Итачи о прощении, если так будет нужно, — прошу, если ты можешь дать мне ещё один шанс, я обещаю, что буду нормальным братом, я… — Перестань. — Его жёстко обрывают, заставляя замолчать и утереть слёзы. Они всё ещё стоят у этой чёртовой стены и не двигаются с места. Влагу со щёк убрать не успевает: Итачи первый тянется к нему и вытирает мокрые дорожки. — Ты слышал, что я сказал до этого? Слабый кивок в ответ. — Послушай, Саске, — его лицо удерживают за щёки и приподнимают, — наша жизнь никогда не была нормальной, как бы сильно мы не пытались создать иную иллюзию. Ты и сам это знаешь. — Он снова кивает. — Я не отрекаюсь от своих слов о принятии. Ты — всё, что у меня есть. Но никто, слышишь, никто и никогда не должен узнать об этом. — Никто не узнает. — Пожалуйста, не плачь. Мне тяжело это видеть. Итачи отпускает его щёки и вымученно улыбается. — Моё отношение к тебе никак не поменяется. Хватит себя корить. — Он наконец-то отлипает от этой несчастной стены и идёт к двери. — Завтра в школу, тебе пора спать. Он ненадолго останавливается в проходе, и, прежде чем повернуть в сторону своей комнаты, в последний раз оборачивается. — Спокойной ночи. Закрывает дверь с обратной стороны. Саске ещё долгое время не сходит с места, стоит у двери, будто вросший в пол. Прислушивается к звукам в коридоре. Через несколько минут слышит шаги и щелчок переключателя света в ванной комнате. За ним следует проворот замка и плеск воды, которая не выключается очень долго. Слишком долго. Всё это время он продолжает стоять на месте и слушать. Насильно заставляет каменные конечности шевелиться, снимает испачканные штаны, отмечая острую необходимость закинуть их в стирку, меняет нижнее бельё и укладывается в кровать. Лежит неподвижно долгое время. Сна ни в одном глазу — нет никакой надежды заснуть сегодняшней ночью. Итачи всё также не выходит из ванной. Шум воды не утихает. Пробегает мысль проверить его и постучать, но быстро пресекается — его присутствия и так сегодня было слишком много. Очень хочется курить. Завтра утром, завернув за скрытый от любой возможной видимости угол, он обязательно выкурит сразу несколько сигарет.

***

Рабочий день в участке кончается, но Наруто так и не отстаёт со своими предложениями развеяться после смены, обоснованными тем, что «ты ужасно выглядишь», «кроме работы вообще никогда не ходишь» и «завтра у нас выходной». Такие предложения уже поступали от Наруто ранее, но Саске всегда удавалось коротко и ясно обозначать своё нежелание вступать в какое-либо социальное взаимодействие, кроме рабочего. Его позиция оставалась чёткой и непреклонной. Но сегодняшней ночью ему слишком ярко снилось прошлое, голова болела с самого пробуждения, а картинки, которые он видел во сне, навязчиво преследовали весь день, стимулируя несуществующую боль в области солнечного сплетения. Боль утраты, пугающая своей материальностью, приобретающая форму реальной физической боли. Ему не нужна компания. Не нужны другие люди рядом. Он всё равно ничего не почувствует. Но когда Наруто в очередной раз трепался о том, что ему нужно развеяться, пока Саске закрывал отдел, он не выдержал и спросил: — Ну и куда ты хочешь пойти? — Неподалёку открылся отличный рамен-бар — идеальное место! Поехали, хватит ломаться. На тебя смотреть невозможно. Саске взвешивает все за и против. Думает, почему Наруто вообще считает, что ему нужно на него смотреть. Ехать никуда не хочется, разве что домой, чтобы моментально уснуть и отключиться от реальности — во сне он хоть и погружается в навязчивые воспоминания, зато не занимается тем, что судорожно проверяет в телефоне контакт Итачи. Но, исходя из мыслей о последних ночах, понимает, что уснуть сегодня будет крайне сложно. Особенно учитывая, что завтра у него выходной, во время которого он снова собирался приехать в отдел. — Ну же, соглашайся. В последний раз предлагаю. Если не согласишься, я позову… — Поехали. Хватит болтать. — Эй! Я сейчас передумаю куда-то тебя звать! Они идут к парковке, на которой уже почти не осталось автомобилей сотрудников. Наруто настаивает, чтобы они взяли машину Саске, потому как собирается много пить. Тема алкоголя вызывает раздражающее напряжение. Он почти отказывается от этой идиотской идеи провести время с Наруто, но понимает, что за рулём по пути к месту назначения сделать это уже поздно. Припарковаться почти некуда — вечером пятницы всё ожидаемо занято. Ещё один пункт в копилку копящегося напряжения. — Ты думаешь, здесь будут свободные места? — Саске щурится от ярких мигающих вывесок, когда они заходят внутрь. — Найдём. А если не будет, сядем за стойкой. Я решительно хочу попробовать все их самые