Apoptosis

Каждый день Саске начинается одинаково: ранний подъём затемно с отточенными до идеала повторяющимися действиями. Сначала проморгаться, в одно движение вырваться из тепла и соприкоснуться ступнями с холодным белым полом — это всегда бодрило по утрам. Потом застелить одноместную, стоящую в углу просторной комнаты постель и щёлкнуть переключателем, заставив серые стены залиться светом ламп. Пройти в ванную, чтобы умыться и принять холодный душ, обычно бодрящий не меньше, чем колючий холод пола. Надеть подготовленную с вечера рабочую одежду — полицейскую форму — и переместиться на кухню, чтобы заварить крепкий кофе без сахара. Взгляд опускается на банку с кофейными зёрнами. Они заканчиваются, а значит, нужно не забыть купить точно такую же упаковку после работы. Доев завтрак, Саске, наконец, совершает долгожданное: берёт в руки телефон, снимает блокировку и открывает нужный контакт. Пустые цифры без фотографий и какой-либо информации, но с инициалами, от которых каждый раз пересыхает во рту. Маленькие серые символы на безжизненном белом фоне. Саске встаёт, идёт в прихожую и дежурно проходится по своему отражению в зеркале равнодушным взглядом. Проверяет, выключил ли везде свет перед уходом и застелил ли постель. В последнем, по факту, нет никакого смысла, к нему никто не придёт, чтобы отчитать за смятые простыни, но, тем не менее, это рефлекторно успокаивает. Рука щёлкает по выключателю и почти тянется к телефону, но вперёд него успевает ухватиться за кое-что более нужное сейчас: ключи от машины. Дорога до отдела по утрам всегда занимает меньше времени, чем до дома вечером. Ему нравится этот недолгий путь в тишине перед работой. Саске машинально перестукивает пальцами по рулю, пока стоит на светофоре на пустующей дороге. Срезает взгляд к лежащему на переднем сидении телефону. Навязчивое желание вобрать его в руки пресекается на корню: ещё рано. Когда он паркуется перед отделом, в небе уже начинает зарождаться рассвет. Саске хоть и обладает пока ещё низшим перед начальником званием, всегда приезжает раньше всего и выполняет добрую половину сваленной с его плеч бумажной работы, включающей в себя монотонное заполнение отчётностей и протоколов, рассмотрение запросов, изучение аналитики и контроль деятельности таких придурков, как Наруто. Он, кстати, вот-вот должен был показаться, взявший за обычай приходить примерно в то же, что и Саске время. Бумажная работа, так бумажная работа. Ему всё равно. А ещё Саске знает, что его так готовят в будущем встать на место начальника. Как-никак, семейное древо к тому располагает. Он невесело усмехается в мыслях и инертно тянется к телефону. Тут остановиться уже не получается: на экране снова высвечивается безжизненный контакт. Саске обещает себе, что в следующий раз притронется к телефону только во время обеда, что означает, ему придется сдерживать себя ещё около пяти часов. День проходит как обычно. Ритмичное перестукивание пальцев по клавиатуре перебивается мельтешением на периферии зрения светлой макушки — сегодня Наруто особенно часто семенит по кабинету после утреннего выезда. — Эй, Саске, — он перегибается через стол и нависает прямо над монитором, — не надоело ещё возиться с этими бумажками? Слова звучат откуда-то издалека, вырывают его из глубокого ограждающего от остального пространства погружения. Он встаёт, чуть тянется в затёкших мышцах и мажет мутным взглядом по настенным часам: время перерыва. За обедом Наруто что-то воодушевлённо щебечет под ухом, рассказывая то про утренний выезд, то про то, что «начальник опять опоздал на целых два часа! Ему, значит, можно, а нам нет?» Телефон в ладони ощущается особенно тяжело. — Привет, Саске-кун! — Приходится вернуться в реальность, когда к ним подсаживается Сакура. Оставшийся день протекает в надёжном ограждении от слишком громких звуков поблизости или задерживающихся на нём взглядов за стенкой кабинета, в который даже никто не врывается — Наруто завалили работой, начальник Хатаке заявился на полчаса и исчез, а остальные к нему и не суются. Саске уходит последним, обводя взглядом пустые тёмные кабинеты отдела, кажущиеся сейчас более уютными, чем при дрожащем свечении стерильно белых, таких же, как и у него под потолком спальни ламп. Он даже не слишком часто брал в руки телефон, и у ему удалось уйти одному, без встречных назойливых компаний. А по дороге назад на удивление не встречается обыденная долготянущаяся пробка, что позволяет купить закончившейся кофе в ближайшем супермаркете, не тратя лишнего времени. Квартира как всегда встречает тишиной, темнотой и прохладой. Белый свет покрывает пол и стены, чем раздражает уставшие за весь день глаза, когда Саске щёлкает переключателем. Снимает форму, аккуратно свешивает в шкаф, перебивается быстрым душем средней температуры и дольше положенного вглядывается в капли на белом кафеле. После недолго сидит у окна и смотрит в ночную пустоту. В такие моменты он ничего не чувствует — ему не позволяет усталость. Где-то позади со слишком громким в застывшей тишине щелчком закипает чайник, чем заставляет Саске непроизвольно вздрогнуть — слишком инородным кажется этот звук. Внутри становится иррационально волнительно: он сам не знает почему, но квартира на мгновение начинает казаться слишком большой и молчаливой, почти мёртвой. Ему не хочется пропускать сквозь мысли это упорно сдерживаемое, но очевидно рвущееся из каждой расщелины на полу и стенах слово: он навсегда запретил себе скорбеть о собственном одиночестве даже в мелочах, насильно срезая отголоски этой слабости с кожи. Саске думал так. Верил в это. Знал. Он мог допустить для себя другое, похожее слово на о — отсутствие. Это вырезанное из грудины, когда то существовавшее, но опустевшее сейчас, зияющее пустотой ничего — отсутствие — это оно заставляет каждый раз обращаться к безжизненному контакту в телефоне, а потом ловить себя и останавливать от глубокого увядания в иллюзии. Иллюзии мнимого заполнения, или чего-то ещё — Саске не знает. Перед ним неизменные запертые в пикселях имя и фамилия. Саске проводит кончиком пальца по надписи «Итачи Учиха» на экране. Кажется, что там, где кожа соприкасается с этими буквами, поверхность экрана теплее, чем есть на самом деле. Грёбанный абсурд. Ничтожное жалкое зрелище. Он ложится в кровать, ощущая шершавость ненагретого одеяла, натянутого на плечи, отворачивается к стене и замирает.

