Relovution

Вильгельм нашел Августа там, где и предполагал — в самом дальнем углу сада, под сенью двух древних кипарисов, стоящих как молчаливые стражи у каменной стены. Август не отдыхал. Он выполнял свой ежедневный ритуал — серию статических упражнений, его тело, напряженное и собранное, было резким контрастом расслабленной позе Вильгельма в гамаке всего полчаса назад. Каждое движение его мышц было выверено, подконтрольно, направлено на шлифовку идеальной формы. Это был его способ вернуть себе ощущение контроля после неприятной стычки с тем кудрявым нахалом. Вильгельм присел на низкую каменную скамью, втиснутую между корнями деревьев. Он чувствовал себя немного виноватым — за то, что сбежал в гамак, пока Август разбирался с последствиями их прибытия. Но больше всего он хотел поделиться странным, трепетным ощущением, которое поселилось в его груди после той короткой беседы на веранде. — Ну что, кузен, осваиваешься? — начал он осторожно. Август не прекращал упражнение. Его голос прозвучал ровно, но с легкой хрипотцой от напряжения. — Осваиваюсь? В этом цирке? Ты видел этот калейдоскоп персонажей, Вилле? Пьяный оружейник с его куклой, которая строит из себя беспомощную принцессу… И эти двое… — он сделал резкий выдох и наконец опустил руки, поворачиваясь к Вильгельму. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалась та самая, знакомая Вильгельму, волна неприятия. — Какие двое? — спросил Вильгельм, хотя прекрасно понимал, о ком речь. — Твой новый друг и его… страж. Эрикссон и тот гора. — Август вытер лоб тыльной стороной ладони. — Они же… ну, ты понимаешь. Вильгельм нахмурился. Он действительно не понимал. Вернее, понимал, но отказывался принимать эту точку зрения. — Они что такого сделали? Ну, покричали из-за машины. Так мы и правда дорогу перекрыли. За дело. — Дело не в машине, Вилле! — голос Августа оставался тихим, но в нем зазвенела сталь. — Дело в них самих. В том, что они из себя представляют.  — Ты про то, что они геи? — Да. Я не понимаю этой… их динамики. Этот Эрикссон — он как оголенный провод, искры во все стороны. А его парень — как бетонный блок. Они настолько контрастны, что глядеть на них — все равно что наблюдать за химической реакцией, которая вот-вот взорвется колбу. У меня от этого чуть ли не несварение желудка. Он говорил с таким искренним, почти физиологическим отвращением, что Вильгельм почувствовал холодок под кожей. Для него Симон и Маркус были просто людьми. Да, странной парой. Да, с явными проблемами. Но людьми. Они дышали, смеялись, злились. В них была жизнь — грубая, неидеальная, но настоящая. А для Августа они были абстракцией. Явлением, которое не укладывалось в его стройную, выверенную картину мира и потому вызывало отторжение. — Они же не сделали ничего плохого, — тихо повторил Вильгельм. — Люди как люди. — Люди? — Август усмехнулся, и это был короткий, сухой, неприятный звук. — Это «пока» они ничего не сделали. Погоди. Скоро мы будем лицезреть их лобызания за завтраком. А по ночам слушать скрип их кровати. Они же не будут себя сдерживать. У них нет… внутреннего цензора. Ни стыда, ни границ. В его словах был не просто снобизм. Была глубокая, укоренившаяся гомофобия, тщательно спрятанная под маской эстетического неприятия и беспокойства о комфорте. Он не просто не понимал «таких» отношений — он отказывался их принимать как данность, как часть человеческого многообразия. Для него это было нарушением естественного порядка вещей, дурным вкусом, которым навязчиво демонстрируют на его территории. И самое ужасное было в том, что его последние слова — «лобызания», «скрип кровати» — вызвали в Вильгельме не отвращение, а странное, колючее любопытство. Вместо того чтобы содрогнуться, он представил это. Представил Симона не в момент дерзкой выходки, а в момент нежности. Его улыбку, его теплые, шершавые от струн пальцы… И