Apoptosis

Саске просыпается с рассветом даже в свой названный выходной, который он всё равно не планирует проводить дома. В голове эхом проскальзывает мысль хотя бы попытаться сделать это. Начать с того, чтобы сразу найти себе какое-нибудь отвлекающее занятие. Например, убраться там, где давно этого не делал, и неважно, что в этой квартире всё и так было выдраено до блеска. Сколько сейчас времени не знает, потому что изо всех сил старается не включать телефон. Он может попробовать. Нехорошо, что Наруто с Какаши лишний раз забивают голову мыслями о нём — лишнее внимание ни к чему. С глухим щелчком вскипает чайник, и он заваривает крепкий кофе без молока, облегчающий головную боль. Садится на привычное место у стола с обзором на окно — за ним сегодня неразрывным полотном висит серое небо. На кухне он случайно подмечает небольшое пятно на плитке возле электрической плиты и смотрит на него, как на спасение: теперь точно будет, чем занять себя хотя бы на некоторое время. Ещё не помешало бы протереть пыль над кухонных гарнитуром и вымыть в труднодоступных местах пол. Не имеет значения, что он проводил скрупулезную уборку каждого уголка совсем недавно после работы, до полуночи выскабливая квартиру до состояния идеального блеска и стерильности, без малейшего шанса для пыли, грязи или другого проявления жизни поселиться рядом. Обилие чистящих средств, выстроенных в ряд, хранится в специальном ящике. Саске внимательно изучает каждое из них, выбирая, какое лучше подойдёт для пятна на серой плитке. Справляется с этим быстрее, чем планировал, и с досадой переключается на остальное, что можно было бы убрать. Все полки и другие плоские поверхности досконально избавлены от пыли. Ни одна соринка не остается на полу: Саске тщательно проверяет. Стоит посреди комнаты и смотрит размывающимся взглядом на идеальный пол, ожидая встретить хотя бы небольшую забытую крошку. Надеется, что на это всё ушло достаточно времени. Хотя бы час. За окном ветер нагибает редкие стволы деревьев. Саске добирается до шкафов, тумб у кровати и в прихожей, до верхних полок пустующего стеллажа — проверяет их все и перекладывает немногочисленные вещи в попытке упорядочить уже сформированный порядок. Длится это ровно до того момента, как он не доходит до особо важного закрытого ящика шкафа с документами в спальне. Сначала перебирает их отстранённо, не разглядывая подписи и наименования, но постепенно начинает различать нечто знакомое — договор о передаче этой квартиры в его собственность. А за ним знакомое до боли письмо, строки которого давно отпечатались в памяти. Саске берёт его в руку, но не читает. Проводит подушечкой пальца по шершавой слегка выцветшей бумаге. Пытается понять, что делать дальше: срочно вернуть на место письмо, подняться с пола, сделать вид, что не натыкался на него, и как ни в чём не бывало, к примеру, заняться чем-то полезным. Приготовить завтрак. Он ещё ничего не ел с утра. Или продолжить держать его. Письмо от Итачи будто пристывает к рукам. Саске всё же опускает взгляд и обводит каждый завиток безупречного почерка, который оставался таким же красивым и совершенным, сколько он себя помнил. У самого Саске он испортился с возрастом. Читать это письмо снова, даже если он уже знает его содержание, будет фатальной ошибкой. Просто сидеть и сжимать его в руках, не вчитываясь, обводить глазами — нет. Это ещё не ошибка. Он медленно, очень медленно кладёт его обратно — бумага отзывается тихим шуршанием. В прошлый раз Саске сложил его сюда, чтобы лишний раз не натыкаться. Убрал в самый низ стопки не слишком нужных, но очень важных документов, чтобы не найти даже при надобности сюда залезть. Какая глупость: он бы всё равно наткнулся бы на это письмо снова, пока продолжал его хранить. Последнее письмо от Итачи, после которого они больше никогда не виделись. Конечно, он прекрасно помнил, где именно оно лежит. Саске задвигает полку, поднимается с пола и ясно осознаёт, что остаться дома сегодня точно не выйдет — пальцы всё ещё прошибает несуществующим электрическим разрядом в местах соприкосновения с письмом. Он быстро собирается, прикидывая в голове, чем сможет занять себя в отделе, помимо привычного разбора сводки происшествий и перепроверки документации по текущим делам. Как назло, у них уже давно не происходит ничего серьёзного или чрезвычайного — хотя бы сложного, чтобы можно было бы легально погружаться в работу в любое время. Может быть, сегодня он нетипично съездит на выезд с патрулём — это входило в его обязанности, когда он только начинал службу. Интересно, сколько должно пройти времени, чтобы он смог если не смириться, то хотя бы перестать так остро реагировать на что угодно, относящееся к нему. Будь то живое доказательство его оборвавшегося присутствия или случайный мираж, похожий на то, что он испытывал во время ужина с Наруто. Перестать задерживать дыхание при виде собранных в низкий хвост чёрных волос у случайных людей, или отстранённого взгляда похожих тёмных, но никогда не таких же глаз, перестать цепляться за смазанные выхваченные из толпы обманчиво схожие мимические черты и промаргиваться, вспоминая, что это невозможно. Небо всё такое же непроницаемо серое, когда Саске выходит на улицу и идёт к машине.

***

То, что отец вернулся, ясно становится по его припаркованному возле дома автомобилю, когда Саске идёт домой со школы и останавливается в нескольких метрах от крыльца, поспешно выбрасывая сигарету и заминая её краешком туфли. Дома не должно было остаться ничего, что могло бы разозлить его. Итачи точно должен быть на работе — и это вызывает тревогу. Но он не собирается бежать или показывать страх перед этим никчёмным человеком, недостойным ничего, кроме презрения. Жаль, что его машина цела и невредима, лучше бы он и правда разбился на ней, сев пьяным за руль. Саске всё равно, всё равно — повторяет он себе, когда проходит во двор и открывает слишком напряжёнными руками входную дверь. Когда с отвращением подмечает у порога потёртые ботинки, не принадлежащие ему или брату. Ботинки, ощущающиеся инородными. Чужими. Они стоят отдельно от их привычной полки с обувью. Из коридора доносятся приближающиеся шаги, и приходится задействовать все силы самоконтроля, чтобы продолжить равнодушно снимать пальто и расстёгивать обувь. Не уводя взгляда в сторону, он спокойно проходит к лестнице, сохраняя неподвижность всех мимических черт, не отвлекаясь на лишние звуки и чужое присутствие. Сейчас он поднимется к себе и запрётся в комнате, потом ляжет спать, быстро выскользнет утром на учёбу, и, возможно, к вечеру следующего дня уже останется дома один. В сознание бьёт скользкая мысль: ведь ты его не боишься. Не боишься же? Саске проходит мимо, так и не переводя взгляда на вставшую у стены фигуру, мелькающую на периферии зрения, но секундно замирает, когда слышит скрипучий голос: — Ты куда? — Против воли дёргается глаз. Сейчас нужно просто пройти мимо. Сдержаться, не повестись ни на какие провокации, просто уйти наверх. Он всё ещё живёт в отцовском доме, а потому не может противопоставить ему ничего существенного, не может позволить себе лишний раз возникать и нарываться. Так говорил Итачи. Он слушает его. Чёрт возьми, каждое его слово слушает, даже если не всегда соглашается. Отец гораздо более благосклонен к брату. Его же за человека он привычно не воспринимает — что ж, у них это взаимно. Снова оглушает голосом: — Даже не поздоровался. — Кажется, что легче проглотить протыкающую горло насквозь иглу, чем выдавить что-то похожее на приветствие. Саске останавливается на полпути и медленно срезает на него взгляд, осматривая грубое лицо, покрытое кривыми морщинами, будто ставшими за время отсутствия ещё глубже и уродливее. Небрежно отросшие волосы, сине-серая щетина, потёртая, явно не рабочая одежда — его ещё не выгнали из полиции? Он сдерживается и не произносит ничего вслух, отмирает и продолжает подниматься наверх, ощущая, каким тяжёлым стал каждый шаг. Отдалённо успокаивается фактом, что никакого алкоголя от него сейчас не чувствуется. Лестница почти позади, остаются только последние пару стeпеней, поворот и долгожданная дверь комнаты. Препятствием в очередной раз служит резкий голос-команда: — Где Итачи? На работе, идиот. Или ты за долгое время не запомнил, что он работает в университете после пар? Саске оборачивается через плечо и отвечает спокойным тоном: — Вернётся после