калорийные рамены. — В тебя не влезет. — Ты меня плохо знаешь. К сожалению, свободные места всё же находятся. Официант отводит их к укромному столику в дальней части зала с приглушённым светом, с небольшими неоновыми вывесками на стенах и красно-белыми флажками, тянущимися по потолку. Наруто сразу берёт в руки меню и выбирает блюда, пока Саске лениво листает цветные страницы и понимает, что не хочет ничего из этого. Останавливается на нескольких онигири и чае, из-за его получает в свою сторону удивленный взгляд. — И это всё? — Всё. — Почему его вообще это так заботит? — Это рамен-бар, Саске, а ты даже рамен не выбрал. К тому же, слово бар тебе ничего не говорит? Он приподнимает бровь с безучастным выражением, понимая, что Наруто собирается говорить дальше. — Я возьму нам бутылку сакэ. Или ты предпочитаешь пиво? Он контролирует каждый мускул на своем лице и старается не выдавать никакой реакции. — Я буду чай. — Какой же ты зануда. Саске решает, что лучше промолчать, чтобы не провоцировать очередной поток повышенного внимания в свою сторону. Он отворачивается к окну, за которым уже давно стемнело, и проваливается взглядом в расплывающийся от расфокусированного взгляда ореол фонаря, сплетающейся в одну цепочку со светом фар и отблеском мигающих вывесок. Голос Наруто звучит то громче, то тише, пока Саске пытается вычленить из потока информации, выливающейся из его рта, что-то, за что можно зацепиться. Он говорит о начальнике, о каких-то бессмысленных глупых ситуациях на работе, затрагивает тему отпуска, семьи… Саске просто слушает и понемногу расслабляется от того, что от него не требуют хотя бы активного участия в беседе. — Ты никогда ничего о себе не рассказываешь. — Зачем мне делать это на работе? — Мы не на работе сейчас. Диалог спасительно прерывает официант, расставлявший блюда и напитки, от аромата которых у Саске почти просыпается аппетит. Но после среди наваристого запаха начинает различаться запах спирта, проникая прямо в ноздри. Взгляд проваливается в поднимающиеся за прозрачным стеклом к горлышку пузырьки. Наруто наливает себе полную чашу саке, проливая несколько капель на стол, и отставляет бутылку на центр. — Точно не будешь? — Точно. — Саске вдыхает поднимающийся с горячим паром аромат чая и старается сконцентрироваться на нём. — Знаешь, я не настаиваю, да даже на твоём участии в разговоре не настаиваю, просто… — Между его словами хочется впихнуть «зачем тогда ты вообще меня позвал», но он сдерживается, наблюдая, как Наруто крутит в руках готовящуюся сорваться с края стола чашу. — Мы, в конце концов, всего лишь коллеги, верно? — Он прищуривается, издавая слишком нервный смешок. — Просто иногда сложно смотреть на то, как ты работаешь семь дней подряд вот как уже две недели без перерыва. В голове ведётся расчёт: и правда, последний выходной в его графике был как раз две недели назад. Тринадцать дней назад, если быть точнее. Без разницы — это добровольный выбор. Ему не понравилось отдыхать, в тот день он провалился в воспоминания каждую свободную секунду. — Ну, я конечно впечатлён твоей исполнительностью и всё такое, — чаша почти падает со стола, но Наруто успевает подхватить её в последний момент, — но мы с Какаши, то есть, с начальником Хатаке, хотели запретить тебе выходить завтра на работу. Вот. В груди непонятно остро щемит, и эта странная улыбка с прищуром стоит перед глазами. Пальцами Саске вцепляется в телефон в кармане и испытывает острую потребность открыть контакт. — Вы с Какаши? — Всё верно. — Он подхватывает палочками лапшу и громко всасывает, подбирая длинные концы и сразу же наматывая вторую порцию. Отчего-то ему удаётся звучать так непринуждённо и искренне, что реакцией на это может послужить только очередное вбирание в ладонь спасительного телефона. — Какое ему дело? Наруто на него совсем не похож, но в этом мимолётном ощущении тепла почувствовалось что-то до боли знакомое, что-то иллюзорно родное, и то, насколько это жалко в очередной раз заставляет пожалеть о согласии куда-либо ехать. Он так изголодался, что готов видеть отголоски Итачи даже в таком человеке, как Наруто. Всё внутри противится этому. — Я знал, что ты так скажешь. — Он опрокидывает в себя сразу всю стопку, даже не морщась, и тут внутри пробегает холодный ток: конечно, глупое наваждение — всего лишь глупое наваждение. Вид наливающего ещё одну стопку саке в чащу Наруто вмиг начинает вызывать глубинное отвращение. — Поэтому тут ты прав, это не наше с ним дело. В конце концов, мы просто работаем вместе. На бронзовой румяной щеке следы от жирного бульона, на оранжевой кофте с идиотским чёрным принтом пара расплывающихся капель — Наруто без полицейской формы выглядит несуразно. — Но знаешь, я бы так не смог. В смысле, работать сверхурочно если там действительно важное дело или срочный выезд — это одно, но как ты, приезжать, чтобы браться за перепроверку чужих отчётов, или подобную херню… Короче, это всё бессмысленно. Бутылка пустеет наполовину, когда он заканчивает с первой порцией рамена — перед ним ещё одна тарелка. К своей еде Саске так и не притрагивается. Делает несколько глотков чая, и, когда Наруто замолкает, чтобы поесть, успевает разблокировать телефон и провалиться взглядом в спасительный неизменчивый контакт. Необходимый ритуал, чтобы почувствовать иллюзорный контроль. Голубые глаза напротив заметно мутнеют, речь путается, смех становится громче, чем только усиливает головную боль. К тому же, у него не остаётся чая, которым можно было бы запить всё же надкушенные пару раз онигири. А ведь после этого всего Наруто нужно будет ещё и отвезти домой. — Эй, а у тебя никого нет? — Что? — Ну, в плане… — Саске, вероятно, слишком откровенно нахмуривается, чем заставляет Наруто выставить ладони в оборонительной позиции и криво ухмыльнуться, — Я не имею в виду ничего такого. Просто ты закрытый человек, а сейчас вечер пятницы, и ты очень пристально проверяешь телефон. Может быть, тебя потеряла жена, а ты ещё будешь обвинять меня. Он оставляет это без ответа и сверлит прямым взглядом. — Я шучу! Ну не смотри так. — Бутылка полностью пуста, как и тарелки. Саске просит официанта принести счёт. У Наруто раскрасневшиеся щёки и слишком хитрый взгляд с примесью странного веселья. Внезапно он выпаливает: — Позвать тебя сегодня, кстати, тоже настоял Какаши. Это начинает напрягать ещё сильнее. — Да что ему нужно? Я ведь и его отчёты делаю, когда приезжаю в выходные. — К ним подходит долгожданный официант со счётом, который покрывает Саске, после чего он демонстративно достаёт ключи от машины и встаёт из-за стола. Наруто, слегка пошатываясь, поднимается следом. Из-за неаккуратных движений он чуть не врезается в официантку, и его приходится оттягивать в сторону за рукав. Резким запахом перегара сопровождаются смазанные слова: — Он просто волнуется.…То есть мы просто волнуемся. За тебя. И всё. К горлу подступает тошнота — кажется, что весь воздух вокруг пропитан алкоголем. — Это лишнее. — Как скажешь. Моё дело просто позвать тебя в этот замечательный.…Ай! — Наруто задевает локтем дверь, когда они выходят на улицу, и Саске снова приходится резким рывком направлять его в сторону машины. Путь до дома Наруто проходит спокойно, потому что он отрубается на заднем сидении. Неспокойно только из-за неуходящего ощущения подступающей тошноты — он опускает стёкла с двух сторон спереди и старается надышаться воздухом с улицы. На прощание с трудом проснувшийся Наруто скомкано благодарит его и заверяет, что до двери провожать не обязательно. Саске не настаивает, но внимательно следит за тем, чтобы он скрылся за дверью входа у крыльца. После чего не отъезжает сразу — сначала открывает нараспашку задние двери в попытке выветрить проспиртованный запах, успевший намертво впитаться, кажется, в каждую деталь салона. Он не торопится ехать домой. Сверлит взглядом дверь, за которой только что исчезла покачивающаяся спина. Внутри звенящая пустота: абсолютное отсутствие хоть какой-то окраски. Не приятное ничего, обволакивающее, например, в чёрных пустых снах, позволяющих отдохнуть по-настоящему, а нечто другое, возникающее после того, как изнутри всё окончательно иссохло. Саске не хочет про это думать, не хочет даже начинать, даже позволять себе что-то отдалённо похожее, но опять проигрывает. Он думает, что мог бы сегодня быть там не с Наруто, а с Итачи. Мог бы смотреть в его чёрные глаза и наслаждаться улыбкой. Конечно, Итачи не выбрал бы подобное место — это наверняка было бы более сдержанное заведение со спокойной обстановкой. По правде говоря, Саске не знает, что бы это могло быть, потому что они не любили ходить в людные места, но он бы с радостью пошёл в любое место, если бы только Итачи позвал. А после они могли бы поехать домой и посмотреть какой-нибудь фильм. В конце концов, это ведь вечер пятницы — завтра не должно быть никакой работы. Во время фильма он бы не выдержал и соскользнул рукой сначала к волосам, распуская их, потом к щеке, чтобы повернуть лицо для долгожданного крепкого поцелуя, о котором бы думал каждую секунду до этого. Целовал бы долго. Всю ночь. Саске пытается вернуться в реальность и несколько раз моргает, фокусируясь на пустой ночной улице и белом свете фонаря. Этого не будет. Он закрывает все дверь, усаживается на переднее сидение и давит на педаль газа.