***

Звук вскипающего чайника вырывает его из мыслей, и Саске смотрит, как Итачи принимается наливать чай. Раннее утро не располагает к каким-либо разговорам: им обоим нужно вставать очень рано, чтобы успеть сделать все дела и удовлетворить отца. Брат иногда отмечал, что по утрам за столом Саске сидит с особенно кислым лицом. Иначе быть и не может: чему радоваться, когда вставать приходится в шесть? Но Итачи на эти капризы отвечал ему короткое, но мягкое: «Привыкнешь». Пока что Саске не привык. Удивлялся только, как это Итачи удаётся сохранять такую бодрость? Ещё и находить силы готовить им небольшой завтрак. Отец завтракал ещё раньше и ждал в своей комнате, пока они соберутся. Саске поморщился. Он не хотел бы завтракать с отцом. И обедать. И ужинать. Ничего бы не хотел с ним делать. А с Итачи… — Остынет, — брат на него не смотрит, вместо этого отстранённо пьёт чай, уткнувшись в какую-то книжку. Саске прикасается к кружке и обжигается, а после пытается запихнуть в себя хотя бы немного еды, чтобы легче продержаться весь этот день: после школы у него, как и у Итачи, много дополнительных занятий. На них настоял не отец, а брат (было бы иначе, Саске бы на них не пошёл), поэтому посещать все эти секции, чтобы потом, вечером, когда Итачи придёт его встречать, увидеть на его лице улыбку — ради этого он готов был ходить куда угодно. Отец никогда не приходил за ним. Впрочем, он мог дойти и сам. Да даже компания навязавшихся следующих за ним змейкой девочек с тех же занятий была предпочтительнее. В ней он мог хотя бы спокойно помолчать. С отцом даже молчать нельзя было спокойно: когда он появлялся рядом, внутри против воли замирало всё, и даже собственные вздохи приходилось делать тише, чтобы они случайно его не взбудоражили — Саске это ненавидел. Он хоть и был ещё слишком маленьким, что вернее вело не к самой цифре возраста, а пока что её ощутимой несущественности, всё равно не поддавался навязчивому чувству страха, которым там хотел проломить его отец. И Итачи. Итачи вообще никогда не менялся в лице. И при Саске с отцом не разговаривал. Вот и сейчас, когда уж очень хотелось потянуться ближе и разгладить омрачённое утром хмурое выражение, чтобы поинтересоваться чем-то волнительным и недоступным — спросить, какую книгу читает брат — в их спокойствие врывается грузная тень, нависающая над столом большим мрачным силуэтом. Скрещенные на груди руки и чёрствый взгляд. Он не обращался к ним напрямую, не кидался лишними словами — лишь одним своим видом приучал рефлекторно поджимать хвосты и следовать его указаниям — такая выходила дрессировка. Сейчас становилось ясно, что они задерживаются с завтраком, а он утомился их ждать. Итачи прикрывает книгу. Поздним вечером, когда всё домашнее задание доделано и ежедневная уборка по требованию отца закончена, можно заглянуть в комнату недавно вернувшегося домой брата, если тот, конечно, позволит. Пока они дома вдвоём (отец работает почти до полуночи), Саске чувствует себя безопаснее. Он проходит прямо по коридору и, прежде чем постучать, прислоняется к двери левым ухом, стараясь различить по другую сторону хоть какие-то звуки. Но там тихо. Тогда он несколько раз стучится и почему-то тут же этого смущается: может быть, слишком самонадеянно думать, что Итачи есть до него дело в конце долгого тяжёлого дня? Ответа не следует, поэтому Саске, совсем осторожно приоткрывая дверь и заглядывая внутрь через маленький проём, залившийся полоской слабого света, сначала убеждается, что Итачи там, и что он не отвлечёт его от чего-нибудь важного. Он там, сидит за столом, освящённым тусклым светом лампы, и держится пальцами за виски. Этот жест излучает усталость даже издалека, и вмиг становится неудобно, что он потревожил его со своими пустяками. Саске уже собирается ускользнуть, как вдруг внезапно слышит: — Проходи, Саске. Ты что-то хотел? Его голос даже не звучит уставшим — он просто ровный и далёкий, такой же, как за столом во время их редких совместных обедов — вероятно, Итачи настолько отточил умение убирать из него все лишние нотки, что сейчас это не составляет для него никакого труда. — Ничего. — Он, напротив того что было сказано, не проходит, но и не выходит из комнаты тоже. Стоит и мнётся на входе, не желая докучать, но вместе с этим слишком желая задержаться ещё хотя бы ненадолго. — Говори. — Итачи выжидающе смотрит своими огромными глазами, сидя вполоборота. Становится ещё стыднее, что пришёл к нему с такими пустяками, служащими совсем неубедительным предлогом, что из-за этого отвлекает и без того загруженного брата, но уже поздно: Саске уже пришёл, уже зацепился за возможность побыть рядом и урвать крупицу его внимания. — Проверь мою домашнюю работу, — говорит и пугается, наполовину скрываясь за приоткрытой дверью не зная зачем, а потом соображает добавить скомканное: — Пожалуйста. Вот сейчас Итачи его и прогонит, что будет вполне оправдано, ведь эта домашняя работа (которую Саске сам проверил уже несколько раз) совершенно того не стоила, но вопреки ожиданиям, глубоким голосом произносится одобрительное «хорошо», заставляя выдохнуть с облегчением. Саске быстро заворачивает в свою комнату и сгребает уже сложенные к завтрашнему дню в лакированный чёрный портфель тетради в руки, сминая, как становится заметно, у некоторых листы, а одну и вовсе роняя на пол, после чего суетливо поднимая и снова еле как удерживая. Перед тем как снова войти, он выравнивает тетради до складной стопки, думая о том, как приятно будет услышать, что ошибок у него нигде нет. Он немного медлит, когда проходит порог, но уже оттаявший взгляд придаёт уверенности и позволяет донести стопку и водрузить её на стол, а затем, перехватив запястье за спиной другой рукой, отойти поодаль и встать за стулом маленькой ожидающей тенью. Саске с замиранием наблюдает, как Итачи медленно оборачивается к нему и одним небольшим кивком головы с перекатывающимися у скулы прядями приглашает сесть рядом. И он садится на идеально ровно заправленную кровать — кажется, что на ней и вовсе никто не спит и никогда не спал. Руки впиваются ткань, пока он оглядывает никогда не меняющуюся прибранную комнату, в которой не получится заметить ни одного изъяна, даже если постараться: Саске до такого далеко. Никаких лишних и личных предметов, вещей, да и любых других признаков жизни, и даже на спинке стула не висит какого-нибудь наспех снятого пиджака (у него висел частенько). Никаких, кроме нескольких фотографий в рамках на краешке стола, на которых Саске узнаёт себя в детстве. Страницы его тетрадей переворачиваются с тихим шелестом. Отсмотренные внимательным взглядом, они довольно быстро сменяют друг друга и вскоре оказываются до конца проверенными. Саске получает вердикт: — Перепроверь седьмое задание по математике. — А вместе с ним и получает назад все свои тетради. Саске хмурится. Жаль: он думал, что выполнил всё безупречно. Да и вся эта проверка заняла слишком мало времени, он даже не успел сполна насладиться нахождением в его комнате. Уходить с этой кажущейся гораздо более мягкой, чем своя, кровати не хотелось, оттого пальцы плотнее впились в покрывало, а тетради отложись в сторону. Саске знал, что если закутаться в эти простыни и опуститься на мягкие подушки, можно почувствовать не только сладко-свежий запах порошка и кондиционера, но и другой, еле уловимый, кутающий в безопасность и тепло надёжнее одеял. Они молча смотрят друг другу в глаза какое-то время, и Саске теряется и тонет в глубине этой направленной прямо на него темноты, кажущейся ещё темнее в приглушённом свете одной лишь настольной лампы, прежде чем Итачи внезапно не спрашивает: — Как щека? Саске инертно тянется к ней и проходится пальцами по месту, где должен расплываться синяк. Он не знает, как щека: в зеркало не смотрит. Никакой боли не чувствует, поэтому просто коротко пожимает плечами. Итачи не перестаёт прожигать взглядом, под которым с каждой секундой всё больше хочется сжаться. Саске и кажется, что он сжимается, непроизвольно отклоняясь корпусом назад и слишком откровенно нахмуриваясь, когда речь заходит о теме, которую поднимать не хотелось. Почему они не могут поговорить о чём-то другом? А когда Итачи пересаживается на кровать, его рефлекторно рвёт в стороны от двух порывов: отстраниться и убежать, или наоборот, припасть как можно ближе и остаться. Саске выбирает последнее, когда к его щеке тянется рука и обжигает её приятным холодом — Итачи прикасается совсем осторожно, будто на пробу, а после быстро убирает руку, оставляя после себя тёплый флёр. Он чуть хмурит брови, когда смотрит на, как полагает Саске, уже сходящий синяк, про который его надоели за эти дни расспрашивать в школе. Итачи продолжает оглядывать его с ног до головы, чуть наклоняет голову в сторону и изгибает шею, заставляя несколько прядей, выбившихся из уже не такого тугого, как привычно видеть, хвоста, перекатываться по белому изгибу плавно переходящей в плечо шеи. И тут Саске, следуя сам до конца не понимая, какому порыву, внезапно сам припадает ближе, чувствуя, что не выдерживает: то ли призрачных остатков тепла на щеке, которого было недостаточно, то ли воспоминаний о том, как поссорился с отцом и получил вмиг родившую в глазах белые звёздочки пощёчину. От него это ещё ничего. Он обхватывает Итачи за хлопковую ткань футболки у спины, обвивает руками его талию, а лбом припадает к груди. Крепко зажмуривается и вдыхает запах, пытаясь насытиться ощущением, что он сокрыт и спрятан в надежнейшем из надежнейших мест среди всех только на этом свете существующих. В его волосы ответно проникают осторожным холодом пальцев, и от того, как ему приятно, когда Итачи делает так, хочется завыть. А вторая его рука, видимо, в попытке успокоить, добирается до спины и плеч, опускаясь на них ещё сильнее прибирающим к себе несильным давлением. Но Саске успокоения было не нужно: он не плакал и не расстраивался сейчас, как брат мог бы подумать. Ему просто нужно было почувствовать его. Вот и всё. Пальцы переплетаются сами по себе, ведомые бесформенным инертным притяжением — Саске отстраняется через время и даже не понимает, когда они успели сплестись. Но это чувствуется таким трепетным и искренним — это бессознательное слияние случайных непроизвольных касаний. — Можно…я останусь у тебя? — Шепчет совсем тихо. Итачи кивает, и, после этого мимолётного разрешения, Саске, разрывая их осторожное переплетение пальцев, излишне грубо и резко для такой прозрачности момента устраивает хаос в упорядоченности: за несколько секунд он превращает идеально заправленную кровать в ворох одеял, пока пытается удобно устроиться под ними, и краешком глаза замечает, как Итачи, тем временем, ловит почти сброшенные им на пол тетради и складывает их на стол. Здесь хорошо. Саске вытягивается по струнке и жмётся к стене, когда Итачи отгибает кончик одеяла и опускается рядом. Кровать небольшая, но они вдвоём свободно умещаются. Итачи даже не успевает коснуться подушек, как Саске уже обвивает его всем телом: ногу закидывает на ногу, голову кладёт на только что вытянувшуюся для него руку, а торсом крепко прижимается к боку, чувствуя в месте, где футболка задирается чуть выше, успокаивающую мягкость хлопка. Ему нравилось чувствовать, что брат полностью принадлежит ему. До пугающего нравилось. Даже если это было не так. Где-то вдалеке, совсем в другой реальности, со слишком громким несуразным звуком щёлкают ключи во входной двери, а после она закрывается с громким стуком. Так и разрушается каждый раз его маленькая идиллия: Саске вздрагивает, выныривает из одеял и поднимается на руках, готовясь уйти, проглотив встрявший в горле ком разочарования, но Итачи, надавливая ладонью на приподнявшуюся спину, опускает его назад. — Я разбужу тебя до того, как он проснётся утром. И Саске снова ныряет в его руки, держа в голове мысли о том, в каком бешенстве был бы отец, если бы узнал, что они снова спали вместе.

