Дерзость и философия

Если бы кто-то из одногруппников сказал месяц назад, что Фагот Коровьев будет вскакивать с постели в восемь утра и первым делом проверять расписание в надежде увидеть аббревиатуру «Ист.» или «Фил.», его бы подняли курам на смех. Но теперь это было правдой. Его жизнь, обычно состоявшая из ночных бдений над гитарой, бессмысленных споров в курилке и сладкого проваливания в сон на скучных парах, обрела новый, резкий и волнующий магнит — профессора Воланда. Фагот ловил себя на том, что пролистывал учебники не для галочки, а в предвкушении спора. Он по-прежнему болтал с соседом, строил рожи и комментировал всё подряд своим тихим, язвительным шёпотом, но делал это теперь словно на сцене, бросая реплики в зал, где сидел один-единственный зритель. И когда Воланд, не прерывая лекции о Сократе или Петре Первом, бросал в его сторону короткий, отточенный ответ, Фагот чувствовал прилив адреналина, как от удачно разменянной в покере фишки. Он ему нравился. Безумно нравился. Эта холодная уверенность, острый ум, манера держать паузу и вкладывать в простые слова двойное дно — всё это сводило Фагота с ума. И он, к своему удивлению, был почти уверен, что симпатия взаимна. В том, как Воланд задерживал на нём взгляд чуть дольше, чем на других, в едва заметной улыбке, тронувшей его тонкие губы после очередной колкости, Фагот читал молчаливое одобрение. На истории тема была скользкая: реформы и личность Ивана Грозного. Фагот, начитавшийся альтернативных взглядов, с упоением ввязался в дискуссию. —Ну, «грозный» — это сильно сказано, — лениво протянул он, развалившись на стуле. — По меркам того времени мужчина был вполне себе прогрессивный. Просто блогеров оппозиционных тогда вешали, а не банили в телеге. Эффективнее, согласитесь. Воланд, стоявший у карты, медленно повернулся к нему. — Фагот, как всегда, рад порадовать нас своим уникальным взглядом на вещи, — его голос был гладким, как шёлк. — Однако эффективность, измеряемая в трупах, — сомнительный критерий прогресса. Даже для блогеров. Аудитория захихикала. Фагот лишь усмехнулся, чувствуя, как загорается изнутри. — А вы предлагаете мерить в лайках? Царь Иван Четвёртый, бьюсь об заклад, набрал бы миллионы подписчиков. Контент-то какой: казни, опричнина, малиновые кафтаны… Виральность обеспечена. — Ваша способность примерить на исторические личности костюм современного инфоцыганина поистине восхищает, — парировал Воланд без тени улыбки. — Но давайте оставим царей их эпохе. А вас попрошу подготовить к следующему разу тезисы о том, почему управление государством — это не ведение блога. Со ссылками на источники. Без википедии. Фагот проиграл этот раунд, но проиграл с таким наслаждением, что это было похоже на победу. В конце пары, пока Воланд отвечал на вопрос какой-то девушки, Фагот, сердце которого колотилось где-то в горле, судорожно запустил руку в рюкзак. Пальцы нащупали гладкую плитку шоколада и свёрнутый в плотную трубочку листок. На нём было выведено его размашистым почерком: «Для восстановления мозгов после спора с инфоцыганином. С уважением, ваш духовой оркестр». Он сделал вид, что поправляет шнурки, и быстрым движением сунул гостинец в полуоткрытый кожаный портфель профессора, стоявший на стуле. Весь остаток дня он ходил с трясущимися руками, ожидая, что вот-вот в общем чате появится гневное сообщение или его вызовут к декану. Но ничего не произошло. На следующей паре по философии Воланд вошёл с абсолютно невозмутимым видом. Лекция была о стоицизме. Фагот, не в силах совладать с нервами, вёл себя как на иголках и в итоге нарвался. — Коровьев, вы такой эксперт в искусстве невозмутимости, — вдруг обратился к нему Воланд, когда Фагот особенно активно что-то объяснял соседу. — Просветите нас, в чём главная идея учения Марка Аврелия, раз уж она не удостоилась вашего внимания. Фагот, пойманный на месте преступления, не спасовал. Он встал и, не моргнув глазом, выдал идеальную по формулировке цитату, добавив от себя язвительный комментарий про «римских хиппи, которые советуют принимать боль, пока твой город грабят варвары». Воланд слушал, склонив голову набок. В его голубых глазах читалось… удовольствие. — Блестяще, — произнёс он наконец. — И одновременно ужасающе поверхностно. Садитесь. Вы — ходячее противоречие, господин Коровьев. В конце пары Фагот снова повторил свой трюк. На этот раз это была шоколадка «Сникерс» и записка: «Чтобы не быть поверхностным. Восполните энергию для следующих битв. Ваш стоик-инфоцыган». Он делал это, чувствуя, как подкашиваются колени, а в висках стучит кровь. Он боялся, что Воланд обернётся, поймает его за руку, и всё это хрупкое, восхитительное безумие рухнет в одно мгновение. Он трясся как осиновый лист, но не мог остановиться. Это был его способ сказать то, что нельзя было сказать словами. Его рискованная, дурацкая игра. А Воланд, собирая вещи, снова ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Но когда он вышел из аудитории, его тонкие губы тронула едва уловимая, но очень довольная улыбка.