девяти. Может, позже. — Достаточно. Ещё несколько слов, и он позволит себе лишнего. Не дожидаясь никакой реакции, Саске быстро заворачивает к себе, плотно закрывает дверь и пытается игнорировать участившийся пульс. Ему отвратительно, что он больше не ребёнок, а внутри в такие моменты всё будто остаётся таким, как прежде. Внезапно осознаёт свою ошибку: портфель остался внизу, а вместе с ним и нужные к завтрашнему дню конспекты. Идти туда сейчас точно не вариант, поэтому он включает ноутбук и решает сначала поработать за ним. В конце концов, рано или поздно отец уйдёт, уснёт, запрётся в своей комнате — что угодно, что сделает этот дом более безопасным. Он достаёт из кармана брюк телефон и пишет Итачи короткое сообщение: Отец вернулся. Быстрого ответа не ждёт, зная, что брат сейчас занят, но, тем не менее, тот сразу же появляется в сети и читает сообщение. Понятно. Постараюсь сегодня отпроситься пораньше. Хочется добавить, что в этом нет надобности, и Саске, вообще-то, и сам с ним справится, если будет нужно. Но он откладывает телефон и сосредотачивается на заданиях, планируя разобрать несколько, а потом, возможно, поспать: перед белым экраном слишком сильно слипаются глаза. Так и делает, через время прикрывая крышку ноутбука и перемещаясь на слишком притягательную своей мягкостью подушку. Ночью часто не получалось уснуть из-за тревоги и мыслей об Итачи, особенно в последнее время, после всего, что произошло. Усталость брала своё. Глаза постепенно закрывались. Саске проваливается в мягкую обволакивающую дрёму, обнимающую каждую частику тела, позволяющую полностью отключиться от реальности и упасть в приятное облако спокойствия и тишины. Это длится ровно до того момента, как из этой ласки его не вырывает грубый стук в дверь. Итачи так не стучит. — Спускайся вниз, — выплёвывает грубый голос. — Сейчас. Объяснишь мне кое-что. Спросонья сложно прикинуть всевозможные варианты, ставшие катализатором происходящего. Он садится на кровать и трёт глаза, кидая взгляд к окну: там ещё не успело стемнеть. Остаться в комнате? Этот вариант кажется очень притягательным, но не избавляющим от этой глупой надоедливой проблемы. Он не собирается тут отсиживаться ровно так же, как и не собирается что-то объяснять. Если что, он легко даст ему отпор: постоянные занятия спортом не прошли даром. А отец, несмотря на требования к физической форме полицейских, уже давно им не соответствовал — образ жизни дал своё. Даже если он и был начальником, который не был обязан самостоятельно бегать за преступниками, он всё равно выглядел слишком плохо. По крайней мере, так казалось. Жалкий. Он его не боится. Саске выходит из комнаты и твёрдыми шагами спускается вниз, сжимая кулаки. Видит склонившуюся над столом фигуру, окружённую грязной посудой и несколькими пустыми бутылками. Проглатывает ком в горле, прежде чем подойти ещё ближе. — Что тебе нужно? — Сил сдерживать неприязнь остаётся всё меньше. К тому же, его сон только что прервали. Медленный оборот, презрительный прищур и ленивый кивок в сторону стола. — Что это? Перед ним лежит пачка сигарет, оставленная Саске в портфеле. Что ж, заслуженная ошибка. Нужно было спуститься раньше и забрать его. — Какое тебе дело? — Грёбанный абсурд, как и всегда, когда дело касается этого человека. Нет смысла искать логику в его действиях. Он и сам постоянно курил дома раньше, когда чаще здесь появлялся, а сейчас от него несло смесью табака, алкоголя и гнили. — Я думал, когда ты вернулся со школы, запах мне показался. — Он опять лениво ведёт подбородком в сторону стола, — сядь. Ровно так же, как Саске сейчас думает, что запах перегара ему лишь кажется. Получается очень забавно. Ошибочно было думать, что спирт за это время выжег все его рецепторы. — Я не буду сидеть с тобой за одним столом. Тяжёлый вздох и вбирающаяся в руки его пачка сигарет; а ведь Саске не так просто было их достать, каждый раз приходилось подкупать случайных прохожих у табачной лавки. Кривые пальцы перебирают и неаккуратно крутят чёрный картонный прямоугольник. — Жизнь тебя ничему не учит. — Кулаки сжимаются сильнее. — Сядь. Хочу поговорить как отец с сыном. Саске не выдерживает и усмехается: — Серьёзно? Как отец с сыном? Не смог придумать ничего получше? — Он ни за что не сядет за этот заставленный грязной посудой и бутылками, кажется, из-под виски, стол — скорее первым распустит руки. Глаза пробегаются по заполненной пепельнице, скомканным салфеткам и разлитой луже алкоголя. Они убирались здесь с Итачи совсем недавно. — Я уже надеялся, что ты больше не вернёшься. Но ты тут как тут. Он почти не удивляется и не вздрагивает, когда в его волосы пробирается рука и грубо тянет к другому краю стола. Саске вырывается, изо всей силы вцепляется пальцами в давящую ладонь, заставляя отпустить его, ловит момент и с размаху бьёт локтем в его открывшийся живот — тот мгновенно сжимается, кряхтит и кашляет, пока Саске принимает решение, бить ли ему дальше. Он мог бы убить его с концами, и эта мысль кажется очень приятной. Становится ясно, что медлить было нельзя, когда перед глазами загораются звёздочки — это, не церемонясь, в лицо прилетает кулак. Проходится прямо по носу. Руки находят стол как точку опоры, чтобы не упасть, но тот пошатывается и накренивается, из-за чего рядом падает и разбивается пара тарелок. Дребезг секундно оглушает их обоих. — Грёбаный пиздюк, — ему возвращают удар в живот, заставляя согнуться пополам, — ты совсем страх потерял? — Рука снова тянет его за волосы и резко разгибает, пока из носа начинает капать кровь. Артерию на шее можно перерезать осколком тарелки, отлетевшим к ноге. Достаточно только наклониться. Саске пытается вырваться и снова ударить, сделать что угодно, но из-за боли, сковавшей грудную клетку, у него не получается дышать. Он может дать отпор. Может. Вырывает руку из волос, попутно, кажется, лишаясь их части, прилагает к этому все силы, все ещё пытаясь хотя бы восстановить дыхание и вернуть ясность зрения. Не понимает, как у этого ублюдка получилось так быстро отойти после его удара. Или этого было недостаточно? Нужно было точнее целиться в солнечное сплетение, что он пытается наверстать, с силой отталкивая грузное массивное тело в сторону и сразу же въезжая кулаком чуть выше, чем раньше, и тут же добавляя второй удар, прилетающий по челюсти. Как здорово. Отец только вернулся, а на полу уже лужа крови — это его многострадальный нос продолжает проливаться на одежду и паркет. Саске всё ещё пытается отдышаться, удерживаясь за стол, заставляя себя не согнуться пополам, насильно пытаясь протолкнуть внутрь воздух, пока сгорбленная фигура перед ним постепенно разгибается, и, пошатываясь, начинает приближаться. — Я тебя ненавижу, — шипящий злой шёпот вырывается сам собой, пока взгляд находит на полке небольшой портрет матери. — Почему только умер не ты, а она. Он смеётся. — Я тоже не хотел ещё одного ребёнка. Особенно, такого как ты. Саске снова сжимает кулак, готовясь со всей силы ещё раз въехать им куда угодно, чтобы, наконец, сбить ног. Как у этого куска дерьма вообще хватает выдержки снова встать? Он не успевает: руку перехватывают, выламывают и загибают за спину, заставляя прогнуть её и почувствовать, как в мгновение обжигает болью предплечье. Приходится закусить язык, чтобы не закричать. Отточенными действиями его скручивают, усаживают на пол и продолжают прижимать к спине руку, которая, кажется, вот-вот не выдержит и треснет. Он изо всех сил пытается вырваться, отмахнуться ногами или хотя бы подняться с пола, но усиливающаяся боль в запястье и плече не позволяет сделать ничего из этого. Наверняка раньше он обращался подобным образом со слишком буйными преступниками, а теперь с нелюбимым сыном. Напоследок догоняет добивающий удар в бок по рёбрам, заставляющий окончательно обмякнуть на полу. Один из осколков впивается в голень в месте, где задралась штанина. И без того затруднённое дыхание теперь останавливается, он как рыба открывает и закрывает рот в попытке захватить кислород. Больше нет никаких помех, чтобы усадить его за этот проклятый стол, резко подняв за шкирку, как провинившегося щенка, подхватив под плечи и заставив увидеть, как комната в мгновение вращается перед глазами. — Почувствовал себя взрослым? Машешь кулаками, открываешь поганый рот, покупаешь сигареты на деньги брата, пока он трудом зарабатывает их, — его опять хватают за волосы и почти утыкают лицом в эту чёртову