***

Иногда он любил наблюдать со стороны за разговорами Итачи с отцом, когда мог осторожно, оставаясь незамеченным, скрыться в тени лестницы, остановившись за полоской света посередине и затаить дыхание, чтобы себя не выдать. Отец редко повышал на него голос, а брат и вовсе говорил так тихо, что разобрать почти ничего не получалось. Он видел лишь, как Итачи опускает голову и смотрит в пол, как ровно держится в этот момент его осанка. — Ты понял меня? — Голос отца становится жёстче, и Саске чувствует, как мгновенно сами собой сжимаются кулаки. Да как он мог повышать на брата голос? Он был идеален во всём. Он слушал его всегда, а когда мог, выгораживал и Саске. — Понял. — Сдержанный бесцветный ответ. Раздаётся дребезжащий звук открывающейся бутылки, содержимое которой переливается через горлышко прямо на пол. И у Итачи, и у отца — никакой реакции. — Уберёшься здесь, — приказывает он ровным тоном через мгновение, после чего идёт к двери, обувается и выходит. Саске делает шаг назад, но замирает, когда видит, как в его сторону поворачивается лицо Итачи. Всё такое же застывшее и холодное, не выражающее ничего — от него в груди тоже что-то холодеет. Тогда Саске решает спуститься вниз — он стремительно перепрыгивает сразу через две ступени и подходит прямо к расплывшейся луже. Старается говорить серьёзно: — Это из-за меня? — Что из-за тебя, Саске? Он сглатывает и старается подобрать слова, пока разглядывает бледное лицо напротив с ровным носом и аккуратным изгибом губ. Вглядывается в домашнюю одежду брата, надетую вместо привычной официальной школьной — они редко оставались вдвоём в домашней обстановке, и сейчас это кажется располагающим. — Отец сделал это из-за меня? И тут Итачи наконец-то теплеет, позволяя спокойно выдохнуть. — Конечно нет, — он мягко улыбается, и Саске наблюдает, как у кончиков его глаз едва заметно расползаются складочки. — Ты здесь ни при чём. Не беспокойся, это только между нами. Взгляд съезжает в сторону и мажет по небольшому алтарю, посвящённому их матери: пыльная полка у стены с чёрно-белой фотографией. Раньше Итачи часто говорил ему, что отец не плохой человек, просто он ведёт себя так из-за тяжёлой потери. Но после того, как он впервые сорвался на Саске, брат говорить так перестал. Итачи берёт в руки швабру и ведро, принимается вытирать резко пахнущий спиртом разлитый алкоголь, а он, тем временем, только и может молча наблюдать и думать, каким неправильным кажется всё происходящее. Каким безоговорочно покорным брат предстаёт перед отцом и как сильно хочется, чтобы тот никогда с ним так не разговаривал. — Давай я помогу, — Саске тянется к швабре, но Итачи останавливает его. — Не нужно. Сегодня выходной, ты можешь отдохнуть или встретиться с друзьями. — А ты? Что ты будешь делать в выходной? — Итачи почти заканчивает с лужей, но не останавливается, а переходит на остальное пространство пола. — Может быть, мы могли бы погулять в парке возле дома. Или почитать что-нибудь вместе. Или ты научишь меня готовить! Ему отвечают, не поднимая взгляда: — У меня много домашнего задания и дел по дому. Прости, Саске. — Но ты всегда справляешься с ним очень быстро и успеваешь делать всё в школе! А по поводу дел по дому… Я могу помочь. Почему ты всё время всё делаешь один? Итачи отвлекается от мытья пола, распрямляется и странно смотрит на него. — Потому что у тебя выходной, и в этот день ты должен отдыхать. В груди колются отголоски чего-то щемящего, смешанного с притупленной злостью. — Просто скажи мне что делать. Проходит какое-то время, прежде чем Итачи, наконец, с тяжёлым вдохом и прикрытыми веками сдаётся и велит Саске следовать за ним. Вручает ему метлу из забитой комнаты у лестницы для склада самых разных вещей. — Ты можешь подмести дорожку во дворе. — Но она и так чистая. — Ночью туда уже нападали листья. — Ты подметал её позавчера, — говорит недовольно, но всё же выхватывает из рук Итачи метлу. Саске решает, что закончит с этим лёгким делом как можно скорее и попросит ещё какое-нибудь задание. Или сделает ещё больше, и вместо одной дорожки подметёт весь их двор — он всё равно не был слишком большим. Выложенная камнем дорожка вычищается от редких листьев даже быстрее, чем он рассчитывал. Всё остальное во дворе, представляющее из себя когда-то функционирующий, а теперь пустующий ручеек с торчащими камнями рядом, он решает тоже убрать. Достаёт и сгребает засохшие листья из небольшого рва, ищет, где ещё бы смог прибраться — но Итачи и так поддерживал тут порядок, поэтому делать здесь особо нечего. Он присаживается на прохладную траву, обвивает руками коленки и какое-то время проваливается в пустоту, фокусируясь на щекочущих пальцы ног травинках, пробирающихся сквозь сандалии. Поток ветра заставляет громко зашуршать кроны ближайших деревьев. — Спасибо за помощь. Вижу, ты сделал даже больше. Саске поворачивает голову в сторону Итачи и смотрит на него снизу вверх — ему в ответ улыбаются. Видеть его улыбку очень, очень приятно, и он сам не знает почему, но думает, как сильно сейчас хочется забрать её себе и навсегда спрятать. Саске поднимается с травы и коротко отряхивает белые шорты. — Что дальше? Итачи наклоняет голову и несколько раз моргает в фальшивой задумчивости, после чего озвучивает вердикт: — Думаю, на этом всё, — его голос такой же мягкий, будто подсвеченный изнутри, — ты можешь посмотреть телевизор, или сесть за отцовский компьютер, пока его нет дома — я прослежу, чтобы он ничего не заметил. — Но я хочу помочь тебе. — Саске. — Хочу убираться вместе с тобой, — он припадает к Итачи, ухватывая его за краешек тёмно-синей футболки, и прижимается подбородком к его груди, — или что-то другое с тобой делать. Он чувствует, как в его растрёпанные волосы запускают руку и аккуратно перебирают пряди. — Тогда можешь протереть пыль на полках внизу, а я пока займусь полом на втором этаже. Пыль! Это слишком просто. Брови хмурятся сами собой, но Саске соглашается, излишне резко разворачивается и бежит в дом. Слышит, как Итачи медленно идёт следом. Когда они заканчивают с уборкой (Саске сообщают, что убирать больше нечего), они идут готовить ещё не ужин, но уже не обед — брат делает что-то несложное, но очень вкусно пахнущее, пока Саске сидит за столом и ждёт, думая, что тут его навязчивая помощь явно будет лишней. — Посмотрим что-нибудь вместе? На стол выставляются две тарелки и кружки, с тихим плеском разливается чай. — Что ты хочешь посмотреть? Высказывать свои желания в моменте становится отчего-то волнительным, потому Саске срезает взгляд в правый нижний угол и непонятно чему смущается. — Может быть, какой-нибудь ужастик? — А ты точно не испугаешься? — Поддразнивает и улыбается. Саске пытается сделать самое серьёзное и бесстрашное лицо: — Конечно нет!