***

— Что ты здесь делаешь? Всего за несколько секунд от состояния спокойствия эмоции успевают вскипеть до состояния полного смущения — Итачи застаёт его за готовкой, но не простой, а готовкой, предназначенной для него. И почему-то это очень стыдно. Может, потому что брат специалист в этом, а Саске совсем ничего не умеет. Все его усилия оказывались недостойными, чтобы Итачи это пробовал. — Ничего. — Он стоит в его чёрном фартуке, испачканном в рисовой муке, и держит в руке сковороду. Итачи выглядит прекрасно в белой классической рубашке и идеально сидящему по плечам чёрном пиджаке — так красиво, что невозможно оторвать взгляд, скользящий по едва виднеющейся розоватой отметине в области шеи, спрятанной за белым воротником. Увидеть её можно, только если специально вглядываться и знать, что там, за тканью, этот след на коже ещё ярче и больше. Пиджак сужается у талии, которую хочется окольцевать обеими руками, а после снять его, как и остальную одежду. Саске хмурится. Ставит сковороду на плиту и включает огонь. — Если тебе нужна помощь, зови. — Не нужна. Он шагает ближе и оглядывает весь беспорядок, царящий на кухне, а Саске в этот момент очень жалеет, что не смог предугадать время его возвращения. Важная конференция, посвящённая ещё более важному проекту, казалось, должна длиться дольше. Неловко, что брат такой невероятный и умный, всегда достигающий успеха в любой деятельности, а он, тем временем, не может достичь успеха даже в готовке. — Точно? Я всегда рад помочь тебе на кухне. Ты редко что-то готовишь. Саске равнодушно смотрит на отложенную в сторону сгоревшую порцию дораяки со слишком тёмной коркой там, где она должна быть нежно-золотистой. Итачи тоже на них смотрит. — Давай я помогу. Его приходится резко прервать, встав напротив: — Ты наверняка устал. Я справлюсь сам. Иди к себе. Он ещё несколько секунд терпит скептический взгляд, после чего наконец остаётся на кухне один и выдыхает. В миске на столе готовое тесто, из которого он собирается слепить шарики для данго. После раннего возвращения Итачи эта затея кажется ещё более нелепой. Сковорода ставится на плиту, после чего в ней предпринимается ещё одна попытка приготовить аккуратный пышный блинчик, который, впрочем, всё равно подгорает в середине и недостаточно поднимается. К тому же, у него совсем не получилась форма правильного круга даже спустя несколько попыток — только растёкшиеся овалы вместо красивых круглых блинчиков. Саске не собирался готовить сладости для себя, поэтому планировал сделать небольшое количество шариков для данго, но и они выходили кривыми, а начинка, которую он добавлял внутрь, только усугубляла ситуацию, растекалась и портила форму. Он провёл на кухне уже несколько часов, но так и не смог сделать что-то стоящее. Хуже становится, когда Итачи снова спускается к нему и бесцеремонно проходит к столу, превратившемуся в хаос: где-то просыпался сахар и мука, шкафы вывернулись в поисках стоящего в дальнем углу мёда, некоторые шпажки рассыпались по полу и всему периметру, а грязный миксер занял половину раковины. — Я почувствовал горелый запах. — Итачи переоделся в ещё сильнее обнажающую след на шее футболку со свободным воротом. Его взгляд скользит по сварившимся шарикам данго, лежащим в отдельной миске. — Тебе не стоило. Саске вытирает руки о полотенце. — Я сам решу, что мне стоило, а что нет. — Ты переложил шарики в ледяную воду? Они могут слипнуться. — Итачи, я разберусь. Иди наверх. — А здесь, это дораяки? — Да, чёрт возьми, это дораяки. Дерьмовые дораяки, которые не получились, и, как видишь, подгорели. Поэтому не мешай мне, пока я буду их переделывать. — Не та консистенция теста, поэтому они растеклись и подгорели. — О боже… — Прости, — он подходит к раковине и принимается мыть миксер и остальную посуду, что не может не вызывать досады, потому что этим только что хотел заняться Саске. Остаётся только наблюдать, опираясь на край стола, как Итачи с первого раза проделывает то, что заняло у него несколько часов, добиваясь идеальной круглой формы, когда разливает тесто на сковороду. Саске развязывает узел на фартуке, снимает его и подходит к спине брата. Перекидывает через шею тонкую переднюю часть, аккуратно придерживая волосы, пока Итачи молча позволяет это