Relovution

Рынок в прибрежном городке был не местом шопинга, а театром жизни, полным красок, ароматов и оглушительного гама. Воздух гудел, как гигантский улей, пропитанный запахами свежей рыбы, спелых дынь, копченой паприки и кофе. И Симон на этом фоне чувствовал себя как рыба в воде. Он вывалился из машины первым, потянулся и с глубоким, почти чувственным вздохом впитал в себя всю эту какофонию. — Ну, парни, — объявил он, потирая руки. — Забудьте ваши стерильные супермаркеты. Так, стратегия, — произнес Симон, обернувшись к ним, словно генерал перед битвой. — Не покупать у первых попавшихся. Смотреть, нюхать, трогать. И главное — разговаривать. Винсент и Вильгельм вышли медленнее, с видом исследователей, попавших на неизвестную планету. Винсент скептически окинул взглядом ряды, а Вильгельм инстинктивно поправил несуществующие манжеты, чувствуя себя абсолютно беззащитным перед этим хаосом. Над прилавками висели огромные свиные ноги, в ведрах плавали оливки толщиной в два пальца, а в холодильниках лежал санкционный пармезан. Торговцы строгали ароматный хамон прямо при клиентах и предлагают его попробовать всем желающим. Их поход за продуктами превратился в комедийный квест под руководством неутомимого Симона. Они подошли к лотку с овощами. Хозяйка, дородная сеньора с глазами-бусинками и голосом, способным перекричать рыбацкую шхуну, выкрикивала цены. — ¡Dos euros el kilo! — гремела она, увидев явно не местных парней. Симон подошел с обаятельной ухмылкой. — ¡Buenos días, guapa! — начал он, и его испанский зазвучал как сладкий мед. — Твои помидоры… они смотрят на меня как на любовь всей своей жизни. Но два евро… — он сделал драматическую паузу и грустно покачал головой. — Это слишком сурово для таких нежных созданий. Он повернулся к Вильгельму, который стоял, застыв, как олененок перед фарами, и легким толчком локтя вытолкнул его вперед. — Посмотри на него, — трагическим шепотом сказал Симон сеньоре. — Он из холодной страны. Он никогда в жизни не видел такого солнца, которое ты вложила в свои овощи. Он такой худенький, бледный… ¡Está tan delgado! Ему нужны твои витамины, а не разорение! Сеньора уставилась на Вильгельма. Его аристократическая бледность, растерянные глаза и сам вид его действительно вызывали что-то вроде материнской жалости. — ¡Ay, Dios mío! — воскликнула она и с силой ущипнула его за щеку, будто он был пятилетним мальчиком. — ¡Pobrecito! Худенький! Хорошо, для тебя, mi niño, полтора евро! И вот этот самый спелый помидор — в подарок! Чтобы силы набирался! Вильгельм, красный как тот самый помидор, беспомощно принял подношение, в то время как Винсент, стоя сзади, давился от смеха. Привал у лотка с клубникой стал откровением. Продавец, улыбчивый мужчина с загорелым, как старый пергамент, лицом, что-то быстро и громко говорил Симону на испанском, тыча пальцем в свои ягоды. — Он говорит, что эта клубника сегодня утром еще спала на грядке, а теперь скромно краснеет в ожидании таких красавцев, как мы, — с абсолютно серьезным видом перевел Симон. Винсент фыркнул. Вильгельм смотрел на диалог, будто на сеанс магии. — И что, веришь? — скептически спросил Винсент. — Не в этом дело, — отмахнулся Симон, уже выбирая самые спелые ягоды. — Дело в уважении. Ты проявляешь интерес — он тебе скидку сделает. Смотри. Он что-то сказал продавцу, и тот раскатисто засмеялся, хлопнул Симона по плечу и, насыпая ягоды в бумажный кулек, сбросил цену на треть. — Что ты ему сказал? — не выдержал Вильгельм. — Что мой друг, — Симон кивнул на Винсента, — сын известного на севере Европы производителя варенья, и если клубника хороша, то его отец рассмотрит вопрос об оптовой закупке. Винсент поперхнулся.  — Мой отец делает ружейные приклады! — Ну и что? — удивился Симон. — Варенье, приклады… Главное — масштаб личности! У рыбного прилавка Симон развернул настоящую драму. Симон задавал вопросы о свежести, тыкал пальцем в жабры, поднимал тушки к свету, ведя долгие, оживленные беседы с продавщицами, которые смотрели на него, как на потерянного внука. Вильгельм стоял поодаль, пытаясь не дышать. Винсент, решив взять инициативу, попытался поторговаться за креветки, заявив, что они «выглядят грустными». Продавщица посмотрела на него, как на идиота. Симон же скорбно смотрел на огромного морского окуня, но тут же подоспел на выручку. — Señor, простите моего друга, — сказал он с обаятельной улыбкой. — Он с севера. Там у креветок из-за холода действительно всегда такое выражение «лица». А Этот бедняга… он так прекрасен. Жаль, что его судьба — быть съеденным. Ты не мог бы сделать ему красивые похороны за полцены? Рыбак смотрел на него с немым недоумением. Тогда Симон перешел к другой тактике. Он облокотился о прилавок, подпер голову рукой и уставился на продавца своими большими, выразительными карими глазами. — Ну пожа-а-алуйста, — протянул он, и в его голосе была такая искренняя, почти детская мольба, что суровое лицо рыбака дрогнуло.  Тот тяжело вздохнул, помахал рукой и сбросил два евро. Винсент, наблюдая за этим, прошептал Вильгельму: — Боже, я думал, мои методы работают только на глупых девчонок... Оказывается, это оружие массового поражения. После пятого лотка, где Симон обсуждал с пожилым продавцом сыров достоинства разных сортов, как будто это были кандидаты на «Оскар», Винсент начал терять терпение. Сыроварец же ахнул от сказанного Симоном, нарезал огромный кусок овечьего сыра и чуть ли не силой впихнула его Вильгельму, наотрез отказавшись брать деньги. Вильгельм шел, покрасневший до корней волос, с драгоценным куском сыра в руках. Он чувствовал себя абсолютно сконфуженным, но впервые в жизни — не как принц, к которому обращаются с почтением, а как обычный парень, над которым покровительственно вздыхают. — Теперь ты официально самый дешевый участник нашей экспедиции. Тебя купили за красивые глаза и легенду о голодной смерти. Симон хохотал, перекладывая покупки из кулька в кулек. — Я же говорил! Экономия! Мы сэкономили столько, что хватит на пару литров той самой текилы, что тебе не хватает сил открыть. — Эрикссон, мы здесь до Рождества застрянем, — проворчал он. — Мы же просто за хлебом и молоком приехали. Симон обернулся к нему, держа в руках связку чеснока, которую ему всучили «на удачу». — Винсент, Винсент, — покачал головой Симон. — Ты не понимаешь. На рынке ты покупаешь не еду. Ты покупаешь истории. И время. Вот эта сеньора, — он кивнул на старушку, продающую зелень, — она рассказала мне о своем внуке-футболисте. А тот мужчина с оливками — о том, как шторм разбил его лодку в прошлом году. Это бесценно. — Бесценно и бесконечно, — пробормотал Винсент, но беззлобно. В итоге, когда они, наконец, вернулись к машине, загруженные пакетами, прошло почти два часа. Но, пересчитав сэкономленные благодаря «актерскому таланту» и «исторической худобе» Симона деньги, они с удивлением обнаружили, что уложились в бюджет с запасом, на который Винсент тут же купил у уличного торговца три порции чуррос с шоколадом. Они стояли у машины, засаленные, чуть пропотевшие, но с сияющими глазами. Вильгельм, жуя свой «подарочный» помидор, чувствовал себя не принцем, а участником какого-то абсурдного и прекрасного приключения. Винсент, облизывая пальцы от шоколада, хлопал Симона по спине: — Признавайся, ты здесь тайный агент по туризму? Работаешь на повышение ВВП за счет увеличения времени пребывания туристов на рынке? Симон лишь залился своим звонким смехом, откинув голову к солнцу. — Я? Я просто люблю жизнь, Клинтског. А