***

Моменты, в которые любой самоконтроль ускользал, как песок сквозь пальцы — когда Итачи запирался в комнате со своим другом и не обращал на него никакого внимания. Саске старался отвлечься и не думать об этом. Когда отвлечься не получалось, он в глубине себя осознавал, что что-то в его сознании работает неправильно, и вместо попыток успокоиться он мог только прикладываться ухом к двери закрытой комнаты и прислушиваться, надеясь распознать хоть слово. Морщился и злился, когда слышал чужой голос. Чужой голос в их с братом доме. Голос, который переключает на себя всё внимание, крадёт у него Итачи. В такие моменты было важно чутко слушать шаги: если они приближаются, значит нужно как можно скорее преодолеть расстояние в несколько метров и добежать до своей комнаты. Быть пойманным ни в коем случае нельзя, уж лучше исчезнуть или провалиться под землю — у Саске от одной только мысли, что брат узнает, горели щёки. Он вспоминал, как этот ненавистный друг с ним впервые познакомился. — Меня зовут Шисуи, — его кудрявые волосы Саске сразу не понравились. И яркая улыбка тоже. И протянутая в дружелюбном жесте, на который он не собирался отвечать, рука. Итачи, тем временем, стоял чуть позади и внимательно смотрел на Саске. Следил за реакцией? Пришлось представиться в ответ, чтобы не расстраивать брата. В нём после этого заметно что-то расслабилось, и они с Шисуи ушли наверх, пока Саске остался смотреть им вслед внизу. Разобрать слова не получается, отчего к горлу подкатывает волна раздражения и глубинного внутреннего несогласия с происходящим, которая тут же перебивается другой волной: волной откликающегося разума, говорящему ему, что все эти чувства неправильные. Так быть не должно. Он должен радоваться, что у Итачи есть друзья. Но отчего-то внутри всё равно горько и тошно, а очередные попытки успокоиться или хотя бы оторваться от этой чёртовой двери оказываются тщетными. Он впивается в дверной косяк кончиками короткостриженых ногтей и посильнее давит, пока до него отдалённым гулом доходит смех. Итачи посмотрит на него как на больного, если узнает, чем он занимается. Когда движение за дверью становится слишком осязаемым, Саске решает аккуратно встать, и, не создавая лишних шорохов, на цыпочках уйти к себе. Когда Шисуи только пришёл к ним в гости, он даже не вышел из комнаты. Каждый шаг нужно сделать максимально тихим. Он почти дотягивается до дверной ручки, как внезапно слышит стук и приветливый голос: — Привет, Саске! Внутри всё мгновенно закипает, рука замирает в воздухе незавершённым касанием. Прежде чем повернуться, нужно стереть с лица все эмоции и взять под контроль тон голоса, которым он собирался ответить. — Шисуи. — Выходит всё равно слишком сухо. Они стоят напротив друг друга до того момента, когда к ним не присоединяется Итачи, вмиг становящийся озадаченным. — Пойдёшь есть сладости с нами? Я пришёл с ними к вам в гости после школы, — он дружелюбно улыбается до изогнутых щёлочек на месте век, пока Саске хочется смотреть куда угодно, кроме как на это довольное лицо. И у брата оно довольное тоже. Это хорошо, повторяет он для себя в голове несколько раз, всё в порядке. — Я не люблю сладкое. — Шисуи говорит с ним как с ребёнком. — Вот как, — он поворачивается к Итачи и легонько треплет его за хвост. Этот жест совсем быстрый и мимолётный, но кажущийся для них обыденным, судя по отсутствующей реакции брата на прикосновение. — Всё же, вы очень отличаетесь, — заключает, посмеиваясь, и идёт к лестнице так, будто он тут главный. В голове ещё раз прокручивается этот жест. Итачи, прежде чем последовать за ним, оборачивается и сверлит его внимательным взглядом. Саске смотрит в ответ, а когда шаги отдаляются и голоса переносятся вниз, вбегает в свою комнату, закрывая дверь с хлопком. Ложится на кровать лицом вниз. Не понимает, что чувствует и как это назвать. Есть ли этому название? Почему его руки так сильно впиваются в подушку? Очень хочется прекратить чувствовать в груди густеющее тёмное нечто, поэтому, переворачиваясь на живот, он тянет футболку руками в надежде вырвать это раскалённое ничего. В голове беспощадно перекликаются попытки успокоить самого себя и побуждения выгнать Шисуи из дома. А когда через время он снова слышит голоса на втором этаже, со всей силы давит на уши ладонями.