сделать, а после крепко затягивает его на талии и наслаждается тем, что может провести руками по бокам. — Тебе он подходит больше, — хрипловато говорит в волосы на затылке, вдыхая их запах, прежде чем неохотно отдаляется и вновь принимается наблюдать. Собственная розовая отметина на контрастной с чёрным воротом и завесой волос шее пробуждает в нём какие-то особые дикие чувства. Хочется облизнуть её, оттянуть футболку, чтобы проверить, не остались ли ещё следы. Итачи достаточно просто появиться рядом, чтобы Саске всеми мыслями скатился в жажду — слишком бесконтрольное явление, которое становилось всё сложнее игнорировать. Ведь брат даже ничего не делает. Ничего не делает для того, чтобы вызывать в нём это всё. Ну почему его голова работает так неправильно? Саске принимается нанизывать слегка разваливающиеся цветные шарики на шпажки, пока рядом слышится негромкое шипение сковородки и ощущается вкусный, а не горелый запах. — Данго получились хорошо. — Итачи подходит сзади, чем слегка пугает, из-за чего Саске чуть не сдавливает шарик в пальцах. — Неправда. Губы брата растягиваются в улыбке и сердце пропускает удар — это запрещённый приём. Ему должно быть категорически запрещено так делать. Шпажка пронзает шарик наискось, из-за чего тот сминается в пальцах, а после и вовсе падает на пол. — Нет, это очень хорошо, особенно учитывая, что ты готовишь это впервые. — Хватит льстить. Ещё несколько минут он заканчивает с дарояки, добавляет начинку, и Саске думает, что этой своей помощью он нарушил весь идиотский план приготовить для него что-то. Неважно — он был провальным с самого начала. Саске ставит перед сидящим за убранным кухонным столом Итачи тарелки с цветными данго, выглядящими ощутимо плохо в сравнении с красивыми аппетитными блинчиками. Разливает под его пристальным взглядом крепкий чай в их специальный сервиз, с которого пришлось стряхнуть слой пыли, прежде чем достать. Проверяет, что вымыл всю посуду, плиту, пол и кухню (не без помощи Итачи), прежде чем отодвигает стул и садится напротив. За окном уже стемнело, во всём остальном доме выключен свет. Если прислушаться, можно уловить барабанящий дождь за окнами. Они желают друг другу приятного аппетита, и Итачи принимается пробовать данго, которое то и полноценным данго назвать нельзя. — Спасибо. Ты потратил на это столько времени. — Итачи погружает шарик между губ, и Саске ненавидит себя за то, как внимательно наблюдает за каждым его движением. Длинными пальцами он деликатно заправляет за ухо чёлку, прикрывает глаза, когда пробует на вкус каждый из шариков, утирает сладкие губы салфеткой и аккуратно складывает шпажку на край тарелки. — Очень вкусно. Начинка получилась насыщенной, даже если форма слегка… не идеальна. — Тебе правда нравится? — Саске подпирает руками подбородок. — Да. — Он опять искренне улыбается едва растягивая уголки. — Ты не будешь пробовать? — Разве что немного откушу твои дораяки. Данго — это для меня уже слишком. — Пышный блин идеально золотистого цвета и правда оказывается вкусным, поэтому он съедает несколько штук и запивает чаем. Видеть, что Итачи съедает почти всё данго — лучшая похвала, даже если шарики еле держат форму и по вкусу явно не соответствуют его оценке. — Как всё прошло сегодня? — Хорошо, — он прикрывает глаза и подносит к губам кружку, делает глоток и медленным тембром продолжает, — Мне собираются повысить стипендию. А как в школе? — Ничего такого, что стоило бы внимания. Итачи чуть наклоняет голову вбок, отчего выглядит по-особому умилительно — обычно так он выражает замешательство. — Даже мелочи стоят внимания. Не только твои оценки, я знаю, что с ними всё в порядке. Например, твои друзья и одноклассники. Вы ещё не обсуждали выпускной? — Нет. Меня на нём не будет. — Почему бы тебе не сходить? Теперь очередь Саске приходить в замешательство. — Зачем? У тебя ведь не было выпускного из-за того что тебе позволили перескочить через класс. — Но это не значит, что его не может быть у тебя. К тому же, в тот день меня заставил отмечать Шисуи. — Брови хмурятся сами собой, когда он слышит это имя. — Мне это не нужно. У Саске нет друзей в школе или вне школы — он редко с кем-то общается. Знает, что Итачи волнуется за него из-за этого, но не может ничего поделать. Грустно