пачку. — Тебе не стыдно? Саске трясёт, он больше не может сопротивляться, ровно так же, как и до сих пор не может сделать вдох. Глаза на мокром месте, но заплакать — это самое худшее, что только может произойти. Если прольётся хоть одна слеза, он скорее вскроет осколком тарелки вены себе, чем пульсирующую артерию на шее отца. До дрожи и самой жгучей ненависти невыносимо слышать, как он упоминает Итачи. — Знаешь, как в моё время наказывали таких курящих малолеток? — Саске отстранённо слышит шорох открывающейся пачки. Взгляд проваливается в пустоту. Рука смыкается на его челюсти, насильно заставляя разомкнуть рот, и вставляет две сигареты, которыми он тут же давится. — Жри. Его прямо сейчас вывернет. Саске чувствует, как бумага промокает в его слюне, стекающей по подбородку, и крови, попадающей из носа в рот. — Запомнишь урок на всю жизнь и больше к ним не прикоснёшься. Хотя бы один вдох… Паника против воли охватывает тело, рвотный позыв вот-вот готовится вырваться, дрожь в руках усиливается. Тяжёлая рука сзади давит куда-то в область шеи, пока другая запрокидывает голову и удерживает нос, заставляя тем самым протолкнуть сигареты внутрь, чтобы не захлебнуться и снова начать дышать. Изо рта вырываются хрипы, когда он глотает против воли. Теперь горчащий вкус табака, он уверен, будет невозможно забыть. Закашливается сразу же, как на шею перестают давить, утыкается перепачканным в слюне лицом в стол, прикрывает неповреждённой рукой тело, ожидая, что сейчас прилетит ещё один удар. Но его нет. Только отдаляющиеся шаги и кинутое вслед «приберёшься здесь». Звук закрывающейся комнаты. Тишина после. Саске ощущает, что сейчас отключится. Но здесь — нельзя. Невыносимо болит живот и грудь, всё тело беспрерывно сотрясается, кровь со слюной у лица превратились в кашу. Иррациональный страх того, что Итачи увидит это всё, заставляет его пошевелиться. Плевать на грязную посуду, главное вытереть кровь и убрать осколки, а после дойти до своей комнаты и лечь спать. Он уснёт и ему станет легче. Должно стать. Дрожь прекратится. И боль прекратиться тоже. Грудная клетка начнёт работать как надо. Ему просто нужно сделать последний рывок. Успокоить трясущиеся руки хоть на мгновение. Сигареты останутся на столе, брат подумает, что они отцовские. Пошатываясь, Саске соскальзывает со стула на пол и вслепую собирает осколки в руки. Их легко можно будет заметить в мусорном ведре — но это ничего, он скажет, что разбил тарелки. Или не он. Неважно. Главное убрать кровь. Саске не знает, как заставляет себя стоять. Находит у мусорного ведра на кухне первую попавшуюся тряпку, смачивает её в воде и поспешно опускается на пол, чтобы не потерять равновесие. Всё вокруг кружится, дыхание проходит через стягивающую живот и грудь боль. Начинает тщательно смывать кровь. Повезло, что её накапало немного, и основной удар прошёлся по его футболке, которую нужно не забыть снять и кинуть в стирку. Нет. Лучше выбросить. Лишь бы брат ничего не узнал. Лишь бы не волновался за него. Кровь со стола вытирает тоже, выбрасывает оставшийся мусор из последних сил и с трудом преодолевает лестницу, ухватываясь за перила и умоляя себя добраться до комнаты. Сложно шевелить левой рукой, но он заставляет себя это делать. Всё будет кончено, когда он сможет лечь… Добраться до кровати не даёт сильнейший порыв тошноты и резкая боль в животе. Мутным взглядом, практически на ощупь, он открывает дверь ванной и подает на колени перед унитазом. Не знает, сколько раз его поласкает, прежде чем судороги прекращаются. Но это не длится долго: желудок снова выворачивает, и Саске чувствует, что всё внутри будто прожигает насквозь раскалённой жидкостью. Ощущение, что сигареты застряли где-то посреди пищевода не уходит, как и их вкус, мешающийся с рвотой. Плитка в ванной начинает кружится сильнее, а последние силы окончательно покидают заходящееся в треморе тело, когда голова касается холодного пола. Зеркало, раковина, лампочки под потолком — всё ходит по кругу. Саске обещает себе, что лишь немного полежит, а после встанет и дойдёт до комнаты. Оставаться здесь долго было нельзя… Когда очертания ванной окончательно исчезают, ему становится легче.

***

Саске открывает глаза через время, и первое, что он видит — это нечёткие контуры оказавшейся слишком близкой к лицу плитки. Тело ощущается каменным, сильнее всего болят рёбра, живот, рука и разбитый нос. В сознании постепенно восстанавливаются произошедшие события. Попытки понять, сколько прошло времени, безуспешны. Нужно встать, пока Итачи не пришёл. Он ведь не пришёл? Будет очень плохо, если он узнает. Его опять тошнит, но желудок слишком слаб, чтобы в очередной раз опустошиться. Дыхание все ещё даётся через боль. Саске медленно передвигает затёкшее ноющее запястье по плитке, пытаясь пошевелиться и облегчить давление на синяк на боку. Где-то вдалеке слышится какой-то грохот и звон, бьющие по затылку и ушам своей иррациональной громкостью. Для попыток распознать, что именно это за звуки, не хватает ясности сознания. Саске надеется, что полежит ещё чуть-чуть, насытившись облегчающим холодом плитки, прежде чем найдёт силы подняться и уйти к себе. Глотку разрывает ощущением вставшей поперёк горла сигареты. Во рту отчётливый вкус крови и желчи. Он почти успевает отключиться снова, прежде чем различает шаги и скрипучее движение дверной ручки. Слишком близко. А через секунду открывается дверь ванной. Он настолько обессилен, что даже не может поднять взгляд, продолжая сверлить попадающую в обзор белизну с болезненно ярким отражающимся светом лампы. Ему кажется, что он видит ступни Итачи, который тут же опускается рядом на колени. В виски бьёт паника, отчего внезапно открывается второе дыхание, позволяющее задействовать те силы, которых, как он думал, вовсе не осталось: задыхаясь, он привстаёт, опираясь на крышку унитаза рукой, которая не пострадала, и пытается придумать что угодно, что можно выпалить, чтобы хоть как-то объяснить происходящее. Это плохо, что Итачи пришёл сейчас. Саске сверлит его загнанным взглядом, ощущая, что его застали врасплох в самый страшный и нежелательный момент. Проглатывает все слова, когда видит, как Итачи ответно смотрит — чёрные глаза блестят в не меньшей, чем его, панике. Он выглядит разбито. Физически он цел, и это главное, но исказивший бледное лицо страх бьёт Саске ещё одним заключительным ударом. Он никогда не видел брата таким напуганным: широко распахнутый, замерший в одной точке взгляд и скатывающиеся по щекам слезинки. Его бледные губы медленно двигаются, когда зрачки опускаются вниз и останавливаются на окровавленной футболке: — С-Саске… Итачи медленно приближается к нему, протягивая руки, приподнимая, удерживая за плечи, и прижимает к груди. Осторожно, не надавливая сильно, но зарываясь в его пострадавшие волосы, утыкаясь в них носом, аккуратно придерживая за спину. Даже если касания и отдаются болью, это сейчас абсолютно неважно. Теперь трясёт не только Саске, Итачи тоже дрожит и учащённо дышит. Становится слышно, как бешено колотится его сердце. Горько от того, что попытка скрыться не удалась и теперь придётся вкушать последствия в виде боли, которую он причиняет брату своим видом. Удивительно, что этот день смог стать ещё хуже. А после его окончательно поднимают с холодного пола и подхватывают на руки — Итачи наверняка тяжело, пока он несёт его в свою комнату, мягко укладывает на кровать, успевает попутно расправить одеяло и, придерживая затылок, уложить на подушку. От этой невесомости в каждом касании Саске расслабляется окончательно, чувствуя, как снова отключается, но его отрезвляет ударивший в глаза яркий жгущий свет. Саске тут же сжимает веки и нахмуривается, на что слышит тихое извинение сломленным голосом: — Прости. Сейчас осмотрю тебя и выключу. Хочется ответить, что не нужно извиняться, и он может потерпеть, но говорить мешает неуходящее ощущение забитого в горло табака, который он пытается вытолкнуть, заходясь в приступе кашля и опасаясь, что его может опять стошнить. Рука в считанные секунды проскальзывает к его спине, придерживает и поглаживает. Итачи наклоняется ближе, садится на колени у кровати, и Саске видит, как его выбившиеся из хвоста пряди нависают над ним чёрными росчерками, когда он начинает тихо говорить, продолжая хвататься за его все ещё сотрясающуюся от кашля спину: — Это моя вина. Я знал, что нужно было уходить ещё раньше. Ты ведь написал