Relovution

Стокгольмский синдром - это испанские страсти на шведский манер (с) Стокгольм плакал холодными, противными слезами. За окном маленькой, уютно захламленной квартирки дождь выстукивал по стеклу монотонный код Морзе, словно пытаясь предупредить о чем-то тех, кто внутри. Но внутри царила своя буря, куда более яростная и беспощадная. Воздух был электризован, гудел от невысказанного и пропитался едким дымом сожженных мостов — тех самых, что они когда-то строили с такой надеждой. — Хватит! Голос Симона, обычно бархатный и певучий, инструмент, отточенный для энергичных бриджей и одновременно нежных баллад, звенел, как надтреснутый хрустальный бокал. Звук был болезненный, режущий. Он стоял посреди гостиной, вцепившись в собственные упрямые кудри, будто пытаясь физически вырвать из головы навязчивую мысль. Его тело, компактное и поджарое, обычно пребывавшее в расслабленном, почти танцующем движении, сейчас излучало напряжение загнанного фламинго — изящного, но готового в любой миг взвиться в панике. Маркус Скёльд был его противоположностью и в гневе, и в спокойствии. Он не стоял — он возвышался. Его массивная, в добрых 191 сантиметр, фигура у двери была не просто преградой, а целой крепостной стеной, сложенной из гранита уверенности и гравитации. В его карих, но совершенно не осмысленных, глазах — не вспышка гнева, а холодное, непробиваемое спокойствие ледника. Именно это леденящее безразличие выводило Симона из себя больше всего. Ему, чья жизнь была сплошной фьюжн-импровизацией, невыносима была эта каменная уверенность в собственной правоте. — Я не упрекаю. Я пытаюсь до тебя достучаться, — голос Маркуса был ровным и низким, как гул реактивного двигателя за несколько километров. Он не повышал тона. Он его опускал, и от этого каждое слово обретало вес свинцовой плиты. — Ты снова позволил превратить себя в шута для их потехи. Твои танцы на стойке бара... Это выглядело отчаянно. — Выглядело как то, что приносит мне удовольствие! — выпалил Симон, его испанский акцент, обычно почти незаметный, проступил ярче, зазубривая края слов, превращая их в обломки. — Ты помнишь, как мы познакомились? После моего концерта! Ты сказал, что мой голос — это сама свобода. А теперь ты хочешь, чтобы я... что? Запечатал себя в вакуумную упаковку? «Симон, это вызывающе!», «Симон, опустись на землю!». Какую еще землю, Маркус? Маркус сделал шаг вперед. Всего один. Но Симон инстинктивно отпрянул, его нога на мгновение замерла над мягким подлокотником дивана, прежде чем он отшатнулся, на него едва не заваливались. Этот крошечный, почти неосознанный жест — акт отдаления — стал ножом, который вонзился в самолюбие Маркуса. Его губы, полные и обычно располагавшие к улыбке, сжались в тонкую, негодующую нить. Он боится меня, — промелькнуло у Маркуса в голове, и эта мысль была одновременно отвратительна и пьяняща. Боится — значит, признает мою силу. Значит, нуждается в ней. — Я хочу защитить тебя, — его голос дрогнул, но не от слабости, а от натуги, с которой он обнажал свою самую уязвимую точку. — Все эти люди... они используют тебя. Им нужен твой цирк, твоя «распущенная натура», как ты сам любишь говорить. А когда надоест — выбросят. И я снова буду собирать осколки, как было после школы. Я не хочу этого снова. Я не переживу. В этих словах была своя, искаженная правда. Он видел, как травили Симона. Видел, как тот плакал в подушку, съежившись в комок несчастья. И тогда Маркус стал его щитом. Его крепостью. Но где заканчиваются стены крепости и начинаются стены тюрьмы? Он уже не мог провести эту грань. Его любовь превратилась в одержимость, забота — в патологический контроль, а страх потерять — в желание полностью обладать. Симон истерически засмеялся, но звук вышел горьким и колючим, как осколок стекла. — О, да! Спасибо за проявленную заботу, мой рыцарь в сияющих доспехах! Но знаешь