видеть его расстроившийся из-за последних слов взгляд, поэтому хочется резко перевести тему: — Отец тебе ничего не говорил? Ещё один промах, усугубляющий ситуацию. Он выпалил это случайно, не успев подумать, и очень пожалел, так как от поднятого вопроса в мгновение хуже стало им обоим. — От него пока нет никаких вестей. — Итачи реагирует ожидаемо спокойно, говорит привычным отстранённым тембром и ровным голосом. Только встаёт из-за стола сразу, как пустеет чашка чая, и отправляется мыть посуду — он не скажет напрямую, но в этом действии можно прочитать поставленную им в теме точку. Саске чай ещё не допил. Он снова скользит взглядом по этой чёртовой отметине, каждую секунду напоминающей о произошедшем. Итачи вытирает руки и убирает оставшиеся еду в холодильник. Смахивает легший на плечо хвост на спину в одно движение, на которое хочется неотрывно любоваться — есть в этом что-то изящное, несмотря на обыденность жеста. Он слишком хочет прикоснуться к его шее и больше не может терпеть — устал сдерживаться весь вечер. Конечно же, ещё на этапе отодвигающегося стула и нескольких быстрых шагов, Саске прекрасно осознаёт, как сильно пожалеет позже. Итачи, стоящий между раковиной и холодильником боком, оказывается развёрнут спиной и прижат не руками, а слишком буйным взглядом, на который отвечает взаимной глубиной, но максимально далёкой от чего-то настолько бушующего, как у него. Смотрит чуть настороженно, с немым вопросом и затаившейся опаской. — Останови меня в любой момент.— Саске тянет руку к шее и проводит подушечками по бледному следу; Итачи от этого ёжится и вздрагивает. Вероятно, у него слишком холодные пальцы. Саске дует на них, согревая своим дыханием, после чего снова подносит к шее и ключицам, чтобы не торопясь обвести их по контуру. После проводит самыми кончиками по очертаниям ресниц, по коже над верхней губой, по линии подбородка — Итачи под его касаниями стоит, не двигаясь, но внимательно наблюдая, повторяя глазами траекторию движения пальца. Через время Итачи отмирает, хватается за его запястье, скользит выше по руке и легонько надавливает на подушечку ладони. Это испытание: находиться так близко, но всё ещё не целовать. Он оттягивает ворот и внимательно оглядывает ещё один потемневший след. — Это опасно, потому что заметно, — хриплый низкий голос в такой близости почти заставляет закатить от наслаждения глаза. — Никто бы не узнал, что это я. Может быть, у тебя появилась девушка, — говорит и обжигается отвращением к одной только мысли. Удивительно, но отвращением меньшим, чем, например, к их близости с Шисуи. — Это при любом раскладе неприлично. Ещё один поток этого тембра заставляет его возбудиться до конца, и он не выдерживает расстояния между их губами — сокращает, прикусывает, обхватывает за талию и притягивает ещё ближе. Во рту чувствуется сладкий вкус начинки от данго, когда Саске проталкивает язык глубже, с жадностью обводит каждый уголок рта и достаёт до неба — ему не отвечают с той же страстью, но это уже привычно. — Ты бы хотел? — Чего? Их шёпот в губы друг другу горячий и влажный. — Иметь девушку. Отношения, секс, свадьба, дети — всё как у людей. По-настоящему. Ты бы так хотел? — Нет. Но я хотел бы этого для тебя. Саске усмехается и втискивает колено между ног Итачи, постепенно поднимая его выше. — Этого не будет. — Он чувствует небольшую твёрдость в области паха и сильнее надавливает коленом, продолжает удерживать талию и приподнимает футболку. В штанах теснеет, тянет и пульсирует, в груди — раскаляется и плавится. — Жизнь длинная, и такой, как сейчас, она будет не всегда. — Он говорит это мягко, пока Саске бесцеремонно заныривает рукой в его штаны и нижнее бельё, пока трогает его член, собирая влагу на головке. — Помолчи. — Ещё один глубокий поцелуй. Итачи явно чувствует смятение от такого напора, снова оказывается в неудобном положении без возможности двинуться: в похожей позиции они были совсем недавно. — Иди сюда. Жизнь может изменится, а сила его чувств — нет. Он берёт его за руку, в несколько шагов выводит из кухни к дивану в гостевой — он небольшой, но сейчас спасительно удобный. Итачи поддаётся, не прерывает касания, не выдаёт особой реакции даже когда его усаживают на диван, опуская за плечи, и когда