мне. Я должен был… — Итачи, — между кашлем голос выходит хриплым, — ты не мог знать. — Не разговаривай, — дрожь в руках, придерживающих спину, усиливается, как и поток непрекращающихся проливаться слёз. На них невозможно смотреть. Саске в последний раз откашливается, медленно восстанавливает дыхание, преодолевая боль, и тихо проговаривает: — Не смей винить себя. Виноват только он. — Почему, — голос срывается на полувздохе, мешающем говорить из-за сдерживаемых слёз, — почему на тебе кровь? — Несмотря на всё, Итачи изо всех сил старается сохранять спокойствие. Получается очень плохо. Он достаёт марлевую салфетку, обрабатывает её и зажимает в руке. — Неважно. Ничего серьёзного — кровь накапала из носа. — Мне нужно знать. — Сломлено говорит ещё тише, призрачно прикасаясь к коже подрагивающих ладоней, задевая запястье левой, заставляя рефлекторно зашипеть и дёрнуться. — Что с рукой? — Просто очередная идиотская стычка. Больше Саске ничего не говорит, в то время как Итачи старается аккуратно осмотреть запястье, наверняка проверяя, не осталось ли явных увечий и не сломано ли оно, но пока, кроме покраснения и возбухания в местах, где руку сжимали пальцы, ничего не видно. Итачи плавными движениями приподнимает его окровавленную футболку и слишком глубоко выдыхает, чем даёт понять, что там синяки, видимо, уже точно успели проявиться. Саске не даёт долго разглядывать: правой рукой резко тянет футболку вниз. — Всё нормально. Не смотри так испуганно Но Итачи постепенно опускается ниже, задирает чуть присохшую к ране от запёкшейся крови штанину, что отдаётся болью, которую, впрочем, с лёгкостью можно перетерпеть. Обрабатывает рану подготовленной тканью, смотрит ещё несколько секунд и тревожно выдаёт вердикт: — Тебе нужно в больницу. Реакция следует моментально: — Нет. В очередной раз за сегодня он поражается, сколько на самом деле в организме может остаться скрытых ресурсов, когда приподнимается, опираясь на ладони, садится и смотрит на Итачи не терпящим возражение взглядом: — Нет, Итачи. Я первым полез к нему. К тому же, завтра в школе важный зачёт, который я не могу пропустить. Ты же знаешь, как важно моё образование. Я же сказал, что всё в порядке. Итачи несколько раз моргает. Нетвёрдыми руками непроизвольно всё ещё держится за его ногу и учащённо дышит. В очередной раз крошится его маска спокойствия и контроля, и виной этому служит Саске, бессильно наблюдающий за происходящим и думающий, что ему хочется быть для брата причиной улыбок, а не слёз. Прямые пряди покачиваются вместе с головой в жесте отрицания, после чего он нервно заправляет их за ухо дрогнувшими пальцами. Становится ясно, что это значит, когда Итачи убирает тёплое касание с кожи и идёт к столу, чтобы взять в руки телефон. Набирает номер. Прикладывает трубку к уху. Начинает говорить в миг ставшим серьёзным голосом… Саске съезжает по подушке вниз, хмурится, плотно сжимая глаза, и натягивает одеяло до подбородка. — Доктор сейчас приедет. — У тебя есть лишние деньги на докторов? Под закрытыми веками становится спасительно темнее — Итачи выключает свет. После чего снова подходит ближе и садится на пол у кровати. Зачем? Саске мог бы подвинуться. — Я нашёл тебя на полу. Какие тут ещё могут быть разговоры? — Тогда мне нужно придумать убедительную историю о том, как всё это произошло. Ты знаешь, какие могут быть последствия, если они начнут разбираться и это хоть как-то коснётся полиции. — Тебе не нужно ни о чём думать. Я скажу всё сам. Ласковые руки начинают гладить волосы, едва-едва касаясь, но отражая этим жестом столько тепла, сколько не дало Саске после холодной плитки одеяло. А потом происходит нечто ещё более неожиданное: Итачи невесомо кладёт голову ему на грудь, стараясь уместиться там, куда не прилетал ни один удар. Обвивает рукой тело так бережно, будто оно может раствориться и исчезнуть. Если бы он опустился щекой ещё чуть ниже — попал бы точно в место удара у солнечного сплетения. Саске ничего бы ему не сказал, даже если от боли пришлось бы сжать зубы. Учащённое дыхание, отчетливее ощущающееся из-за того, что Итачи плотно прижимается к нему, не убавлялось, и это начинало настораживать. Саске заправляет спутавшуюся челку ему за ухо. — Пожалуйста, расскажи, как это произошло, — шёпотом, — что он сделал на этот раз? Откуда порез на ноге? И тут Саске окончательно сдаётся, понимая, что больше не может терпеть судорожно сжимающие ткань его футболки пальцы, будто делающие это в отчаянной попытке прижать ближе и ощутить, что он не исчезнет, что он лежит рядом на мягкой кровати, а не на холодном полу. — Он нашёл мои сигареты, и мы подрались. Прости, что покупал их на твои деньги. Итачи крепче сжимает пальцы на его футболке. — Я даже не заметил, что ты начал курить, — отвечает тихим голосом хоть и раздосадовано, но без ожидаемого упрёка или разочарования. — Ты и не мог. Я тщательно скрывал это. — Что он сделал? Саске поворачивает голову в сторону и разглядывает утонувшую в темноте комнату: взгляд останавливается на очертаниях задвинутого стула, сейчас стоящего чуть боком от устроенной им суеты. — Несколько ударов в живот и нос, из-за чего со стола упала посуда, а осколок попал в ногу… — А рука? — Заломал. Чувствуется, как футболка в месте соприкосновения с горячей кожей намокает. — А что сделал ты? Важно знать, не обернёт ли он это против тебя. — Ответил теми же ударами, но не думаю, ему от этого сильно досталось. Он спокойно ушёл после всех моих попыток отбиться. — Это всё? — Итачи приподнимается с его груди и, наконец, разжимает стиснутую футболку, а Саске тем временем понимает, что ни за что не расскажет о том, что было дальше. Он не готов увидеть на и без того ошеломлённом лице ещё больше шока. — Всё. Прикосновения подушечек пальцев к щекам похожи на пух или мягкие перья. Избегающие опухшего носа, они прозрачно окутывают всё лицо, будто убеждаясь, что оно всё ещё целое. А после его лоб накрывает касание сухих губ. Саске перехватывает их и утягивает в поверхностный поцелуй, пытаясь, таким образом, тоже вернуть себе безопасность и почувствовать брата ещё ближе. Он сцеловывает влагу с его щёк. Кажется, что вся физическая боль растворяется от этой призрачной неги, служащей более красноречивым, чем слова, доказательством их присутствия рядом друг с другом, отражающимся в слиянии начинающего, наконец, успокаиваться дыхания. Они продолжают медленные, воздушные, едва соприкасающиеся друг с другом движения губ долго, до того момента, пока пространство со временем окончательно не растворяются, оставив существовать только это слияние. Саске мог бы провести так всю ночь, просто впитывая вкус Итачи после пережитого ошеломления, даже не проникая внутрь языком, довольствуясь ощущением его щекочущих скулы прядей и трепетом ресниц на щеках. Но Итачи всё же отстраняется, стягивая резинку с волос и перевязывая хвост. Какое-то время они соприкасаются лбами, напоследок упиваясь дыханием друг друга и нежно перетираясь кожей. Итачи окончательно отдаляется, но не уходит, продолжая сидеть у кровати, сложив руки на коленях и пристально смотря на Саске, который снова опускается на подушку. У него кружится голова, и он борется со сном, чтобы дождаться этого бессмысленного доктора. Ощущение спёртого табаком горла начинало отступать, будто Итачи забрал его себе через поцелуй. Он продолжает сидеть возле него, освещаемый тусклым светом фонаря с улицы, в котором его лицо становится призрачно белым, чуть синеватым. Медленно моргает, опуская и поднимая длинные ресницы, отбрасывающие фигурную тень на гладкую кожу. Что-то в этом молчании было странно напряжённым. Слишком надрывным и пристальным. Бездонные глаза не уводились в сторону ни на секунду, заставляя напрячься и ощутить, как легко можно окончательно в них провалиться. Тишина разрезается слишком неожиданно, из-за чего по затылку бегут мурашки: — Саске, — он всё также гипнотически смотрит на него со всей серьёзностью, полушёпот звучит ровно и уверенно. Стальной, хоть и тихой интонацией чеканится каждое слово: — Если он ещё раз тронет тебя, я убью его. Слова затрагивают какой-то особый внутренний ужас, заставляя понимать, что сказанное — правда. Он правда это сделает. — Не надо… Ты сядешь в тюрьму. — Сяду, если потребуется. Этот вязкую сгустившуюся атмосферу развеивает резкий звонок в дверь: прибыл доктор. Отлично. Будет очень плохо, если их сейчас разделят, положив Саске в больницу.