что? Лучше я разобьюсь вдребезги сам, по своей собственной глупости, чем буду вечно сидеть в этой твоей душной крепости, пока она сама не рухнет мне на голову! В приступе ярости он схватил с полки первую попавшуюся вещь — нежную фарфоровую вазу, подарок Маркуса на их годовщину, символ чего-то хрупкого и, как теперь выяснилось, недолговечного. Он швырнул ее об пол, не глядя. Грохот был оглушительным. Тысяча белых осколков, похожих на их общие воспоминания, разлетелась по полу. Его взгляд упал на тяжелую стеклянную пепельницу, но его запястье уже было зажато в железной хватке Маркуса. В гробовой тишине, последовавшей за грохотом, Скёльд заговорил снова, и его голос был до ужаса, до безобразия спокоен. — Довольно разрушать, Симон. Пора строить. Или, по крайней мере, пытаться. Он подошел вплотную и привычно, почти по-хозяйски, притянул парня к себе. Раньше эти объятия казались Симону спасением — сильные руки, которые не дают упасть, даже если он вырывается и ему что-то не нравится. Сейчас они ощущались как смирительная рубашка, без тени романтики. Ладони Маркуса, большие и шершавые от работы в тире, легли на его плечи, мягко, но неумолимо направляя его к дивану. Поглаживание по волосам, которое должно было успокоить, вызвало лишь приступ ярости.  Отрежу все кудри к черту! — пронеслось в голове у Симона. Маркус подошел к столу, взял свой ноутбук. Его пальцы, большие и уверенные, застучали по клавишам с той же методичной точностью, с какой он чистил оружие. — Ты говорил, что хочешь навестить тётю в Валенсии. Сара уже там, работает на вилле. Я забронирую нам билеты и дом на две недели. Только мы. Только ты и я. Мы поговорим. Во всем разберемся. Симон смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Это был классический Маркус. Его стратегия. Гасить пожар Симона не извинениями или диалогом, а новым, более масштабным проектом. Решать проблемы Симона за него. Демонстрировать свою надежность, которая на поверку оказывалась железной рукой в самой дорогой бархатной перчатке. Он предлагал побег, который на деле был просто сменой декораций, с поправкой «на один выход больше». — Я... — Симон попытался найти в себе запалы былого гнева, но нашел лишь густое, удушающее истощение. Волна апатии накатила и смыла все. — Ладно. Только... вещи мои не собирай, бога ради. Сам. Он не видел, как взгляд Маркуса, устремленный на экран, на мгновение вспыхнул холодным торжеством. План сработал. Он вернет своего Симона. Того, каким он был в начале. Очаровательного, талантливого, но... управляемого. Он не считал это манипуляцией. Маркус был свято убежден, что просто ведет заблудшую овечку назад, в безопасное стойло. Бельёвская библиотека в королевском дворце была не комнатой, а саркофагом. Здесь воздух был густым, как суп-пюре из истории, и пах не книгами, а пылью веков, воском для паркета и несбывшимися надеждами. Вильгельм стоял у высокого окна, вцепившись длинными, изящными пальцами в резной дубовый подоконник так, что костяшки побелели. За свинцовым стеклом ливень стирал Стокгольм в акварельное размытие, превращая город в серую, безликую массу — идеальную метафору его жизни. — Ещё один приём, — его голос, тихий и надтреснутый, был обращен к собственному отражению в стекле. — Двадцать семь рукопожатий. Семьдесят три улыбки, которые свели скулы. Три часа стояния с каменным лицом. Я уже заебался считать. Эрик... Эрик справляется с этим, не моргнув глазом. Он рождён для этого. А я... я просто бракованная копия, которую забыли изъять из тиража. Август, устроившись в кожаном кресле с той небрежной элегантностью, что воспитывается поколениями, а не приобретается, совершил маленький ритуал: отхлебнул виски, позволил напитку согреть горло, и только потом впустил кузена в свое поле зрения. Он наблюдал за Вильгельмом, как врач наблюдает за симптомами опасной болезни. Бледность. Тремор