нависают сверху, целуют в ушную раковину и висок, мимолётно касаются сосков под футболкой и спускаются ниже, устраиваясь между ног. Он облизывается. Стягивает с него штаны сразу с нижним бельём. Любуется на гладкий розоватый член, к которому припадает щекой, вдыхая мускусный запах — ему очень нравится эта неисследованная часть брата. Его тут же оттягивают за волосы руками. — Саске, что ты… Итачи пытается свести бёдра с приспущенными штанами вместе, но он насильно разводит их, впиваясь в молочную кожу. Хватка на волосах становится сильнее — её было бы легко игнорировать, даже если бы в сжимающих пальцах оказались вырванные пряди. Он облизывает член по всей длине, смакуя, наслаждаясь вкусом, умоляя внутри себя, чтобы сейчас Итачи сорвался, задрожал в наслаждении, показал что-то хотя бы отдалено похожее на то, что ему приятно, потому что Саске очень, до безумия приятно пробовать его на вкус, потому что он не может поверить в то, что ему это позволено, и даже если он понимает, что происходящее на самом деле не до конца добровольно, даже если внутри неизменно осознаёт, как чудовищно поступает по отношению к брату, даже если будет ненавидеть, в очередной раз тонуть в ядовитой ненависти к себе — он всё равно не в силах это остановить, поэтому, вынимая изо рта головку и притираясь к ней щекой, лихорадочно смотря снизу вверх, он искреннее просит: — Прекрати это. — Сбивающийся на последнем слоге нервный шёпот. — Я не могу ничего с собой сделать. Итачи выглядит настолько сбитым с толку, что сердце в очередной раз пропускает удар: каждая его черта стала подвижной, вышла из привычного льда и исказилась сдержанной смесью удивления и паники — тонкие брови откровенно приподнялись и изогнулись внутренними уголками, лицо покраснело у носа и щёк, глаза раскрылись шире, потемнели и заблестели. Рука в волосах всё-таки спасительно утягивает его наверх, но не сбавляет и капли пыла: Саске сразу же припадает к его губам снова, тянет вверх футболку, заставляя окончательно снять, скидывает одежду и с себя, оставаясь обнажённым по пояс и наслаждаясь ощущением прикосновения коже к коже. Он умещается между его ног и продолжает гладить член, приспускает штаны и касается и себя тоже, боясь кончить раньше времени только от осознания одного факта происходящего, от сбившихся волос, зажатых между спинкой дивана, стекающих чёрными струйками по плечу. Итачи к нему практически не прикасается. Даже чтобы просто приобнять. Даже провести по щекам, как он любил это делать — а очень хочется. Саске снова разводит бёдра, целует бледную кожу, прослеживая губами места, где из более твёрдой она становится особенно мягкой, кусает её, наслаждаясь ответным громким выдохом, почти сбивающимся в стон. Проведя по всей длине несколько раз рукой, он снова вбирает её в рот, ощущая, как при этом непроизвольно выгнулась спина. Дыхание Итачи тяжелеет и убыстряется, а у Саске под прикрытыми веками всё плывёт, когда он окольцовывает губами член, опуская и поднимая голову, надеясь доставить столько удовольствия, сколько может. Переводит взгляд выше, на время останавливается от представшей картины: руки сжимают пошедшую складками обивку, брови сведены, веки полуприкрыты, напряжённая шея с натянутыми сухожилиями откинута чуть назад, с приоткрытых губ срывается особенно хриплый выдох, когда они встречаются мутными взглядами. Итачи, кажется, еле уловимо размыкает губы, в попытке что-то сказать, но Саске не хочет ничего слышать, поэтому с трудом заставляет себя закрыть глаза и снова вобрать глубже, возобновляя движения головой, постепенно ускоряя их, заглатывая всю длину и ориентируясь на то, как скоро дрогнут крепко удерживаемые его руками бёдра. Невыносимо хочется прикоснуться к себе — от накопившегося пульсирующего возбуждения почти больно. Но если перестать удерживать Итачи, оторваться хоть на секунду, кажется, момент может лопнуть и раствориться, его оттолкнут и прогонят, скажут, что он сошёл с ума — и это будет правдой. У основания ствола он помогает рукой, в очередной раз опускается на всю длину и втягивает щёки. Во рту горько-терпкий вкус предэякулята, когда он мелко сглатывает, чтобы не давиться, поднимается выше и толкается себе за щеку. Взгляд снова срезается наверх — Итачи выглядит окончательно