***

Назойливая трель будильника заставляет удивиться тому, как долго тому пришлось жужжать под ухом, прежде чем быть отключенным резким нетерпеливым движением. Саске включает белый свет. Встаёт голыми ступнями на холодный пол. В несколько крупных шагов добирается до душа. Проваливается в отражение в зеркале, когда безучастно мажет по нему взглядом в ванной комнате: секундно не понимает, где и кого видит. Заваривающийся кофе и готовящийся завтрак. Саске подавляет порыв сжать кружку, заставив её растрескаться и полопаться. Сжимает. Не так сильно, но излишне резко. Главное, чтобы кофе не попало на рукава рубашки. Блядь. Конечно же, попало: маленькое пятнышко расплывается возле пуговицы у манжеты, которую пальцы уже тянутся расстегнуть, чтобы как можно скорее скинуть и заменить на другую. Он распахивает дверцы шкафа в гардеробной и едва не вырывает пуговицы из петель, пока расстёгивает каждую. Снимает с одной из висящих в ровный ряд вешалок другую рабочую рубашку и заменяет ей прошлую. Эта форма — его личная тюрьма. Он выходит из дома, оставляя кофе нетронутым. По дороге до работы замечает, что у него как будто с непривычки смыкаются глаза, когда он стоит на особенно долгом светофоре на пустующей утренней дороге. Весь бесконечно долго тянущийся рабочий день полицейская форма ощутимо давит на его тело: в области застёгнутого на все пуговицы воротника (как его застёгивал отец), месте затянутого ремня на талии, везде, где ткань слишком ощутимо соприкасается с его кожей. Он не знает, что происходит в жизни Итачи уже мучительные несколько лет. У него не осталось никаких других способов связи, кроме как написать или позвонить ему, или, в ином случае, собственноручно найти в любом месте на земле, если потребуется, если брат сам того захочет — а он не захочет. И Саске тоже не будет отравлять его жизнь больше. Ему бы просто хотелось убедиться таким жалким способом, что он жив. — Эй. Кем он сейчас работает? — Эй! Саске сам поменял номера и оборвал все контакты, чтобы Итачи не нашёл его. Так было нужно. — С-а-а-а-ске, — Наруто протягивает его имя слишком назойливо и резко, чем вызывает новую вспышку головной боли. — Я расскажу Какаши, что ты переписываешься на рабочем месте, — он отворачивается к двери и почти выходит из кабинета, напоследок добавив: — Или что ты там еще можешь делать, когда так пристально пялишься на чей-то контакт? Саске переворачивает телефон экраном вниз. — Иди обедать без меня. — Ничего не съешь — к вечеру откинешься. — Иди-иди, Сакура уже заждалась тебя. Наруто щурит глаза и раздражающе задерживается у двери ещё какое-то время, мямлит что-то вроде «тебя, вообще-то», после чего, наконец, выходит. Теперь можно выдохнуть. Конец рабочей смены встречается сегодня с особым облегчением: никакие попытки отвлекаться на работу не спасали, а поездка в другой отдел также не убавляла градус навязчивого напряжения. Саске излишне резко прокручивает руль на последнем повороте возле дома, когда едет назад и задерживает взгляд на мелькающей в окне огромной луне в небе. Она ненормально большая в сегодняшнее полнолуние. Тишина белых стен его квартиры перебивается быстрым душем и шорохом ровно развешиваемой в шкаф одежды. Саске вспоминает, что ему необходимо питаться, чтобы существовать, когда заглядывает в холодильник со скудным наполнением, и понимает, что от вида еды даже в неприготовленном виде его воротит. Не сейчас. Он не хочет ни о чём думать и ничего вспоминать, просто вырубиться до следующего утра, вырубиться и избавиться, наконец, от головной боли, от которой не помогла ни одна из съеденных за весь сегодняшний день таблеток, но этому препятствуют случайно подмеченные неприятно дрожащие пальцы, когда он останавливается и замирает, проходя мимо шкафа у гардеробной, внутри которого так выверено и аккуратно висят вещи. Где-то там, в самом дальнем углу, в ящике с вещами, которые он уже не носит, но ещё не успел от них избавиться, лежит наспех украденная у Итачи футболка. Несколько раз до этого он уже обещал избавиться от этого бесплотного куска ткани, как обещал избавиться от остальных связанных с Итачи привычек и навязчивых воспоминаний, которые, на самом деле, были впечатаны в него слишком глубоко, выгравированы под кожей, вживлены в каждую клетку мозга, и чтобы достать их, нужно не меньше, чем вскрыть его черепную коробку и вынуть содержимое. Саске резко открывает дверцы шкафа. Выдвигает верхний ящик, выгребает из него вещи прямо на пол, осматривает выпавшие тряпки, но нужной футболки среди них не находит. Тогда принимается за следующий, из которого с громким лязгом выпадают ремни и до этого сложенные ровным рядком галстуки. Пол под его ногами постепенно начинает превращаться в месиво их чёрных, тёмно-синих и кое-где белых оттенков. Следующий ящик поторшится с ещё большим рвением, но и он оказывается пустым. Блядь. С вешалок в сторону летят пиджаки и рубашки. С одной из них отлетают пуговицы и, забарабанив, рассыпаются под его ногами. Где-то здесь. Она точно была где-то здесь. Саске достаёт его футболку из нижнего ящика, в котором хранятся ценные вещи, и прижимает её к груди дрожащими не то от злости, не то от чего ещё руками. Он оседает с ней на пол среди всего этого беспорядка. Среди созданной им же разрухи. А после, не ослабляя на ткани хватку, пытается встать, пошатываясь, и ещё раз осматривая хаос вокруг с особенно сильным равнодушием. Медленно плетётся в спальню к своей холодной кровати. Раньше за подобное отец мог и прибить — это воспринимается с далёкой усмешкой. Он ложится прямо так, на заправленное покрывало, не укрываясь, и, похоже, промахиваясь мимо подушки — ему неважно. Нет сил двинуть рукой и отпустить зажатую ткань. Он обещал себе больше не делать так, потому что это, блядь, жалко. Саске обнимает футболку Итачи, притирается к ней щекой, вдыхает её запах — хочет и вовсе в ней задохнуться. Она пахнет хлопком и немного пылью. Больше ничем. Но если постараться, можно обмануться отголосками прошлого и представить, что она пахнет домом. Им. Саске засыпает, так и не двигаясь и не выпуская из рук футболку. Он успевает только отдалённо подумать, что ночью, должно быть, совсем замёрзнет, если не найдёт сил укрыться.