в руках. Тени под глазами, похожие на фиолетовые синяки. Вилле выглядел так, будто его вывернули наизнанку, обнажив все нервы, и это зрелище было не просто тревожным — оно было неприличным. Слабость в их мире была заразной болезнью, которую следовало скрывать любыми средствами. — Не будь так мелодраматичен, Вилле, — произнес Август, и его голос был ровным, почти ленивым. — И выражения подбери благозвучнее. Ты — принц. Это не профессия, которую можно сменить. Это твой кожный покров. Как группа крови или форма черепа. Её не обсуждают. Смиряются. — Смиряются? — Вильгельм резко обернулся. Его карие глаза, обычно потупленные и застенчивые, сейчас пылали лихорадочным блеском. В них читалась паника дикого зверя, попавшего в капкан. — Я не могу дышать, Август! Эти люди... они все чего-то хотят. Дружбы, покровительства, куска моей репутации, щепотки моего статуса! Никто не видит меня! Никто! Только манекен, на который нацепили невидимую, но такую ебучую тяжелую корону! Что? Нельзя так изъясняться? Да похуй!  Со стола, ломящегося от тяжелых фолиантов, он схватил хрустальный бокал для воды — простой, без герба, один из немих предметов, что не напоминали ему о его долге. И швырнул его в камин. Стекло со звонким, почти музыкальным треском разбилось о мраморную полку, осыпав угли алмазной пылью, заставив огонек вспыхнуть чуть хаотичнее и снова устаканится. Вильгельм, обессилев, прислонился лбом к ледяному стеклу окна. Его плечи мелко и предательски дрожали. Август медленно, как хищник, не желающий спугнуть добычу, поднялся с кресла. Его высокое, отточенное до идеальных пропорций тренировками тело отбрасывало на стены длинную, искаженную тень. Подойти. Положить руку на плечо кузена. Сделать вид, что ему небезразлично. Это был отработанный до автоматизма жест. Часть их общей пьесы. — Тебе нужен перерыв, кузен. Настоящий. Чистый воздух. Место, где на тебя не будут смотреть как на экспонат в музее. — Где? — голос Вильгельма был глухим, выдохнутым из последних сил. — Мать... ты знаешь её. Она отслеживает меня лучше, чем GPS-маячок на шее у цепного пса. — Я слышал об одном месте, — Август говорил плавно, вкрадчиво, его слова были похожи на шелковую петлю. — В Испании. Закрытая вилла на побережье. Принадлежит Леннарту Эренкронe, бывшему дипломату. Он... понимает необходимость дискреции. — Его собственные мотивы были тщательно упрятаны под маской родственной заботы. Августу самому нужно было исчезнуть — от матери, чей голос звучал в его голове суровым судьей, от кредиторов, чьи письма копились в ящике стола, от призрака отца и дамоклова меча полного разорения. А быть тенью принца, его «спасителем» — идеальное, блестящее алиби. — Мы просто испаримся на две недели. Как в детстве, помнишь? Когда мы прятались от нянек в оранжерее? Вильгельм поднял на него взгляд. В его глазах, на мгновение, вспыхнула детская, жадная надежда. Искра жизни в потухшем костре. Это была та самая эмоция, которой так жаждал Август — потребность, зависимость. — Правда? Ты поедешь со мной? — Конечно, — губы Августа растянулись в самой обезоруживающей, самой выверенной улыбке. Он знал, что уголки его губ должны приподняться ровно настолько, чтобы продемонстрировать теплоту, но не фамильярность. — Кто же еще присмотрит за тобой, кузен? Собирай вещи. Я беру на себя билеты и... уговоры её величества. Он видел, как камень забот с грохотом скатывается с плеч Вильгельма. И чувствовал при этом едкое, сладковатое удовлетворение. Он был тем, кто решает проблемы, спаситель, правая рука. И в этом крошечном акте власти над будущим, возможно, королем, он на секунду заглушал голос, нашептывающий ему о его собственном ничтожестве и грядущем крахе. Ночной клуб «Последнее приключение» был симулякром веселья, храмом, построенным на песке мимолетных желаний. Музыка била в уши примитивным техно-битом, тела на танцполе