разморённым, внимательно следит за ним и сжимает пальцы до побеления. Даже если никаких звуков, громче чем дыхание с прохрипом он не издаёт, Саске понимает, что смог хотя бы заставить его сбить с себя этот каменный контроль и абсолютную сдержанность. В уголках глаз почти собираются слёзы. Итачи резко оттягивает его наверх, когда отчётливо выгибается в спине и сильнее запрокидывает шею. Как бы он не сопротивлялся этому натяжению, у него все равно не получается вобрать всю выплёскивающую сперму в рот, и она смазывается по щеке, когда его оттаскивают в сторону. Чувствуется, как заходится в дрожи его тело, как прекращается на время дыхание, как сначала замирает, а после начинает часто подниматься его грудь. Саске проводит руками по его члену, собирая всё до последней капли, и, наконец, облегчает и собственное возбуждение — хватает нескольких движений, он откидывается назад, чтобы открыть лучший обзор на всё ещё не отошедшего от оргазма Итачи. Проглатывает горьковатый вкус и погружается в яркий экстаз. Сполна насладиться белыми вспышками в глазах и сильнейшим трепетом от этой близости не удаётся, он чувствует касание на лице — горячие пальцы стирают следы с его щеки, к губам подносится ткань зажатой в руке футболки. Потом Итачи поднимает его недвижимые пальцы и принимается совсем невесомо оттирать футболкой и их. Саске молчит. Почему-то внутри становится больно от того, что Итачи делает именно это после всего. Жмётся ближе через несколько секунд замороженного молчания, наваливается на него всем весом, заставляя лечь на диван, а сам укладывается сверху. Обвивает двумя руками, наслаждается тем, что они всё ещё хоть и частично, но без одежды, и он может беспрепятственно наслаждаться этим ощущением, когда хочется, чтобы горячая кожа слилась между собой и потеряла различимые границы. Он укладывает голову на всё ещё слишком часто поднимающуюся грудь Итачи и прислушивается к сердцебиению. Внутри нет ожидаемой вины и ненависти к себе — они, наверняка, ещё не успели активизироваться в пустующих на короткий миг мыслях. Пока его гладят по всё ещё горячей спине, он позволяет себе расслабиться. Как быстро всё успело стать таким? И что на самом деле в корне поменялось? Внутри себя он понимает, что поменялось ничего — и всё одновременно, потому что лежать в такой близости к обожаемому обнажённому телу, прикасаться к линии живота, подниматься выше до ряда проглядывающихся рёбер — всё это слишком сюрреалистично и хрупко. Обречено. — Только не извиняйся. Итачи просто любит его слишком сильно, поэтому позволяет это всё. — Не могу. Прости меня. Снова. — Движения руки на спине на секунду останавливаются, но уже через мгновение возобновляются — пальцы самыми кончиками обводят его лопатки. Саске чувствует, что засыпает. Их живот, грудь, спутанные на слишком маленьком диване ноги — всё соприкасается и сливается воедино. Сейчас ему хорошо. Проходит, кажется, около часа этой блаженной полудрёмы, прежде чем Итачи возвращает его в реальность: — Мы не можем тут уснуть. Даже если отца долго не было, это не значит, что он не может внезапно вернуться. Это правда. И это правильно — встать и разойтись сейчас по разным комнатам, несмотря на то, что разрыв этого прикосновения, кажется, будет сопровождаться физической болью, похожей на отрывание от кожи с незажившей раной пропитавшегося сукровицей бинта, отходящего с кусками мяса. Он поднимается на локтях и нависает сверху, запуская, напоследок, руку в растрепавшуюся чёлку Итачи и заправляя за ухо прядь. Саске крепко прижимается к его рту губами, съезжая чуть вбок и попадая в уголок, после чего встаёт и идёт наверх первым. Первым делом сворачивает к ванной, запирается и умывает лицо холодной водой. Долго смотрит на своё отражение в зеркале, пока капли воды стекают по лицу. Так странно: всё вокруг осталось тем же, как в детстве, даже самом далёком, которое он едва помнил — те же стены, та же бежевая плитка на полу, та же ванная с содравшейся кое-где эмалью возле их комнат — но одновременно с этим что-то и без того разрушенное треснуло ещё сильнее. Саске стоит так какое-то время и проваливается взглядом в мутное зеркало. Ему нужно идти спать, чтобы вовремя проснуться к школе. Выходя из ванной, он видит, что комната брата уже закрыта.