сердце Вильгельма сделало непроизвольный, предательский толчок. Он не знал, что ответить. Он не мог капризно сказать: «Знаешь, а мне вот Симон нравится». Это было бы не просто признанием. Это было бы объявлением войны. Войны всему, во что верил Август, всему, что их окружало. Это был бы разрыв. Поэтому он просто опустил голову и промолчал. Молчание стало его крепостью, его единственной защитой от ядовитых мыслей кузена и от собственных, новых, пугающих чувств. Август, приняв его молчание за согласие, кивнул. — Вот и хорошо. Держись от них подальше, Вилле. Они — проблем доставят, не разгребем. А у нас и своих хватает. Он снова повернулся к стене, возобновляя свои упражнения. Его тело снова стало машиной по выработке совершенства, оттачивающей себя в тени кипарисов. А Вильгельм остался сидеть на скамье, чувствуя, как слова Августа оседают на его душу липкой, ядовитой пылью. Но сквозь эту пыль упрямо пробивался один чистый, яркий луч: воспоминание о смехе Симона и о том, как по-детски неуклюже он потрепал его по волосам. И этот луч был куда реальнее и сильнее, чем вся ядовитая мудрость его кузена. Ужин прошел в натянутой, хотя и приглушенной полиритмии скрещенных взглядов и вынужденных светских любезностей. Воздух в столовой был тяжел от невысказанного, но теперь, когда тарелки опустели, Леннарт Эренкрона поднялся с своего места во главе стола. Его фигура, высокая и прямая, казалось, впитала в себя весь вечерний сумрак. — Довольно сидеть в четырех стенах, — произнес он, и его голос, низкий и не терпящий возражений, разрезал тишину. — Здесь, у моря, принято провожать день у огня. Следуйте за мной. Его взгляд, подобный отполированному кремню, скользнул по Винсенту, который как раз пытался незаметно налить себе остатки вина из бутылки, и по Алессандре, чья маска томной беспомощности на мгновение дрогнула, выдав легкое раздражение. Это был безмолвный приказ, а не предложение. Гости послушно потянулись за ним через террасу к узкой тропинке, ведущей к частному пляжу. Фелис, заметив, как Сара нерешительно переминается с ноги на ногу на пороге, подошла к ней с грацией лебедя, выходящего на берег. Ее улыбка была безупречной, но в ее глубине читалось снисхождение. — Пойдем, Сара, — сказала она, мягким, но властным жестом приобнимая девушку за плечи. — Не стоит оставаться в одиночестве. — В ее голосе звучали ноты покровительственной теплоты.  Опекая Сару, Фелис чувствовала себя на твердой почве — той самой, где она была не просто дочерью хозяина, но и благодетельницей, наследницей традиций настоящей аристократии, способной проявить милосердие к менее удачливым. — Ты сегодня очень мило помогала, — продолжила она, ведя Сару за собой. — Но будь осторожна с некоторыми гостями. Особенно с тем... Августом. — Она произнесла его имя с легкой, почти незаметной гримаской. — Я его знаю. Вернее, знаю его семью. Он из тех, кто видит людей только в качестве ступеней или декораций. Твой круг... он не для таких, как он. Он, вероятно, даже не вспомнит меня, что, впрочем, неудивительно. В этих словах не было личной обиды, лишь холодная констатация факта, смешанная с желанием оградить наивную Сару от потенциальной боли. Для Фелис это было проявлением заботы, пусть и обернутой в бархат социального превосходства. Мэдисон, стоявшая чуть поодаль и поправляющая зажженную палочку шалфея в маленькой керамической чаше, наблюдала за этой сценой. Ее лицо, обычно озаренное спокойной улыбкой, на мгновение стало неподвижным. В груди шевельнулось знакомое, колючее чувство — не злости, а именно ревности. Та самая ревность, что возникает, когда видишь, как твоя подруга детства, с которой ты делила и слезы, и секреты, теперь с легкостью принимает под свое крыло кого-то нового, того, кто кажется ей более «нуждающимся» в ее опеке. Она чувствовала себя оттесненной, ее интуитивная, «неаристократическая» поддержка