она, как видишь, вкусная. И иногда очень, очень дешевая. И эта поездка, стоила всех сэкономленных евро и всех «худеньких» щек Вильгельма. Симон ворвался на виллу, как порыв свежего морского ветра, несущий с собой запахи рынка, солнца и безудержной энергии. Его щеки горели румянцем, глаза сияли, а в руках он сжимал несколько кульков, из которых торчали багеты, словно победные знамена. — Маркус! — его голос, звонкий и радостный, прокатился по тихому дворику. — Ты не представляешь! Там такой рынок! И сыр нам бесплатный дали, и клубнику... а эти креветки! Маркус сидел за столом с книгой, но не читал. Он ждал. И когда увидел Симона — такого живого, такого сияющего, — по его лицу пронеслась сложная гамма чувств. Облегчение, что тот вернулся. Тепло, вызванное его улыбкой. И та самая, знакомая, как старый шрам, ревность. Кому досталась эта энергия? Кто сделал его таким счастливым? Принц? Но он помнил свое ночное решение. Он видел, как Симон, запыхавшийся, ставит на стол покупки и начинает с жаром рассказывать о каждом продавце, о каждой шутке, и его испанский лился так быстро и эмоционально, что Маркус понимал лишь половину, но ловил суть — чистая радость. И Маркус сделал над собой усилие. Он не спросил: «Что вы там так долго?» Он не съехидничал. Он отложил книгу, встал и подошел к Симону. — Я тебя слушаю, — сказал он просто, и его голос, обычно такой тяжелый, смягчился. Симон замолкал на секунду, глядя на него, и его взгляд стал еще теплее. Он понял. Понял, что это — усилие. Дар. — Спасибо, — выдохнул он, и в этом слове было больше, чем просто благодарность за внимание. Он схватил Маркуса за руку и потащил к столу, показывая свои трофеи, снова заливаясь потоком слов. И Маркус слушал. И улыбался. И даже засмеялся, когда Симон, с комичным ужасом, пересказал сцену с сыром и Вильгельмом. А потом энергия Симона, не находя выхода в четырех стенах, снова потребовала действия. Он закончил свой рассказ и вдруг замолчал, глядя на Маркуса с таким вдохновением, что у того ёкнуло сердце. — Маркус... — начал Симон, его пальцы легли на его мощное предплечье. — Ты должен это увидеть. Ты должен. Здесь, в Валенсии, есть... другое измерение. — Измерение? — с долей здорового скепсиса переспросил Маркус. — Город искусств и наук. Проект Калатравы. Сантьяго Калатрава — он отсюда, из Валенсии, а теперь его здания, как корабли пришельцев, стоят по всему миру. Но здесь... здесь они дома. Он говорил о футуристических белых конструкциях, о зданиях, похожих на скелеты гигантских китов, о скрипках, парящих в воздухе, о планетариях, напоминающих глаз. Его слова были скупы на технические детали, но полны поэзии. Он описывал не архитектуру, а чувство. Чувство полета, будущего, красоты, которая режет глаз и возносит душу. — Это же просто бетон и стекло, — попытался возразить Маркус, но его протест был вялым. Он смотрел на горящие глаза Симона и понимал, что для него это не просто бетон. Это — воплощение той самой свободы, той легкости, которой так не хватало самому Симону в его жизни. — Нет! — воскликнул Симон, и его пальцы сжали его руку сильнее. — Это... музыка, застывшая в бетоне. Это то, как мог бы выглядеть смех, если бы он был зданием. Пожалуйста. Поедем. Я хочу показать тебе. Хочу увидеть это с тобой. И Маркус сдался. Не потому, что ему было интересно смотреть на «глаз» или «скелет кита». А потому, что ему было бесконечно интересно смотреть на Симона, смотрящего на все это. Ему хотелось увидеть тот мир, который тот видел. Хотелось понять, что заставляет его глаза сиять так, как не сияли даже в самые счастливые моменты их обычной жизни. — Хорошо, — он произнес это слово, и оно прозвучало как обет. — Поедем. Симон ахнул от восторга, и его реакция была настолько детской и