***

Ни в какой больнице, несмотря на протесты Итачи, оставаться не пришлось: после обследования, не показавшего рисков, Саске вернулся домой, обязуясь обратиться снова сразу же, если заподозрит угрозу внутреннего кровотечения. Порез на ноге пришлось зашить. На запястье наложили эластичный бинт, проверили пострадавшее плечо и нос, выписав план лечения и подобрав мази и обезболивающие. Следующий визит назначили через несколько дней. Вокруг всё ещё запах Итачи, его комната и кровать с белыми простынями. За окном бликами на стенах отсвечивает яркое солнце. Он проснулся час назад, вкинул в себя все прописанные таблетки и обнаружил брата, уснувшего у кровати — полусидя, он упирался в простыню щекой, так и оставшийся сидеть всю ночь рядом, наверняка не решаясь лечь, чтобы случайно не причинить боль. Грудь Саске сдавливает щемящая нежность и ему хочется подтянуть Итачи спать к себе. Руки тянутся к его макушке и медленно поглаживают шёлк волос, растекающийся по белой ткани. Он тут же жалеет, потому что лёгкого касания достаточно, чтобы заставить его вздрогнуть, разогнуть спину и дезориентировано осмотреть комнату. Итачи выглядит трогательно с отпечатавшимися на щеке складочками ткани. Просто непозволительно не потянуться к ним и не поцеловать, что Саске, несмотря на слабость, и делает, мазнув ещё и по губам, вспоминая, как они целовались вчера. — Ложись на кровать, — голос слишком хриплый, не до конца отошедший от вчерашнего, потому прерывающийся кашлем. Итачи обеспокоенно хватается за его спину, что приходится прервать быстрым успокаивающим «всё нормально», брошенным в попытках откашляться от фантомных сигарет во рту. — Я не могу к тебе лечь, ты слышал, что говорили в больнице? Тебе нужно спать в комфорте, избегать давления на травмированную руку и… — А ты теперь из-за этого вообще не будешь спать? — Кожа на бледной щеке окончательно разглаживается, а под нижним веком при ярком свете чётче прорисовываются серые тени. — И ты тоже пропустил учёбу. Пальцы снова сжимаются на ткани его футболки, уже без крови, с запахом чистого белья и свежести. — Я не отойду, пока тебе не станет легче. Как ты себя чувствуешь? — Слишком серьёзный и внимательный с этими нахмурившимися тонкими бровями, — Саске, это очень важно сейчас. И ты выпил обезболивающее и остальные таблетки? — Итачи критически осматривает тумбочку возле кровати с опустевшим стаканом. Кивок в ответ, шорох откинувшегося одеяла, и неуверенное движение в ноющих мышцах, в которых так необходимо почувствовать натяжение, смешанное с болью, после долгого глубокого сна. Обезболивающие облегчают движения. Хочется умыться, позавтракать и проследить, чтобы Итачи тоже выспался, раз временно им двоим пришлось выпасть из ритма жизни. — Куда ты? — Саске свешивает ноги с кровати, готовясь встать, опираясь о стол. — Я хочу есть. — Он трёт глаза и запускает пальцы в жёсткие спутавшиеся волосы. — И мне нужно умыться. — Лежи. Я приготовлю, а после обработаю синяки и сменю повязки. Что ты хочешь на завтрак? — Итачи, я не беспомощный, — рука мягко надавливает на его правое плечо, избегая повреждённого левого, укладывает обратно в кровать и приглаживает волосы. — Лежи. — После удаляющихся шагов, исчезнувших за дверью, остаётся только сдаться. Через время, пока Саске в одиночестве смотрит в белый потолок и борется со вновь накатившим сном, комнату заполняет овощной ароматный запах, отчего сразу разыгрывается аппетит, и он, поднимаясь на предплечье правой руки, готовится сесть за стол и съесть что-нибудь сытное. Разочаровывается, когда видит рисовую кашу, овощной бульон и кружку чая. — Пока тебе нельзя тяжёлую пищу, — говорит Итачи и внимательно наблюдает за тем, как Саске вбирает в руку ложку. — Спасибо, — говорит, когда доедает всё до последней капли под непрекращающимся наблюдением, после чего Итачи уносит тарелки. В голове всплывают вчерашние слова отца и его удары, но быстро перебиваются другим моментом — моментом их близости, вводящей в состояние транса и забытья, поцелуев, казавшимися самой естественной формой чувств, которая могла возникнуть в тот момент. От этого внутри становится легче, временно позволяя отпустить гнетущее чувство вины: или преобразовать её в другой вид, вспомнив, каким разбитым выглядел брат из-за того, что Саске не смог предотвратить вчерашнюю стычку. За то, что брат не спал и потратит на его лечение дополнительные деньги. За то, с какой нежностью он сменяет повязку на его запястье с повреждёнными мышцами (которую Саске мог бы сменить и сам), разминает плечо, перевязывает ногу, так осторожно, что хочется в очередной раз напомнить, что он не развалится от небольшой боли, и бинт можно тянуть сильнее, а не едва перемещать по коже слишком медленными движениями. Саске пьёт много воды, стараясь окончательно вымыть ощущение пальцев отца изо рта, и в какой-то момент Итачи приносит в комнату целый графин. Он часто проверяет его лоб прикосновением сначала ладони, а потом губ. Когда осматривает синяки, его брови всегда напрягаются и сводятся вместе. Неясно, насколько ужасно они выглядят. Посередине дня Саске видит своё отражение в зеркале в ванной и отмечает, как уродливо выглядит распухший нос. Под вечер Итачи погружается в учёбу, окружая себя стопкой книг, разложенных на полу. Комната освещается неярким светом белой лампы, теперь перемещённой вниз. Саске не спрашивает, почему он не садится за стол, вместо этого запускает пятерню в его хвост, и, не встречая никакого сопротивления, распускает его, принимаясь прореживать пряди сквозь пальцы. Сегодня брат даже не успел как следует расчесать свои волосы — так сильно был занят им. Какое-то время он медитативно перебирает их пальцами, наблюдая, как причудливо они струятся по рукам, а после, неуверенный в том, не отвлечёт ли сейчас Итачи своим вопросом, всё же тихо спрашивает: — Можно я расчешу их? — Он всегда мечтал об этом. С самого детства. Но никогда не решался. Долгая пауза заставляет закусить губу и напрячься в ожидании отказа, но Итачи говорит успокаивающее «можно», поднимаясь с пола, чтобы подать расчёску, но Саске вперёд него тянется к нужному шкафчику, тут же смущаясь этому неосторожно обнажившемуся нюансу, показывающему, что он уже знает, где именно находится его расчёска. Итачи провожает его движения вопросительным взглядом и слегка наклонившейся вбок головой, но это быстро растворяется в вернувшейся чертам привычной отстранённости — сейчас сосредоточенности, на книге, лежащей на вытянутых стройных ногах. Какое-то время он рассматривает ничем не примечательную расчёску чёрного цвета с рядом зубцов. У Саске почти такая же. Но это расчёска Итачи, что меняет абсолютно всё, и делает слишком трепетным предстоящий момент соприкосновения с его волосами. Длинные чёрные струи плавно стекают по плечам, где-то попадают на белую простыню и ослепляют контрастом, чуть спутанные, они тёмной завесой стелются у светлого лица, позволяя разглядеть кожу через небольшие просветы. Саске сначала нежно заправляет прядь за ухо, задерживая касание у гладкой косточки ушной раковины, и лишь после сгребает мягкую копну волос ближе, обхватывая сначала заднюю часть, стараясь расчёсывать их так аккуратно, как может, в заметном отличии от резких движений, которыми он обычно причёсывает свои. Итачи слегка вздрагивает от пальцев у шеи, когда Саске подбирает пряди оттуда, чтобы собрать их все вместе в единый шёлковый поток. На ощупь каждый волос такой приятный, такой податливый, что удержаться от прикосновения к ним губами невозможно — утяжелившимся дыханием он опаляет затылок чуть выше шеи, чем заставляет напряжённые плечи ещё раз непроизвольно