казалась сейчас менее значимой рядом с великодушием Фелис. На песке, у самой кромки воды, где ночной прибой лениво лизал берег, уже пылал костер. Пламя отбрасывало танцующие тени на серьезные лица гостей, рассаживающихся на плетеных пуфах и брошенных на песок пледах. Леннарт занял место на массивном коряговом бревне, его профиль, освещенный огнем, напоминал изображение на древней монете. Он что-то тихо сказал Мэдисон на испанском, явно желая включить ее в разговор. Шутка была сухой, ироничной, построенной на игре слов, характерной для местного диалекта. Мэдисон, хоть и понимавшая общий смысл, на мгновение запнулась, пытаясь уловить нюанс. И тут подал голос Симон. Он сидел чуть поодаль, поджав под себя ноги, и его лицо, озаренное огнем, светилось умиротворенной улыбкой. — Perdón, señor Lennart, — вежливо вклинился он, и беглый, мелодичный испанский полился с его губ так же естественно, как шелестел рядом прибой. — Я думаю, мисс Мэдисон хотела бы узнать, что вы пошутили о том, как чайки крадут еду только у тех туристов, кто слишком громко говорит по-английски. Потому что у них, у чаек, тоже есть свое чувство стиля. Он не просто перевел. Он пересказал шутку, добавив к ней свой собственный, легкий ироничный комментарий, который заставил Мэдисон рассмеяться и кивнуть с благодарностью. Леннарт повернул голову к Симону. Его суровые глаза прищурились, и в их глубине, на мгновение, вспыхнула искра не ожидаемого одобрения, а скорее невольного, глубоко спрятанного уважения. Это было уважение человека, ценящего не только знание языка, но и умение чувствовать его юмор и ритм. — Hablas muy bien, юноша, — кивнул Леннарт, и в его голосе прозвучала редкая нота признательности. Вильгельм сидел в самой дальней от костра точке, где свет пламени едва достигал его, превращая в размытый силуэт. Он втянул голову в плечи, колени подтянул к груди, создавая вокруг себя невидимый, но прочный кокон. И он наблюдал. Его взгляд, словно прикованный, был устремлен на Симона. Он видел, как тот легко и непринужденно перекидывается парой фраз на испанском с Леннартом, как улыбается Мэдисон, как кивает что-то Винсенту, вызывая у того громкий, нестесненный смех. Симон был как рыба в воде в этом море человеческих взаимодействий. Он не старался, не подбирал слова, не вычислял последствия. Он просто был. И в этом была какая-то магия. И Вильгельм, сидящий в своей тени, чувствовал сложную, но удивительно светлую гамму чувств. Это была добрая зависть. Зависть к той легкости, с которой Симон существовал в мире, к его способности быть собой без оглядки на титулы и ожидания. И эта зависть была тесно переплетена с интересом, острым и непреодолимым. Он ловил каждое его слово, каждый жест, пытаясь разгадать загадку этого человека. В нем не было ни капли того негатива, что изливал Август. Напротив, все, что он видел — дерзость на парковке, легкость в общении, эта готовность помочь — казалось ему не недостатками, а проявлениями какой-то иной, более свободной и честной жизни. Сон не шел к Вильгельму. Запертый в комнате с Августом, который даже во сне сохранял позу наполеоновского маршала, он чувствовал себя как в склепе. Воздух был густым и неподвижным, нарушаемым лишь ровным, слишком правильным дыханием кузена. Отголоски дня — дерзкий взгляд Симона, тепло костра, бархатная испанская ночь — бились в его сознании, как мотыльки о стекло. Вставать было рискованно — можно было разбудить Августа и вызвать очередную порцию язвительных комментариев. Но оставаться в кровати, в этом гробовом молчании, было невыносимо. Он поднялся с почти воровской осторожностью, босиком прокрался к маленькому балкончику их номера и бесшумно закрыл за собой дверь. Ночь встретила его объятием — теплым, влажным, напоенным соленым дыханием моря. Луна висела над водой, отбрасывая на черную гладь дрожащую серебряную