сливались в единый, потный, пульсирующий организм, а воздух был ядовитой смесью парфюма, дешевого алкоголя и откровенной лжи. Ну, и название. А где, собственно, с подобным контингентом и не говорящее? Винсент Клинтског, благополучно достигший той стадии опьянения, когда земная ось начинает крениться под угрозным углом, наблюдал за ней через чадящую толпу. Девушка. Светлые волосы, уложенные с нарочитой небрежностью. Дорогое, но скромное платье. И глаза — слишком умные, слишком расчетливые для этого места. Она не танцевала, она вела охоту, томно отклоняя авансы кавалеров, и Винсент, чьей жизненной философией было «вижу цель — иду в атаку», почувствовал зуд азарта. Охота была его вторым именем, унаследованным от отца-оружейника вместе с насмешливым взглядом и упрямством. — Что, красотка, потеряла свою карету? — он подкатился к ней, покачиваясь, его голос пробивался сквозь грохот музыки, как клинок. — Или ждёшь принца на белом «Мерседесе», а не на белом коне? Алессандра Эвенсен оценила его взглядом, в котором смешались презрение эксперта и холодный интерес. Не принц. Но... интересный адепт. Дорогая, но мятая рубашка. Дерзкая ухмылка, скрывающая, как ей показалось, ту же пустоту, что и у всех. Голубые глаза, в которых плескалась не столько глубина, сколько вызов и скука. На одну ночь — вполне сгодится, чтобы развеять тоску. — Я жду того, кто сможет меня удивить хотя бы белым Феррари, — парировала она, томно обмахиваясь картой коктейлей, будто веером. — Пока что кандидаты выглядят так, будто их набрали по объявлению «скучный и предсказуемый». — Удивить? — Винсент залился своим звонким, немного наглым смехом. — Детка, для меня это рефлекс. Как моргать. Пристегнись, готовься к урагану по имени Винсент. Он щелкнул пальцами, поймав взгляд бармена, и заказал самую дорогую текилу в заведении, не глядя на цену. Они пили. Их разговор был фехтованием на саркастических шпагах. Каждый ее колкий выпад лишь разжигал в нем азарт. Она мастерски играла роль хрупкой, немного наивной девушки, затерявшейся в ночной жизни, и он велся на эту удочку с превеликим удовольствием, видя в ней прекрасную, но беззащитную дикарку, которую нужно приручить. — Ненавижу эту проклятую серость, — бормотал он, уже не помня контекста. — Стокгольм... отец... его вечные нотации о наследии и долге... Свалим отсюда. Куда-нибудь, где пахнет морем, а не деньгами и депрессией? — О, мечты, — вздохнула Алессандра, проводя ободком бокала по своей нижней губе, — Я бы сбежала в Испанию... Говорят, там море цвета бирюзы, а ночи пахнут жасмином... — Испания? — Винсент ухмыльнулся, с трудом доставая из кармана телефон. Его пальцы скользили по запотевшему экрану, плохо слушаясь. — Сейчас организую. Настоящий парень не разглагольствует, а действует. Смотри, какая-то вилла... Бронь... Чёрт, тут глючит... Две? Или одна свободна? Да пофиг! Жму на всё! Он тыкал в экран, проклиная лагающий сайт, и в итоге, благодаря стечению обстоятельств, алкоголю и техническим неполадкам, купил два билета и подтвердил единственную доступную бронь на вилле, которая уже была на грани перегруза. Они чокнулись почти допитыми бокалами. — И на что же ты нас с тобой подписал, алкоголик? — улыбнулась Алессандра, и в уголках ее глаз заплясали чертики азарта и презрения. — На лучшее приключение в твоей жизни, красотка, — буркнул Винсент, и его голова с глухим стуком упала на холодную столешницу. Он не помнил ее имени. Она и не говорила. Они знали друг друга, дай бог, полтора часа. Винсент же помнил только смутный образ побега. От всего. Она наблюдала, как он засыпает, и её губы растянулись в тонкой, беззвучной улыбке победителя. Не такая как все? О, еще бы. Алессандра будет две недели отдыхать в Испании на полном пансионе за счет ушлого отпрыска знаменитого оружейника. Плюс одно уверенное очко. Идеальное, беспроигрышное начало лета.