***

Отец был почитаемым руководителем в местной полиции. Храбрый, верный своей работе и долгу, иногда суровый. — Подойди сюда. — Он не смотрит на Саске, когда бесстрастно подзывает его к себе, обращаясь, как кажется, тоном полным брезгливости. Чего обманывать себя — так и есть, отец брезглив к нему, он показывает это в полном отвращения пренебрежительном взгляде. Саске сразу понял, как влип, когда вернулся домой и застал отца. Он должен был быть на работе. А Саске должен был быть в школе вчера, но он прогулял из-за не отпускающего его волнения. Итачи не было дома уже несколько дней, он допоздна оставался у ненавистного Шисуи, и это не могло не тревожить. Тревожить так, что с напором выбивать непонятно куда заткнутые пробки, заставляя чувствовать себя слишком уязвимо. Почему Итачи не возвращается? Позавчера у Саске не было занятий вечером, и они могли бы провести время вместе. Ноги слушаются вперёд мыслей и беспрекословно подходят к отцу. Отец — почитаемый руководитель местной полиции, храбрый, верный своей работе и долгу, разве что очерствевший после смерти матери. Удар прилетает по щеке, съезжает к носу и заставляет голову круто развернуться. Почему-то с особым наслаждением отец вот уже какой раз лупит его щёки. — Бестолочь. Почему мне звонят из школы? — От него густо несёт перегаром. Саске молчит и смотрит прямо. Ему нечего сказать. И он не боится, ему давно всё равно на его удары. На что ему не всё равно, так это на то, что Итачи давно с ним не разговаривал. — Я с тобой говорю. Саске не отводит взгляда, продолжает сверлить уставшие отцовские глаза, обрисованные морщинами и глубокими тенями под нижними веками. На его лице небрежная щетина и какая-то особая отталкивающая острота. — Не твоё дело. Поэтому внутри ничего не чувствуется, когда ещё несколько ударов прилетает в живот. Боль распространяется только на тело — оболочку — которую сейчас ещё раз встряхивают, грубо поднимают за волосы и в сопровождении проспиртованного дыхания выплёвывают: — Что ты только что сказал? — его брови съезжаются к переносице ещё сильнее, и Саске думает, что так он ещё меньше распознаёт в этом лице отголоски чего-то прежде знакомого. — Последний раз спрашиваю. Где тебя носило? — Прогулял. Саске не нравится оправдываться. Он не собирается этого делать, что, очевидно, вызывает у отца только ещё большую злость. — Мне рассказать Итачи, чтобы твоя пустоголовая башка, наконец, начала работать? Манипуляция Итачи всегда срабатывала как надо. Саске не хочет, чтобы Итачи знал, чтобы смотрел на него взглядом, полным разочарования и особых ноток смятения тем, что ему приходится возиться с ним. Даже если он так никогда на него не смотрел. И отец, смотрящий на него одновременно равнодушно и пусто, и одновременно дико, с примесью приобретённого не так давно абсолютно пустого безжалостного огня. Итачи говорил ему лишний раз не выводить отца и не попадаться на мелочах. — Не говори Итачи, — Саске стискивает зубы, лихорадочно вглядывается в холодные тёмные глаза. — Пожалуйста. После чего ему отвешивают ещё один заключительный удар куда-то в висок и поспешно выгоняют, лишив напоследок в качестве наказания карманных денег, которых и так полагалось не слишком много. Всё равно. Можно пропустить несколько школьных обедов. Саске волнует только одно — отсутствие Итачи, вызывающее разрастающееся внутри напряжение, которое начинает ощущаться слишком невыносимым. Оно усиливается вечером, когда Саске стоит у окна в комнате брата (потому что так можно почувствовать его присутствие), вглядывается в редких прохожих и прислушивается к звуку поворачивающегося ключа в двери, но слышит только далёкий гул жужжащего внизу телевизора. За окном пасмурно и дождливо, а людей на улице почти нет. Было бы хорошо, если бы Итачи взял с собой зонт и что-нибудь тёплое, потому что к вечеру похолодало. Когда силы почти окончательно покидают его, Саске забирается в кровать Итачи и укрывается его одеялом по самый подбородок, вдыхая полной грудью свой самый любимый успокаивающий запах и наслаждается хотя бы имитацией присутствия. Он почти задремал, разморённый тишиной и теплом, но тут же навострил слух, когда услышал долгожданный хлопок двери на первом этаже. Ему не показалось. Это Итачи. Кулаки сжимаются на его одеяле. Хочется поскорее сбежать, чтобы брат не застал его в своей комнате, но необходимость выпустить из рук его одеяло кажется мучительной. Саске отрывает его от себя почти с силой, и, когда уже готовится вернуться в комнату, чтобы замаскировать своё тайное проникновение, дверь распахивается. Итачи смотрит на него с порога ничего не выражающим взглядом. Он выглядит уставшим и слегка потрёпанным. От такого безучастного выражения лица хочется тут же скрыться, чтоб не мешать и не докучать своим присутствием. Но Саске слишком долго ждал его. Он не контролирует расползающиеся в слабой улыбке губы. И ноги, что вскакивают, желая броситься к брату и сделать что угодно: сжать его, заключить в объятия, прикоснуться к теплу кожи. Но он осекается, складывает руки за спиной и чуть опускает голову. Не делает ничего из того, что хотел бы сделать. — Саске, — его голос звучит ровно и глубоко. — Отец сказал мне, что ты прогулял школу. Он всё-таки рассказал! Саске его ненавидит! Он тут же поднимает метающийся взгляд и пристально смотрит на Итачи: — Прости. Я не хотел, чтобы ты узнал. Прости меня. Я не буду так больше, обещаю. Тёмные глаза прикрываются опустившимися веками, Итачи легонько качает головой. А когда снова смотрит на него, чернота в глазах становится добрее. Он шагает ближе. — Он тебе что-то сделал? Во рту пересыхает, и руки рефлекторно тянутся к животу. Брат выглядит расстроенным и Саске это не нравится. Он всегда выглядит таким, когда речь заходит об этом. Он не хочет видеть Итачи расстроенным, потому качает головой в отрицании и впивается в брата долгим взглядом полным всеобъемлющего доверия, пытаясь показать, что для него он сейчас скажет что угодно. Итачи изучающе вглядывается ещё какое-то время, после чего в его лице что-то едва заметно переменяется — это можно уловить только в самых кончиках чуть медленнее опустившихся ресниц, в движениях заходивших под кожей кистей костяшек. — Ты злишься на меня? — Саске отступает в сторону, когда Итачи делает шаг вглубь комнаты. Своей комнаты вообще-то. Он вторгся сюда без спроса, но его не прогнали. И в этот момент происходит нечто очень красивое: красная лента, удерживающая блестящие чёрные пряди, ослабляется, и Итачи медленно стягивает её, распуская волосы. Саске никогда не видел таких красивых волос. Может быть только у мамы, но он это плохо помнил. Они мгновенно