дорожку. Вильгельм прислонился к перилам, держа в руках кружку с чаем, который он заварил из собственных запасов — «Эрл Грей» из личной коллекции, привезенный в маленькой жестяной коробочке на случай «кулинарной катастрофы». Это был его якорь, его частица привычного мира. И тут он заметил движение на соседнем балконе. Всего в паре метров от него, облокотившись на перила точно так же, стоял Симон. В его руках тоже дымилась кружка. Он смотрел на море, и его лицо, лишенное привычной улыбки, казалось задумчивым и умиротворенным. — Не спится? — тихо спросил Вильгельм, его голос прозвучал неожиданно громко в ночной тишине. Симон вздрогнул и повернулся. Увидев Вильгельма, он не удивился, а словно ожидал этого. Уголки его губ поползли вверх. — Ага. Днем обычно сплю, если нет дел. А ночью… как придется. — Он сделал глоток. — То думаю. То бедокурю. Сегодня вот думаю. — Я тоже, — просто сказал Вильгельм. Повисло короткое, но комфортное молчание. Затем Симон жестом показал на его кружку. — Что пьешь? — Чай. А ты? — Чай, — рассмеялся Симон. — Хочешь попробовать? У меня, кажется, тот, что из шкафа хозяина. С травами какими-то. Довольно терпимо. Они стояли на расстоянии, слишком большом, чтобы передать кружку, но сама абсурдность предложения разрядила напряжение. Вильгельм, поддавшись внезапному порыву, поднял свою кружку. — Может, так? — он сделал вид, что отпивает из воображаемой кружки Симона. — На расстоянии. Симон фыркнул и проделал тот же ритуал, «отпив» из чашки Вильгельма. — Ну? — спросил он с притворной серьезностью. — Одобряешь? Вильгельм на самом деле почувствовал вкус своего чая и невольно поморщился. — Твой… вкуснее, — признался он. — У меня свой. Я… привез с собой. Симон откинул голову и залился тихим, сдержанным смехом, который походил на шелест листьев. — Не может быть! Ты реально привез с собой чай? В Испанию? — в его голосе не было насмешки, лишь чистое, детское изумление. Вильгельм смущенно почувствовал, как краснеет. В свете луны это, к счастью, было незаметно. — Ну да. «Эрл Грей». На случай, если здешний окажется… не таким. — Ага, понимаю, — Симон подмигнул ему. — Уверен, твой «Эрл Грей» пережил бы трагедию, окажись он в одной чашке с местным «не таким» чаем. — Он не плохой! — запротестовал Вильгельм, неожиданно для самого себя втягиваясь в этот абсурдный спор. — Просто… ему не хватает молока. Вот завтра еще молока куплю, и он станет идеальным. — Молока? — Симон смотрел на него, как на инопланетянина. — В чай? Ты серьезно? Как можно пить чай с молоком? Это же кощунство! Чай должен быть просто чаем. Горячим, душистым… а ты в него молоко льешь! — Ты просто не пробовал! — Вильгельм почувствовал странный азарт. — Я тебе завтра такой сделаю, что тебе понравится. Обещаю. — Держишь пари, принц? — глаза Симона блеснули в лунном свете азартом. — Держу. Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была живой, наполненной этим нелепым и внезапно важным пари. За тонкой стеной, в комнате, куда Вильгельм боялся возвращаться, царила иная ночь. Август не спал. Он проснулся, сжимая в руке телефон. Его лицо, освещенное холодным синим светом экрана, было искажено маской ледяного спокойствия, но судорожно сжатые челюсти выдавали бурю внутри. Он набрал номер. Сначала раздались длинные гудки, а затем — голос, отточенный и холодный, как скальпель. Голос его матери. — Докладываю о нашем прибытии. Все прошло… без эксцессов. Раньше позвонить не мог. — Он говорил ровно, отчеканивая каждое слово. — Как реагирует Кристина? Его мать, герцогиня, была подругой королевы. Они, как две гальки, отполированные годами в одном потоке придворных интриг, знали друг о друге все. Кристина, конечно, относилась к Августу благосклонно, видя в нем опору для своего мятежного младшего сына. Но, как верно подметил однажды Август, «пень не ясень» — ее собственного сына, она любила безоговорочно, и