Relovution

День 2  Первые лучи утра, еще робкие и жидкие, пробивались сквозь ставни, рассекая полумрак комнаты на полосы пыльного золота. Воздух был прохладен и пах морем, солью и свежестью, которую ночь приносила с побережья. Симон спал, как утонувший в пучине собственных снов. Его тело, обычно такое подвижное и экспрессивное, было расслаблено до состояния полной бесформенности. Одна рука свесилась с кровати, пальцы почти касались прохладного пола. Лицо, уткнувшееся в подушку, было скрыто буйным хаосом темных кудрей, из которого виднелась лишь полоска щеки и ресницы, лежащие на ней темным, трепетным веером. Маркус проснулся с первым лучом, как всегда. Его внутренние часы, заведенные годами дисциплины, не знали выходных. Он лежал неподвижно, слушая ровное, глубокое дыхание Симона. Скёльд поднялся беззвучно, как тень, и подошел к его кровати. Не с целью разбудить, а просто постоять. Посмотреть. — Симон, — его голос был низким, чуть хриплым от сна, и он вложил в это одно слово всю ту нежность, которую не умел выражать в громких словах и жестах. Во сне Симон что-то пробормотал и повернулся на другой бок, отворачиваясь от звука, как ребенок от мамы, когда да будет его спозаранку. Маркус не настаивал. Он сел на край кровати, и пружины тихо вздохнули под его весом. Он не тряс его за плечо, не говорил «вставай, проспишь». Скёльд просто положил свою большую, тяжелую ладонь ему на спину, чуть ниже лопаток. Ладонь была теплой, почти горячей, и он почувствовал, как под тонкой тканью сбившейся на половине тела футболки проходит легкая дрожь — отклик нервной системы на прикосновение. — Рассвет, — сказал Маркус, глядя на полоску света на стене. — Солнце уже встает над морем. Ты ведь хотел посмотреть. Симон издал нечленораздельный, протестующий звук, нечто среднее между стоном и ворчанием. Он попытался зарыться глубже в подушку, как сурок, пытающийся избежать неизбежной весны. И тогда Маркус, вместо того чтобы отступить, наклонился ниже. Его движение было медленным, бережным. Он обхватил Симона руками — не сжимая, а просто заключив в некую защитную оболочку. Одна рука легла на его плечо, другая — на талию. И он начал его поднимать. Медленно, с бесконечным терпением, как поднимают из воды что-то хрупкое и бесценное. Симон, все еще находясь во власти сна, инстинктивно сопротивлялся, его тело было вялым и непослушным. Но Маркус не отпускал. Он продолжал свое дело, шепча что-то неразборчивое прямо в его спутанные кудри. — Ты такой легкий, золотце, — прошептал он, и в его голосе прозвучала не укоризна, а смиренное восхищение этой ношей. Наконец, Симон оказался в сидячем положении, хотя его голова безвольно упала на грудь Маркусу, а глаза были плотно закрыты. Он дышал более поверхностно, уже почти на грани пробуждения. — Не хочу, — выдохнул он, и это было чистой, детской правдой, лишенной всякого подтекста. — Знаю, — ответил Маркус, не отпуская его. Его рука теперь лежала на его затылке, большие пальцы совершали медленные, круговые движения у его висков. — Но посмотри. Всего на минуту. Очень красиво. Он не тянул его к окну, не заставлял. Скёльд  просто сидел, держа его, позволяя утру и свету делать свою работу. И постепенно, веки Симона задрожали. Он медленно, неохотно поднял голову, и его карие глаза, затуманенные сном, щурясь, встретились с полосой солнечного света, падающей прямо на него. Он не улыбнулся. Он просто смотрел, и в его взгляде было недоумение, усталость и капля того самого удивления, которое он, казалось, испытывал перед всем миром. Он потянулся, и его позвоночник издал тихий, удовлетворенный хруст. Маркус наблюдал за ним, и в его груди что-то сжалось — не болью, а чем-то острым и чистым. Того самого, которого он когда-то полюбил за эту способность быть абсолютно настоящим в каждый момент — будь то ярость, смех или вот это, сонное, беззащитное пробуждение. Он не сказал «вставай, нужно умыться» или «надо составить план на день». Он просто сидел, и его молчание в этот раз было не стеной, а мостом. И Симон, все еще сидя в его руках, кажется, почувствовал это. Он не отстранился, просто закрыл глаза снова, прислонившись лбом к его плечу, и выдохнул, на этот раз — долго и глубоко, как будто выпуская из себя остатки ночи. Солнышко игриво заявляло свои права всеми оттенками радуги за окном. — Действительно красиво… И в тишине пробуждения, было больше тепла и понимания, чем во всех их громких разговорах за последние месяцы. Симон, окончательно сдавшись под натиском странно-нежного Маркуса, спустился через пятнадцать минут ко двору, где его уже ждал темный внедорожник. Поведение своего парня он все еще пытался любым доступным ему способом классифицировать — от смены фаз луны до коллективного помутнения рассудка, посланного стаей