рассыпаются по его плечам и спине, он коротко поправляет их своей поражающей диким контрастом с чёрным бледной ладонью, а после снова поворачивается к нему. Саске не может думать ни о чем, кроме завораживающих струящихся прядей, когда ему отвечают: — Не злюсь. Но, Саске, — он навостряется, — впредь будь аккуратнее. — Шаг ближе, сопровождающийся постепенно теплеющим взглядом. Саске он не согравает, а обжигает. — Не попадайся отцу. — Хорошо. — Он вдумчиво кивает. Нужно просто быть продуманнее. — Как у тебя дела? Где ты был так долго? — А у тебя? Почему ты прогулял школу? Почему ты не спрашиваешь, что я делаю в твоей комнате? Саске не выдерживает. Он всегда не выдерживает в такие моменты наплыва чего-то, что намного сильнее, чем он сам. Он в несколько шагов преодолевает расстояние до Итачи и впивается в него отчаянными объятиями, которые и не на объятия похожи вовсе, а на мёртвую хватку, которую брат безоговорочно принимает, только своей особой холодной лаской — аккуратно кладёт ладонь на спину, задевает ворох острых волос на затылке в подобии поглаживания, медленно обводит контур его плеча. Так спокойно в этих руках. Он готов задохнуться запахом его одежды. Они стоят так долго, значительно дольше, чем стоило бы. А после Саске сквозь страх отказа спрашивает: — Я могу… — Можешь. И он крепче впивается в рубашку Итачи. А затем, когда после пристального наблюдения за тем, как он переодевается в домашнее, Саске заныривает под одеяло, прижимается к стене и ждет, когда место рядом согреется теплом. Итачи укладывается рядом и разворачивается к нему лицом, тихим шёпотом повторяя свой вопрос: — Почему ты прогулял школу? — Саске ответно сжимается, сильнее вдавливаясь в стену за спиной, не понимая до конца, есть ли укор в этом вопросе, злятся за это на него, или нет. Его заминку тут же считывают и дополнительно смягчают: — Скажи как есть. Нет ничего страшного в том, чтобы один раз пропустить занятия. Тихий родной тембр, располагающий к тому, чтобы доверять, заставляет его, смутившись, всё-таки сказать правду: — Я волновался, что тебя долго не было дома, и я знал, что ты пошёл к Шисуи, но тебя долго не было, и я… — Голос запинается и дрожит. — Я слышал, как ты отпрашивался у отца, и… — Саске замолкает. Продолжать дальше не хочется. Он надеется, что брат и так всё поймёт. — И что, ты решил прийти к Шисуи? Саске вдруг почувствовал себя неимоверно глупо. В его действиях и правда не было никакой логики. — Я думал, может быть, смогу дождаться, когда ты вернешься. — Почему ты так сильно волновался? — Итачи аккуратно приглаживает рукой его волосы, и под этим прикосновением тут же хочется расплавиться. — Потому что я скучал! Прикосновение исчезает, рука медленно выбирается из волос, и Итачи, развернувшись на спину, перемещает её на свой живот. — Саске, ты не должен так сильно волноваться за меня. Это не стоит пропущенных уроков. Было неясно, как брат может думать, что волнение за него может не стоить каких-то бесполезных уроков. Будто бы один пропущенный день может на что-то повлиять. Будто бы это имеет смысл. Саске придвигается ближе и обвивает Итачи руками, прикасаясь к его груди, стараясь впихнуть руку под спину и окольцевать его полностью. Ногу закидывает на бедро, сразу чувствуя тепло и мгновенно успокаиваясь. Брат не прикасается к нему в ответ — этого и не нужно. Достаточно слышать его дыхание и ощущать размеренные подъёмы грудной клетки. От такой тесноты начинают отдавать тупой болью свежие синяки, но он не обращает на это внимания. Саске давно научился игнорировать физическую боль, а вот другую — иную, более глубокую, возникающую в тот момент, когда внутри становится слишком пусто, когда Итачи нет слишком долго — игнорировать эту боль у него не получается. — Отец что-то тебе сделал? — Итачи повторяет свои вопросы тихим шёпотом уже второй раз за вечер. Саске рассматривает его лежащее на животе бледное запястье с чётко выпирающей косточкой. И едва согнутые расслабленные пальцы, длинные и аккуратные, с вытянутыми лунками ногтей. Итачи всегда волнуется за него слишком сильно — это у них взаимно — поэтому Саске не хочет говорить ничего лишнего. Он слабо качает головой в отрицании, когда брат переводит на него взгляд одним лишь смещением зрачков в сторону. Их лица освещает только слабый свет фонарей с улицы, но каждую деталь всё равно отчётливо видно. Может быть, бесконтрольный тревожный взгляд Саске выдал его секундное промедление перед ответом, может быть, его выдала слишком слабая реакция — что-то из этого точно заставило Итачи сомневаться. Или дело в том, что он всегда был слишком проницательным. Он не поверил. — Скажи мне правду. Саске закусывает губу. Итачи смотрит прямо на него и ждёт ответа. Их лица очень близко, дыхание перемешивается. Он не хочет видеть в глазах брата боль. Он помнил, какой острой она была, когда самому Саске было больно. Какая в них была боль, когда умерла мама, но боль и тогда была непростой — она была направленна на него. — Ничего серьёзного. Ты его и так знаешь. — Он поморщился и перевёл взгляд в потолок. После этих слов Итачи, наконец, отмер из своей застывшей позы на спине: он тоже придвинулся ближе, выпрямил одну руку и подложил её под голову Саске, позволяя лечь на ему на плечо. А другой рукой ответно обвил спину, но с особой осторожностью, нарочно смягчая точки соприкосновения. Саске это не устраивало — он хотел, чтобы его прижимали ближе, как и он, изо всех сил, но любое, абсолютно любое прикосновение от Итачи уже воспринималось им с особенной внутренней благодарностью. Так тихо. Кажется, что с улицы слышен шум далёких проезжающих несуществующих машин. Итачи целует его в лоб сухими губами. — Я сразу заберу тебя отсюда, как только смогу, но сначала мне нужно закончить школу. — Мы будем жить вместе? Итачи посмотрел на него в ответ. — Какое-то время да. А потом у тебя будет своя жизнь. В этот момент внутри стало невыносимо больно. Саске множество раз думал после: в какой конкретно момент в нём взросло это ощущение — будто он проглотил осколок стекла, а тот опустился вниз, по горлу, попал в живот и кишечник, и где-то там навсегда застрял, продолжая напоминать о своём существовании осколками тупой острой боли каждый раз, когда пустота подступала ближе. — Я не хочу никакой своей жизни. Я хочу жить с тобой. — Слова были абсолютно искренними и честными, Саске шептал их с такой серьёзностью, с какой только мог в свои неполные десять. Итачи на это мягко улыбнулся и промолчал. Подумал, что это издержки детского неокрепшего мышления. Наверняка умилился, снова прикоснувшись сухими (до ужаса и ярко ощутимых трещинок) губами к его лбу.