искренней, что Маркус не удержался и потянул его к себе. Он не поцеловал его. Он просто прижал к своей груди, ощущая, как то маленькое, горячее сердце бьется в такт его собственному, словно пытаясь вырваться и улететь к этим самым футуристическим звездам. — Да, — снова прошептал Симон, уткнувшись лицом в его шею. — Обещаю, тебе понравится. — Мне уже нравится, — тихо ответил Маркус, и это была чистая правда. В этот момент ему нравилось все. И рынок, и креветки, и этот дурацкий дворец, которого он еще не видел, и этот человек в его руках, который был целой вселенной, полной чудес, которые он, Маркус, только учился видеть. Они стояли так несколько минут, в прохладе виллы, пока за окном испанское солнце продолжало свой путь, и Симон уже мысленно рисовал маршрут. Пока Симон, Вильгельм и Винсент покоряли рыночный хаос, на вилле царило иное, более напряженное спокойствие. Две фигуры, каждая в своей зоне, занимались одним и тем же — подчинением тела воле. Но мотивы их были полярны. Август тренировался на залитой солнцем террасе. Его движения были выверенными, почти механическими. Каждое отжимание, каждый подъем корпуса — это был не просто фитнес, а акт самодисциплины, попытка выковать из плоти неуязвимую броню. Он ловил свое отражение в темном стекле двери, и его глаза сужались, выискивая несовершенства, которые видел только он. Маркус занимался на простом турнике, вбитом между двумя соснами в глубине сада. Его тренировка была проще, функциональнее — подтягивания, отжимания на брусьях. Это была не лепка идеальной формы, а поддержание силы, которая была его опорой и щитом. Его мышцы горели знакомым, почти успокаивающим огнем, но мысли были далеки от тела. Их пути ненадолго пересеклись у кулера с водой. Август, вытирая лицо белоснежным полотенцем, бросил оценивающий взгляд на Маркуса. — Стараешься, — констатировал он без одобрения или осуждения, как констатировал бы погоду. Маркус, сделав глоток воды, лишь кивнул. Он не испытывал желания общаться, но что-то в холодной отстраненности Августа задело его. Это был вызов. — У каждого свой способ не сойти с ума, — хрипло ответил Маркус. Уголок губ Августа дрогнул в подобии улыбки. — Интересная формулировка. И что же, твой способ — это превратиться в скалу, на которую бьется непредсказуемая волна? — Он не назвал имя Симона, но оно витало в воздухе между ними. Маркус нахмурился. Его пальцы сжали бумажный стаканчик так, что из него брызнула вода. — Я его не контролирую. Я его... — он запнулся, не в силах подобрать слово, которое бы не звучало как собственничество. — Приручаешь? — предложил Август, и в его голосе зазвенела ледяная сталь. — Но дикие птицы, знаешь ли, бьются о прутья. Пока не сломают себе шею. Или пока не сломают клетку. Шею чаще. Эта фраза, произнесенная с аристократической бесстрастностью, вонзилась в Маркуса как нож. Она была ужасна потому, что была правдой. Его забота, его попытки навести порядок, его страх — всё это было прутьями. И он видел, как Симон бьется. Иногда — с улыбкой, иногда — с яростью. — А твой способ лучше? — парировал Маркус, чувствуя, как гнев поднимается в нем. — Запереть себя в идеальной оболочке и смотреть на всех свысока, как на насекомых? Август холодно взглянул на него. — Мой способ — выжить. В мире, где любая слабость, любая трещина используется против тебя. Дисциплина — это не про контроль над другими. Это про контроль над собой. Чтобы никто и ничто не могло тебя ранить. Советую и тебе задуматься. Прежде чем твоя «волна» смоет тебя самого. Он развернулся и ушел, оставив Маркуса одного с давящей тишиной и бумажным стаканчиком, разорванным в его руке в клочья. Мысль, которая засела в голове Маркуса и не отпускала его всю дорогу до музея, была проста и разрушительна.