пролетавших ночью дельфинов. Но какой бы ни была причина, в воздухе витало хрупкое, необъяснимое перемирие, и Симон решил не искушать судьбу вопросами. Хотя бы вслух. За рулем сидел Вильгельм. Он смотрел на подъездную дорогу с выражением глубокой сосредоточенности, будто вел не автомобиль, а бронетранспортер по минному полю. Его пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. Винсент, заняв место «штурмана» на пассажирском сиденье, уже успел раздобыть откуда-то банку энергетика и с наслаждением прихлебывал ее, развалившись с видом полновластного хозяина положения. — Ну что, команда, в путь? — прокричал он, хлопая по торпеде. — Поехали завоевывать гастрономическую корону этого богом забытого побережья! Симон, устроившись на заднем сиденье, не мог сдержать улыбки. Контраст между напряженной фигурой Вильгельма и развязной позой Винсента был до того комичен, что любое остаточное напряжение испарилось без следа. Машина тронулась, и Винсент, как заводная игрушка, начал свой монотонный, но отнюдь не злой, троллинг. — Смотри-ка, принц за рулем, — он обернулся к Симону, подмигнув. — Я бы на твоем месте пристегнулся покрепче. Мало ли какие у аристократов понятия о правилах дорожного движения. Возможно, они считают, что пешеходы должны кланяться их бамперу. — А ты, я смотрю, эксперт по аристократическому вождению, — парировал Симон, глядя в окно на проплывающие оливковые рощи. — Это после вчерашней поездки на мопеде открылось второе зрение? Винсент фыркнул, но в его смехе не было обиды, скорее — одобрение. — Второе, третье и пятое, друг мой. Я вчера видел такие измерения, куда твоему принцу и на «Ауди» не добраться. Вильгельм, слышавший все это, слегка покраснел, но губы его дрогнули в едва заметной улыбке. Он был привык, что о нем говорят, но всегда — за спиной, шепотом, с подобострастием или завистью. Эта открытая, ироничная болтовня была для него в новинку. И, к его собственному удивлению, она ему нравилась. Она была… живой. Поездка продолжалась, и Винсент, подогретый кофеином и аудиторией, разошелся не на шутку. Он комментировал все — от архитектуры («Смотри, домик как из Lego, только выгоревший на солнце») до местных жителей за рулем («О, сеньор на «Ситроене» явно считает, что указатели поворота — это опциональный аксессуар, как карманные часы»). Симон парировал каждую его реплику с легкостью фехтовальщика, использующего шпагу из солнечного луча. Его ответы были быстрыми, точными и неизменно добродушными. Он не давал Винсенту захватить инициативу, но и не гасил его энергию, а просто направлял ее в русло общего веселья. И вот, на одном из поворотов, Винсент, обернувшись к Симону через подголовник кресла, бросил свою коронную фразу. Его голубые глаза насмешливо сощурились. — Ну что, Си-и-мон, и как ты умудрился зацепить самого принца в первый же день? Есть какие-то секретные техники? Поделишься с товарищем по несчастью? В салоне на секунду повисла тишина. Вильгельм замер, ожидая, что сейчас последует — обида, гнев, неловкость. Но Симон лишь рассмеялся. Он откинул голову на подголовник, и его карие глаза блеснули беззаботным озорством. — А ты как умудрился привезти сюда девушку, чьего имени не помнишь? — парировал он, разводя руками. — Науке это неизвестно. Дар, наверное. Или проклятие. Я, честно говоря, еще сам не разобрался. Винсент залился таким искренним, оглушительным хохотом, что машина слегка вильнула. Он бил ладонью по торпеде, захлебываясь и вытирая слезы. — Боже! Точно! — он едва мог говорить. — Проклятие! Это оно! Клинтскогов проклятые! Все мужчины в роду притягивают амнезичных красоток! Я теперь понял! А потом случилось нечто, что окончательно переломило ход утра. Из-за руля раздался тихий, но четкий голос. Вильгельм. Он смотрел на дорогу, но улыбка, наконец, победила и озарила его лицо. — Может, хватит меня обсуждать в третьем лице? — произнес он, и в его тоне не было ни капли высокомерия, лишь легкая, игривая усталость. — Я тут, кстати. И, на всякий случай, умею водить. Без происшествий. Винсент, все еще хохотавший, обернулся к нему. — О, ожил! — провозгласил он. — Ну наконец-то! А мы уж думали, ты там, на водительском месте, медитируешь или королевские указы мысленно составляешь. Лед был не просто сломан. Он растаял, испарился под теплым испанским солнцем и взрывом общего смеха. В этот момент в машине не было ни принца, ни сына оружейника, ни «распущенной натуры» из хора. Были трое парней — один за рулем, второй, болтающий через кресло, и третий, отвечающий им обоим с одинаковой долей иронии и добродушия. Вильгельм почувствовал, как с его плеч спадает невидимая, давившая всю жизнь мантия. Он был просто Вилле. За рулем. С двумя странными, но бесконечно интересными попутчиками. И это было прекрасно.