***

Саске часто ходил после школы домой долгой неоживлённой дорогой, по которой никогда не ходил никто из его одноклассников. Все вокруг него думали о том, где им будет лучше провести свои дальнейшие годы: какую выбрать профессию, как подтянуть оценки и куда пойти учиться дальше. Эти вопросы его решительно не интересовали — оценки у Саске были безупречными, а остальное было слишком незначительным. У него появилась привычка не торопясь курить, когда он проходил этот путь до дома — уложиться надо было в расстояние, достаточно далёкое от здания школы, но при этом недостаточно близкое к дому. Отец курил тоже, а вот Итачи — нет. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Брат теперь ещё дальше, чем прежде, и Саске кажется, что чем дальше он оказывается, тем сильнее невидимой силой притяжения его неумолимо возвращает к нему. Сигарета медленно дотлевает, пока пепел разлетается от нахлынувшего ветряного потока. Он выбрасывает её в ближайшую урну перед тем, как вдали начинают виднеться очертания домашнего крыльца. Отца дома не было — частое явление в последнее время. Он пропадал то на работе, то ещё где-то — было плевать, где конкретно он был. Саске опускает взгляд на стеллаж с обувью, заметив там чёрные лакированные туфли брата, ставшие по размеру такими же, какими были и его. К горлу, проходя по животу, что-то поднимается и завязывается в узел в районе солнечного сплетения. Улыбка вздрагивает в уголке — Итачи дома. Необъяснимое чувство слишком сильного предвкушения касается, кажется, каждой частички тела и вмиг взбушевавшихся мыслей. Они так мучительно редко оставались одни дома, брат слишком часто приходил за полночь и сразу же ложился спать, запирался в своей комнате и отгораживал её от Саске (который иногда, от отчаяния и бессилия от этой бесконечной пропасти, прикладывался к её поверхности ухом и старался расслышать хоть что-то: вздох, голос, скрип или звон будильника, который срабатывал неизменно в шесть). Часы показывают четыре часа после полудня. На кухне приглушённо звенит посуда и плещется вода. Саске скидывает вещи, вдыхает поглубже, перед тем как войти на кухню, и думает, что он и правда обожает эти глаза — не меньше — когда они, тут же наполняющиеся теплотой, встречаются с ним. Итачи моет посуду, которую Саске оставил после завтрака, явно не ожидая, что брат вернется так рано. На плите готовится что-то очень ароматное — он не разбирает, чем именно пахнет, но знает, что, если за готовку взялся Итачи, это будет самым вкусным. Так было с самого детства. Брат готовил вкуснее чем мама, когда она ещё была жива. Саске ловит себя на том, что стоит в проходе и смотрит на Итачи с теплотой слишком долго, чем вызывает такую редкую, такую ценную ответную улыбку, выражающуюся в едва растянувшихся уголках губ. — Как у тебя дела, Саске? Он проходит за стол, небрежно отодвигая стул с проскрипом, и надеется, что от него не слишком сильно пахнет табаком. Поворачивает голову в сторону стоящего у плиты Итачи, на талии которого аккуратно завязан чёрный фартук, и смотрит на покачивающиеся при движении пряди его хвоста. — Всё нормально. А у тебя? Сегодня нет работы после пар? — Нет, — он ставит на стол тарелку с рисом с овощами, всё это пахнет просто восхитительно, — мне дали выходной. Итачи, безупречно окончивший школу, с лёгкостью поступил в университет, в котором продолжал быть лучшим. У него не могло быть по-другому. Саске наблюдает, как брат садится напротив и складывает руки на колени. Сам он не ест. — Ты уже пообедал? — Кивок в ответ. Под его очерченными ресницами нижними веками слишком заметны впалые синяки. Он моргает редко, а взглядом, ставшим отрешённым, периодически проваливается в стол. Потом внезапно спрашивает: — Саске, тебе хватает денег? — Спрашивает непринуждённо и настойчиво, отчего еда встаёт поперёк горла. Он ненавидит тот факт, что Итачи приходится дополнительно работать, чтобы обеспечивать и его, поэтому Саске тоже хочет пойти работать сразу же, как окончит школу. Отец уже давно не давал им никаких средств на существование. Этого было и не нужно — брать у него что-либо казалось унизительным. Жаль только что брату приходилось напрягаться. Денег, конечно, было немного, но в тайне покупать на них сигареты наглости у него хватало, да и никак иначе, кроме как кивком с благодарным взглядом, Саске ответить не мог. А благодарен он был бесконечно, потому старался смотреть куда угодно, кроме как на серо-фиолетовые тени, въевшиеся в сухую бледную коже. Саске встаёт, прибирает посуду, относит её к раковине и берёт в руки губку. — Спасибо, — говорит, не оборачиваясь. Думает, что Итачи наверняка пойдёт к себе сейчас, но тот остаётся сидеть за столом. — А что? Ты и так делаешь, что можешь. Тебе нужно думать о своей жизни, а ты продолжаешь заботиться о моей. Я и сам смогу зарабатывать совсем скоро, — старается звучать непринуждённо, говоря о последнем факте вскользь, предвкушая следующую незамедлительно реакцию: — Тебе не нужно об этом думать. — Губка сжимается в руке сильнее, пока методично скользит по поверхности посуды. — Ты сможешь посвятить всё своё время учёбе, а сейчас сосредоточиться на выборе дальнейшего жизненного пути. Саске замирает и останавливается. — Разве мой дальнейший жизненный путь не предопределён отцом? Итачи отвечает спокойно, хоть и прикрывает глаза: — Я не позволю ему лишить тебя выбора и позабочусь о том, чтобы ты смог как можно скорее съехать. Саске заканчивает с тарелками и выключает воду, оборачивается и смотрит на выглядящее слишком нездоровым лицо, а особенно налившиеся бордово-красным губы, которые у брата становились такими только при температуре. Он подходит ближе и аккуратно убирает с его лба пряди, отодвигая их в сторону. Итачи в этот момент переводит взгляд вверх, на него, и медленно моргает, позволяя рассмотреть вблизи чёрные длинные ресницы. Саске слегка наклоняется и прикладывает к его лбу руку — её тут же перехватывают и отводят. — Ты плохо выглядишь. Непонятно какой температуры кожа, поэтому Саске прикасается к ней губами, как делал сам Итачи ещё в далёком детстве. Это так приятно, что он задерживается как можно дольше, наслаждается близостью и мягкостью обожаемых волос, которых непроизвольно всё ещё касаются его руки. Стоит в таком положении, пока тепло не уходит из-под губ, что мгновенно отзывается досадой. Как и ожидалось, чёрные матовые глаза ответно вглядываются в него с вопросом — этот вопрос можно различить, только если Итачи очень хорошо знать, потому что он прячется на самом дне глубокого взгляда. Оборвать порыв сложно. Отстраниться тоже. — У тебя температура. Итачи качает головой, и пряди у лица слегка покачиваются вместе с ней. — Переутомление. — Упрямый. До невозможности красивый. Сейчас нужно бы было отойти, покинуть личное пространство, отлипнуть, оторвать себя с коркой, но Саске этого не делает. — Ты слишком много работаешь. — Сегодня я взял выходной. — Его глубокий низкий голос, ставший в такой близости тише, отзывается мурашками где-то в затылке, и то, насколько неправильно абсолютно каждое из всего спектра чувств, которые выбивают из головы мысли и не позволяют оторваться от разглядывания трещинок на раскрасневшихся губах, окончательно добивает. Он видит, как Итачи непроизвольно вжимается в спинку стула от его давления, замечает растущее в лице недоумение, чувствует, что отпустить мягкие пряди волос нужно прямо сейчас — но не может, потому что кажется, что в таком случае порвётся невидимая тонкая нить, удерживающая его в сознании всю жизнь. Их бёдра соприкасаются, нога Саске умещается между ног Итачи. Они давно не спали вместе в одной кровати. Когда брата не было дома, его успокаивала мысль о собственных фотографиях из детства, неизменно стоящих на столе в его комнате. — Саске… — Тихий и хриплый голос. Рука упирается в бедро, губы съезжают ниже, к красным губам Итачи, и с жадностью впиваются в них. Долго это не длится — от него с потерянным видом отстраняются сразу же. В груди сердце бьётся быстро-быстро, и, похоже, не у него одного. — Прости, Итачи, — пока туман ещё не вытравился из головы, он находит мягкость губ и припадает к ней снова, на этот раз глубже и увереннее, впиваясь в чужие плечи, чтобы удержать на месте, окончательно теряя связь с реальностью в попытках насытиться вкусом. А когда его, наконец, отталкивают, Саске упирается спиной в край стола и еле удерживает равновесие, сосредоточенный на сдвинутых тонких бровях и спутавшихся в том месте, где он держал, волосах. Лицо Итачи, как и губы, теперь красное, а сам он оттирает рот. В голове срабатывает переключатель. Рассеивает туман и медленно поднимает в грудь нарастающий приступ холодной обездвиживающей паники. Ему страшно от повисшего молчания, неловко от своего порыва и ноги, всё ещё втиснутой между бёдер. — Прости, — он и сам оттирает рот. Глаза напротив медленно опускаются в пол — от этого в груди что-то защемляет. — Заразишься. Что? Руки отцепляются от его тела окончательно, и Саске, пришедший в ужас от такой спокойной реакции, бросается в сторону, попутно задев стоящий поблизости стул с громким стуком, быстро преодолевает расстояние до прихожей и обувается, не успев до конца надеть туфли на ноги и натянуть пальто. Отдышаться пытается уже за закрытой дверью. Руки начинают раздражающе подрагивать, и он тянется прощупать карманы, чтобы с облегчением найти пачку сигарет и уйти с крыльца дома как можно дальше. Саске приходит в парк неподалёку. Сидит на отсыревшей скамейке неопределённое количество времени в тишине, курит одну за другой. Не видит перед собой ни редких прохожих, ни капель дождя, начавших барабанить по лужам под его ногами. Всё с самого начала было неправильным. Все его чувства, мысли и жесты. Как он теперь может вернуться домой? Почему Итачи его, к примеру, не ударил? Почему не оттолкнул, грубо вцепившись в плечи, как мог бы сделать отец, не проехался по щекам пощёчиной? Саске не знает, почему всё, что касается Итачи, превращается для него в форму чего-то избыточного, слишком интенсивного, и, в конечном итоге, разрушительного — с самого детства и до настоящего времени. У него самый лучший брат на свете, заменивший всех, кого только можно было заменить. Он делает для него всё. И чем Саске ему отвечает? Ему нужно лечиться. На улице уже заметно темнеет, когда в пачке кончается последняя сигарета, и пальцы начинает непроизвольно крутить зажигалку, проворачивая колёсико и периодически зажигая огонь. Дождь усиливается, или он усилился уже давно — неясно, как и неясно, сколько сейчас времени. Руки, кажется, всё ещё дрожат. Он безразлично достаёт телефон из промокшего кармана и отмечает, что пальцы окоченели. Несколько раз сжимает и разжимает их, чтобы разблокировать экран и увидеть пропущенные вызовы от Итачи. Прости, прости, прости… Это ужасно, это неправильно, и если бы Саске мог, он бы выдрал из себя всю эту дурь собственноручно и никогда не пачкал бы ей брата. Ему кажется, что после этого момента между ними навсегда что-то сломается. Не будет больше никаких совместных ночей под одним одеялом. Заразишься. Кулаки сжимаются от этого неправильного тепла, и мечущее сознание в состоянии хаоса начинает само собой искать виноватых: это всё Итачи со своей слишком сильной любовью! Это всё он виноват! Но это неправда. Их семья даже ещё хуже, чем Саске изначально мог представить, и причина этому — он сам. Он ещё какое-то время сидит в темноте с зажатым в руках телефоном, пока прострацию вокруг не нарушает вибрация — ещё один звонок. На том конце по-настоящему взволнованный после всего произошедшего голос: — Саске, где ты? Странная, кривая улыбка расползается по губам сама собой. Брат и правда с ним всё ещё разговаривает.

***

Рабочий день проходит слишком суетливо и долго, несмотря на то, что привычный его темп никак не меняется: всё те же бесконечные отчётности и документы, монотонная аналитика и нескончаемые поручения от начальника. Саске постоянно попадается собственный телефон как бы случайно: он лежит прямо возле мышки на столе, потому что он забыл убрать его, оказывается в руках, для того чтобы перепроверить погоду на завтра, или ещё на несколько дней вперёд, или на всякий случай убедиться, что ему никто не звонил, несмотря на то, что на личном телефоне у него, как и на рабочем, всегда был включен звук. После обеда ему нужно съездить в несколько других отделов и забрать папки с документами. До обеда он решает постараться больше не вертеть в руках телефон, а в голове не вертеть никакие навязчивые мысли. Мысли монотонной повторяющейся трелью внушающие ему позвонить. Позвонить ему, наконец. Написать — мёртвый номер. Он писал и стирал сообщения множество раз. Уже и не вспомнить, как часто это происходило. Саске не разговаривает ни с кем, пока механически впихивает в себя обед. Радуется, что может хоть как-то разбавить удушающую атмосферу спёртого воздуха в своем кабинете недолгой поездкой, когда идёт к машине. Зуд в кончиках пальцев от желания открыть контакт «Итачи Учиха» кажется слишком осязаемым — Саске ощущает его, даже когда со всей силы сжимает руль. Сейчас самое время: не слишком рано и не слишком поздно. Он возвращается назад со всеми нужными документами, но не спешит выходить из машины. Дрожащий палец почти дотягивается до значка вызова на экране. Почти нажимает. Но в последний момент Саске отстраняется, будто его ударило током, и отбрасывает телефон на сидение. Нет. Он обещал. Не сегодня.