вздрогнуть. Саске глубоко вдыхает и чувствует сладковатый шампунь, смешанный с чем-то особенным и уникальным, присущим только его брату. Окончательно утыкается носом и губами в волосы, забывая обо всём на свете, как и о том, что он наверняка отвлекает Итачи от чтения своих книжек. К тому же, за сегодня брат так и не поспал. Саске отстраняется, продолжая расчёсывать пряди по всей длине, замедляясь у кончиков и прореживая каждый, постепенно переходя на чёлку у лица и замечая, как Итачи чуть прикусывает губу. — Спасибо, — шепчет он в самое ухо, опаляя горячим дыханием, прежде чем кладёт расчёску обратно, решая, что отвлекать брата дальше было бы слишком. Благодарит за разрешение прикоснуться к чему-то настолько сокровенному. Итачи снова вздрагивает. — Когда ты ляжешь поспать? — Он сдвигается вбок, приглашая к себе. — Или мне уйти к себе, чтобы ты, наконец, лёг? — Нет. — Оборачивается и отвечает как-то излишне резко. — Будь здесь. Мне нужно приготовить поесть и смазать твои синяки. А ещё проверить швы, — он закрывает книгу, — Что хочешь на ужин? Итачи всегда спрашивает, а он всегда говорит, что ему всё равно — потому что ему и правда всё равно. Брат его совсем не слушает. — Я не хочу есть, да и ухаживать за собой могу сам. А вот ты, похоже, не можешь, — говорит, когда замечает, что глаза Итачи едва заметно слипаются, и он будто борется с собой, чтобы не уснуть, хоть и пытается показывать обратное. — Поспи немного. Пожалуйста. Итачи перевязывает его ногу, проходится холодом мази с резким запахом осторожно по каждому синяку, проверяет запястье, плотнее фиксируя бинт, затем собирает с пола книги и переставляет лампу на стол. Приносит на ужин пахнущий курицей бульон. После этого Саске ещё раз показательно приподнимает одеяло, и Итачи, наконец, сдаётся и устраивается рядом, оставаясь на самом краю, не укрываясь протянутым кончиком. Саске закидывает на его бедро свою ногу и прижимается к плечу. Лежать на этой кровати вместе уже не будучи детьми немного проблематично: они еле влезают так, чтобы расположиться комфортно, да и лечь без тесного соприкосновения тут совсем не выйдет — этим Саске оправдывает с каждой секундой всё стремительнее сокращающееся расстояние между их телами, окончательно теряющее границы, когда Итачи до конца съезжает вниз по подушке, и их лица, повёрнутые друг к другу, оказываются на одном уровне. Он жмётся ещё ближе, забывая о любой боли и синяках, теряющихся где-то в переплетении их конечностей, пока брат продолжает умещаться на краю. Глубокий голос отдаёт ощутимой вибрацией из-за близости: — Мы не можем так спать, — Саске показательно опирается на здоровую руку, чтобы брат перестал беспокоиться, — здесь слишком тесно. Я могу случайно задеть твои синяки. — Когда-нибудь у нас будет двухместная кровать, — говорит утверждающе, представляя, как они вдвоём, покинув стены этого ненавистного дома, спят на просторной кровати в комнате с большим окном, через которое можно было бы увидеть ночное небо. Саске знает, что Итачи не разделит его желания. Он обнимает его крепче, в темноте наблюдая, как поддаваясь сну, окончательно опускаются его веки — тогда Саске осторожно касается их губами. За всю ночь Итачи так и не сдвигается с края. Так проходит несколько дней, наполненных кажущейся подарком судьбы рутиной: никогда они не проводили столько времени вместе. Нос проходит быстрее всего: в ванной становится видно, как быстро сходит отёк и светлеет кожа. Фиолетовые разводы на животе рассасываются дольше, но через время всё равно сдаются, желтеют и уменьшаются. Запястье всё ещё отдаёт болью, но она больше не напоминает о себе при каждом движении. В этот короткий промежуток они взяли в привычку рядом заниматься учёбой: вечером, под тусклым светом лампы, или под полноценным освещением всей комнаты, они устраивались за столом, на кровати или на полу, окружённые книгами и конспектами, иногда занимающими всё вокруг. Не сговариваясь, они продолжают существовать в комнате брата: Итачи не выгоняет его, даже наоборот, будто инстинктивно удерживает рядом, боясь выпустить из виду и снова найти в крови. Итачи пропускает из-за Саске работу и учёбу. Готовит для него простые, но каждый раз новые блюда. Придерживает за спину, когда он начинает кашлять, сопровождая обеспокоенным взглядом и вопросами. Старается помогать во всём, в чём может, будь то подготовка к экзаменам или просьба принести что угодно, что Саске попросит. Всё прерывается в один миг, когда внизу раздаётся звук открывающейся двери, заставляя их напрячься — они как раз разбирали одно из его домашних заданий. Первичная паника тут же смиряется равнодушием и накатившим спокойствием, но не успокаивающим по-настоящему, а скорее замораживающим что-то внутри, леденящим. Итачи не выражает никакой реакции. Продолжает скользить глазами по тексту в открытом учебнике и писать растянувшееся далеко вниз решение сложного примера, которое, впрочем, не вызывало у него никаких сложностей. Вскоре заканчивает, поднимается с кровати, быстро скользнув прикосновением к Саске по плечу, и говорит: — Я спущусь. — Не хочется прятаться и избегать этого ненавистного лица, но от того, каким взволнованным становится взгляд брата, Саске остаётся только кивнуть. Итачи выходит и оставляет после себя пустоту, от которой невозможно ничем отвлечься: помутневшими глазами он проваливается в решённый пример, который только что писал для него брат. Сжимает кулаки изо всех сил, когда непроизвольно представляет, что отец причинит Итачи боль. Он ненавидит его так сильно и глубоко, что за все эти годы ненависть внутри уплотняется и становится неотделимой частью его личности. Растянувшиеся минуты ожидания длятся мучительно долго, и Саске заполняет их мыслями, помогающими преодолеть волнение: как он в тот день не остаётся на полу, получающий удары в рёбра, а ломает отцу челюсть, сворачивает руку так же, как и он ему — только сильнее, до громкого хруста и крика. Из глубокой паутины мыслей его вытаскивает тихо приоткрывшаяся дверь, на которую Саске сначала реагирует дезориентированным поворотом головы в сторону звука, а после быстрой оценкой состояния Итачи, вставшем в дверном проёме, но тот спокоен, и, что самое главное, цел. В нём, наверное, и правда что-то окончательно и безвозвратно поломано, но он искренне рад, что из них двоих удар на себя принимает он, а не брат. Знает, что тот всю жизнь съедает себя за это чувством вины. Смешно, что раньше он думал, что Саске его за это ненавидит. Он ненавидит всех, кто причиняет Итачи боль, и в нём нет столько терпения и благородной сдержанности — поменяйся они местами, Саске бы точно уже убил его. — Он ещё дома? — Нет. Заезжал за документами. — О чём говорили? — Я доносил ему, что если он ещё раз тебя тронет, — голос звучит пугающе ровно, когда он проходит вглубь комнаты и принимается собирать разбросанные учебники, перекладывая их на стол, — ему не поможет никакая должность, связи, сила, или что-то ещё. Он был тише, чем обычно. Видно ещё сам не успел отойти после того, что сделал. Итачи садится на кровать рядом, заглядывает прямо в глаза и говорит со странной мягкой улыбкой: — Я сказал, что как только ты окончишь школу, он больше никогда не увидит ни меня, ни тебя, и в его интересах сделать так, чтобы этот промежуток времени не обернулся для него фатальной ошибкой. Их лбы соприкасаются, когда они обоюдно тянутся ближе. — Саске, я хочу сказать тебе кое-что важное. Что-то, что должно дать тебе гарантию безопасности в ближайшем будущем, которую я хочу тебе обеспечить. Думаю, сейчас подходящий для этого момент. — Говорит ровно и медленно, заставляя с каждым словом напрягаться всё сильнее. — Ещё после смерти матери я начал изучать вопрос оставленного ей наследства и выяснил, что в заморозке долгое время находились некоторые её счета. Пришлось потратить много времени, чтобы понять, как получить к ним доступ. Складывая все эти деньги и прибавляя отложенные мной с работы, можно получить сумму, которой почти хватает на жильё. Чтобы сразу после совершеннолетия тебе было где жить. Требуется какое-то время, чтобы обработать эту информацию. — Жильё? Для меня? Ты хочешь потратить на это все деньги? — Воздух уходит из груди, он не может поверить в то, что услышал. Итачи лишь кивает, продолжая улыбаться одними уголками. — Хватит только на не самые лучшие апартаменты, а не на полноценный дом. Но потом ты сможешь сам решить, что с ними делать. Например продать. — А как же ты? Почему мы не можем жить там вместе? — Не думай обо мне, это не вопрос первостепенной важности, — будто в странном смущении, Итачи опускает взгляд вниз, — мы можем пожить вместе первое время, сколько ты захочешь, но потом… Я не хочу тебя стеснять. — Ты сейчас серьёзно? — Да, — отвечает так непринуждённо, будто и правда совсем не понимает, в чём дело. Саске с болью осознаёт: и правда не понимает. Искренен настолько, насколько может. — Я ещё давно продумал это. Задолго, до этого разговора. В груди щемит слишком сильно от любви, возмущения и боли. Голова сама собой качается в отрицании. — Нет, Итачи. Я не могу так. Ты не должен отдавать на это все свои деньги. — Это и есть мой долг. Брат совсем не понимает, что заставляет чувствовать, когда говорит такое. — Тогда почему? Почему мы не можем жить вместе? — Потому что это не может продолжаться дальше. Без уточнений и лишних слов кристально ясно, что именно Итачи имеет в виду. Его слова не мешают Саске наклониться чуть ближе и смять губы в жарком поцелуе-возмущении, поцелуе-злости и несогласии, притянуть макушку ближе, зарыться рукой в волосы, пробуя вкус, которым невозможно насытиться. Итачи отстраняется и шепчет: — Потому что я хочу для тебя счастья. И чтобы ты не тратил свою жизнь на меня, как делаешь это сейчас. Саске снова находит его губы, которые терзает грубее и яростнее, проникая языком в рот и касаясь нёба. Наваливается всем весом, заставляя откинуться на кровать, и нависает сверху, на секунду замедляясь, чтобы полюбоваться видом: приоткрытые губы, широко распахнутые, поблёскивающие от света лампы чёрные глаза-колодцы и раскинувшиеся по подушке волосы. Думает, что это несправедливо: что Итачи может отдавать ему всё, а он взамен — нет Саске не умеет правильно подбирать слова, потому не знает, как объяснить брату, что то, чего он для него хочет — прямо перед ним. И правда: это не может продолжаться дальше. Потому что когда-нибудь такая сила чувств убьёт их обоих. Язык снова проникает в приоткрытый рот, так и манящий погрузиться внутрь, а между ног быстро нарастает жар, который было невыносимо контролировать все эти дни нахождения в постоянной близости. Теперь же все сдерживающие рычаги срываются окончательно. Брат уже привычно становится контрастом к его страсти, отзываясь на напор сдержанно, остужающе и осторожно, стараясь лишний раз не прикасаться к Саске, будто бы этим он осквернит его — наверное, Итачи думает так. Абсурд, учитывая, что он и сам справился с осквернением без участия брата. Учитывая, как отчётливо отзывается его тело: Саске накрывает рукой напрягшийся член, чем выбивает резкий выдох и заставляет выгнуться в спине. Итачи прячет лицо в сгибе локтя, отражая своим смущением очарование в чистом виде. — Ты и есть всё, что мне нужно, — рука активнее давит на твердеющий член, обводя его контуры. Саске хочет его, полностью, до конца. Не может справиться с туманом в голове, накопившемся за всё это время. Он хочет взять его тело полностью, разрушив тем самым ту стеклянную иллюзию чего-то нормального между ними, чего-то нормального, возможного для Саске в будущем. Утопия. От собственного возбуждения становится невыносимо, но сначала он приспускает вниз штаны Итачи и запускает руку в бельё, наслаждаясь влагой у головки, перетирая её большим пальцем и начиная движения ладонью по всей длине. Горячо выдыхает в губы: — Тебе ведь нравится, — другой рукой перехватывает запястье и уводит в сторону, чтобы больше не позволять Итачи закрывать лицо, — я вижу, как тебе нравится. Не обманывай себя. — В доказательство он сильнее сжимает пальцы на пульсирующем члене, ставшим до конца твёрдым. Невозможно не прийти в восторг от того, какой от ласк брат становится чувствительный. Саске отрывается от его покрасневшего лица, напоследок вдохнув запах со спутанных волос, стремительно задирает вверх футболку и целует напрягшийся живот. Руку, обхватывающую горячую кожу, сминает губами, чувствуя, как Итачи ответно сводит ноги и запускает пальцы в его волосы. — Не надо, — говорит загнанным голосом, утопающем в участившимся дыхании, что заставляет Саске только стремительнее продолжать, окончательно стягивая вниз штаны, придерживая за лодыжки и ступни, любуясь обнажившимися бледными бёдрами. После снова припадает к налившейся кровью головке, смакуя солоноватый вкус, по которому успел соскучиться после прошлого раза. Все его действия — инертный позыв, исходящий из самого естества, бесконтрольный и искренний. Реакция, на образовавшийся комок переполняющих чувств. Саске смотрит на длинные фигурные тени от белого света лампы, ложащиеся на изгиб живота, подчеркивающие очертания рёбер, растягивая росчерки ресниц на щеках, и думает, как сильно хочет оказаться внутри, чтобы окончательно слиться и взять желаемое. Губы продолжают двигаться по стволу, пока Итачи впивается в простыни, отрывая себя от его жёстких волос. Саске хотел бы, чтобы брат поддался тоже и резко направил его голову — но резкость это совсем не про него. Саске отстраняется, чтобы обильно смочить пальцы в слюне, смешанной со вкусом Итачи, и подносит их к сжатому входу, осторожно надавливая. — Можно? — Голос дрожит, потому что совсем не верится, что ему на самом деле разрешат. — Я хочу тебя так. Итачи сглатывает — Саске видит, как под прозрачной кожей ходит его кадык. Устремляет взгляд в потолок и облизывает губы. — Если ты хочешь, — тихо-тихо, едва слышным шёпотом. — Очень хочу, — отвечает низким гортанным голосом, продавливая палец внутрь и окончательно теряя голову от того, что скоро там может оказаться он сам. Не хочется причинять брату боль, но сдержать пыл не может. Чувствует, как напрягаются мышцы Итачи, когда он толкается глубже, как туго они сжимаются вокруг пальца и как мелко сокращается его живот. Саске боится кончить раньше времени, а потому довольно быстро к первому добавляет второй, до конца не зная, как нужно действовать, но надеясь, что брат остановит его, если он сделает что-то не так. С досадой отрывается от влажного от его слюны члена, чтобы стянуть штаны и с себя. Удивлённо замечает, что у Итачи крепко стоит и без его рта — достаточно пальцев, огибающих по контуру кольцо мышц, и, чуть сгибаясь, проникающих внутрь. Не встречая сопротивления, он закидывает бледную ногу себе на плечо, целуя выпирающую косточку у колена, открывая себе лучший доступ, подмечая, как сильно напряглась шея Итачи от того, что он всё ещё закидывает наверх голову. Невозможно красивый. Саске ещё раз сплёвывает на пальцы, хорошенько облизывая их со всех сторон, прежде чем снова погрузить внутрь и развести в стороны, растягивая стенки, чем выбивает болезненный выдох. — Больно? — Вопрос произносится в кожу бедра, куда утыкается Саске, прикусывая. Итачи плотно смыкает глаза и сводит брови, но головой слабо качает в отрицании. Конечно, ему больно. Он замедляется, наклоняясь ниже, целуя растянувшееся колечко, обводя шершавые мышцы языком, вызывая неожиданную моментальную реакцию — самое интенсивное, что он слышал за всё время — рвущийся наружу, но сдерживаемый накрывшей рот рукой тихий непроизвольный стон, смешанный со смятением и удивлением, но уже наполненный голосом, а не только звуком глубокого дыхания. Настоящий мёд для ушей. — Делай, что хотел, Саске, — выдыхает, подталкивая активнее продолжать, избегая явно распаляющих его ласк. Окончательно закрывая лицо руками. Голова кружится окончательно от вкуса, запаха и звука, когда он проталкивает язык глубже, вызывая очередной прорвавший приглушённый стон. Хочется продолжать так и дальше, вовсе не прикасаясь к себе, но возбуждение становится болезненным и неудержимым, когда он последними движениями пальцев тянет стенки в сторону, а после отпускает, чтобы пристроить твёрдый, истекающий предэякулятом член к поблёскивающему входу. Саске нависает над ним, пока медленно толкается внутрь через сопротивление, опираясь на локти, за которые его придерживает пальцами Итачи, всё ещё плотно сжимающий глаза. Пути назад нет. Происходящее ощущается слишком естественно, чтобы хоть на секунду осознать, чем на самом деле они сейчас занимаются. — Ты прекрасен, — прямо в губы, наклоняясь к лицу, толкаясь сильнее, пытаясь протиснуться головкой в сжимающий жар. От тесноты у Саске, как и у Итачи, дрожат ноги. Они судорожно находят друг друга губами, сливаясь не в поцелуе, а скорее в хаотичном потоке смешивающихся касаний кожи — сталкиваются носами, лбами, зубами, переплетаются языками и тут же отпускают в момент, когда Саске отводит бёдра назад и с размахом возвращает, в этот раз, проталкиваясь до середины. Он вгрызается в кожу шеи, наплевав на слова брата о том, что так делать не нужно. Больше не может контролировать внутренние импульсы. Повторяет движение бёдрами, облизывая открывшийся кадык. Между их телами жарко и влажно, уши заполняются звуками причмокиваний от быстрых судорожных поцелуев и скользящих толчков, заставляющих тело Итачи под ним сотрясаться. Сложно поверить, что происходящее реально. Руки приподнимают мешающую ткань футболки и сжимают талию, пока губы находят соски, целуя каждый по очереди. Кажется, что в груди что-то точно разорвётся от переизбытка чувств. Саске жмётся к телу Итачи теснее, обвивая талию полностью, приподнимая его тело при очередном толчке, находя угол, при котором можно будет проникнуть ещё глубже. Руки брата, тем временем, обвивают его спину, всё ещё робко и неуверенно, но теперь хотя бы не избегая прикосновений. А когда Итачи приоткрывает туманные, окончательно поплывшие глаза, полностью оттенённые ресницами, смотрящие прямо на него и видящие, кажется, все внутренности насквозь, Саске думает, что вот-вот и правда больше не удержится. Ошеломительное удовольствие подступает слишком быстро, как бы сильно он не пытался его оттягивать. Рука обхватывает член брата, истекающий от возбуждения, трогательно лежащий без внимания на его выгнутом животе, и принимается двигаться по нему в такт толчкам. Постепенно теснота перестаёт быть болезненной, отчего Саске чувствует порыв ускориться, чуть отстраниться, чтобы приподняться выше и перехватить разведённую ногу за лодыжку, войти до конца, услышать звук шлепков кожи об кожу и раствориться в теле Итачи. Вкусить его до последней капли. Потому он больше не целует — вместо этого кусает: острую косточку плеча, движущегося вместе с остальным телом плеча, мочку уха, нижнюю губу, когда притягивает голову ближе, резко хватая за волосы и сминая их в одну копну. Надышаться запахом Итачи невозможно, как и до конца упиться его телом с разведёнными ногами, таким доступным и недосягаемым одновременно, таким обожаемым, сейчас принадлежащим ему. Чернота в глаза брата блестит. Саске жаль, что он не может сдержаться ни на секунду, жаль, что он продолжает грубые резкие рывки, пронзающие бёдра. Жаль, что он так жаден, когда пытается надышаться запахом сминаемых в руках волос, в очередной раз отводя бёдра, выходя из растянувшегося входа почти полностью, чтобы вновь толкнуться внутрь с силой. Зажатый между их потными телами член Итачи к неожиданности изливается первым, попадая каплями на его живот и футболку, а сам он в этот момент дрожит всем телом, задыхаясь, окончательно теряясь в собственном дыхании, хрипло пропуская в выдох бархатные нотки голоса. Лодыжка соскальзывает с плеча, и он плотно окольцовывает ногами поясницу Саске, закусывает губы и слегка закатывает глаза. Его грудь продолжает подниматься и опускаться очень высоко, пока руки дезориентировано находят член и собирают последние капли. Саске не даёт ему этого сделать: сам перехватывает его, затрагивая сочащуюся головку, плотно проходится по ней кольцом из пальцев, пока продолжает толкаться, чувствуя, что вот-вот кончит и сам. Собирает вязкие белые следы семени с живота и погружает в рот пальцы, так же, как уже делал в прошлый раз, и млеет от солоноватого вкуса Итачи на языке. Через несколько движений кончает и сам — ярко, оглушительно, с белыми вспышками и пропавшим из груди дыханием на миг, когда вокруг не остаётся ничего, кроме наслаждения. Он изливается внутрь и выходит с громким влажным звуком, после чего обессилено падает на кровать лицом к брату, всё ещё пытающемуся отдышаться и выглядящему потерянным в этом бушующем выплеске. Он снова прикрывает глаза, в то время как Саске продолжает пристально вглядываться в его черты, стараясь запомнить их в такой редкий момент послеоргазменного бессилия. Саске ничего красивее никогда не видел. И уверен: не увидит больше. Плавно соскальзывая вниз, он мягко надавливает на спину Итачи, заставляя полноценно лечь на живот. Осторожно разводит его ноги, не сильно, но достаточно, чтобы увидеть, как из покрасневшего входа медленно вытекает его семя. Пальцы завороженно прикасаются к нему, пока внутри разгорается надрывное тепло, похожее на пробивающие плоть насквозь солнечные лучи. Волосы брата, яростно сжимаемые его пальцами, совсем спутались, влажная кожа на бёдрах испачкалась, футболка смялась и обнажила расцветающие на шее следы. — Прости, — говорит Саске, проводя по ним руками, извиняясь за боль, которую только что причинил. Пусть Итачи и не любил его извинений, больше ничего сказать сейчас он не мог. — Всё в порядке, — слабый, надломленный голос. Тянущиеся к нему руки, укрывающие в своих объятиях, когда он возвращается обратно и опускает голову на подушку. Его мягко целуют в лоб — единственные поцелуи, которые брат дарит ему первым. Всё становится неважным, когда они лежат вот так. Саске слушает размеренное биение сердца Итачи и чувствует, что засыпает. У них не остаётся сил даже на то, чтобы потянуться к столу и выключить лампу.

***

— Учиха, опять ты пришёл сюда в выходные. Начальник ловит его, застывшего у окна следственного отдела, завешанного белыми жалюзи. — И вам доброе утро. — Говорит, еле размыкая сухие губы, замороженным взглядом проваливаясь в расплывающиеся силуэты за окном. Гул голосов, семенящих поблизости, звучит то ближе, то дальше. Из них не сразу удаётся выделить один знакомый, оказавшийся слишком близко. Рука скользит по жалюзи странным быстрым прикосновением. — Долго собираешься тут стоять? — Перевести взгляд от окна на его уставшее, привычно отстранённое лицо оказывается тяжелее, чем он думал. После яркого белого неба за окном в глазах ощущается резь. — Уже ухожу, — бросает напоследок и идёт в сторону по длинному коридору отдела, каждым шагом стараясь вернуть себе ощущение реальности. Напомнить себе, кто он и где он сейчас.