перспектива того, что Август сможет затмить Вильгельма или стать ему слишком близок, едва ли могла ей искренне нравиться. Голос в трубке был краток и лишен тепла. — Кристина… занята. У нее свои заботы. Сначала она моего мужа к краю довела, а теперь тобой чуть ли не затыкает дыры в воспитании своего отпрыска. Не слишком ли мы стали удобны для короны, сын мой? Она не стала углубляться в подробности, не спросила, как он, не пожелала спокойной ночи. Ее слова были облечены в форму светской отстраненности, но несли в себе тот же старый, горький смысл: их семья — разменная монета в большой игре, и его роль — быть тенью, опорой, но никогда — главным действующим лицом. — Я понял. Спи спокойно, мам. Он положил трубку. Рука, сжимавшая телефон, с такой силой впилась в пластик, что ему показалось, что он вот-вот треснет. Он не бросил его на пол, не закричал. Он просто сжимал его, пока боль в костяшках пальцев не стала острее боли в душе. Потом медленно, с нечеловеческим усилием воли, разжал пальцы. Его лицо, обращенное к темноте, исказилось. Это была не просто злость. Это было унижение. Глубокое, пожирающее чувство собственной незначительности. Вся его жизнь, все его стремление к совершенству, все эти изнурительные тренировки и безупречные манеры — всё это было попыткой заслужить то, что никогда не будет дано ему по праву: безусловное одобрение. Признание. Место, где он был бы не «удобным» Августом, а просто Августом. Он сидел так еще долго, глядя в одну точку, а за стеной слышался приглушенный смех и тихие голоса с балкона — звуки простой, человеческой близости, которая была для него такой же недостижимой, как и любовь матери. После костра Винсент и Алессандра оказались в томлении неопределенности. Компания распалась, каждый ушел в свою раковину, а они, два случайных спутника по этому безумному путешествию, застряли в нейтральной зоне гостиной. Воздух был пропитан сладковатым дымом от костра и напряжением, которое висело между ними с самого утра. Винсент развалился на диване, перебирая струны несуществующей гитары. Его первоначальное похмельное веселье сменилось задумчивостью. Он украдкой наблюдал за Алессандрой. Она устроилась в глубоком кресле напротив, поджав под себя ноги, что делало ее визуально меньше, беззащитнее. В мягком свете торшера ее черты казались особенно нежными, а взгляд — большим и немного потерянным. — Знаешь, — начала она, ее голос был тише и мягче, чем обычно. Она играла с бахромой пледа, наброшенного на спинку кресла. — Я до сих пор не могу прийти в себя. Это все так… сюрреалистично. Вчера Стокгольм, дождь, серая тоска. А сегодня… — она жестом очертила пространство вокруг, — все это. И ты. Последние два слова она произнесла с такой теплой, почти благодарной интонацией, что Винсент почувствовал приятный укол в области самолюбия. — Да уж, — хмыкнул он, стараясь сохранить маску небрежности. — Приключение так приключение. Хотя, признаться, я думал, ты сбежишь при первой же возможности, как только протрезвеешь. Она опустила глаза, и на ее губах дрогнула подобие грустной улыбки. — И думала. Но потом… я посмотрела на тебя. На то, как ты все это организовал. Пусть и пьяный, — она добавила с легким, игривым поддразниванием, чтобы не звучать слишком уж подобострастно. — У тебя есть… внутренний стержень. Такая уверенность. Я такой никогда не была. Я всегда паникую, когда что-то идет не по плану. А ты… ты просто идешь и делаешь. Мне кажется, с тобой невозможно пропасть. Это была идеально выверенная фраза. Она била точно в цель. Винсент, вечный шут и балагур, в глубине души отчаянно нуждался в том, чтобы его воспринимали всерьез. Чтобы видели не просто сына знаменитого оружейника, а человека с «внутренним стержнем». И она, казалось, была единственной, кто это разглядел. — Ну, я бы не сказал… — он заерзал на диване, смущенный и польщенный одновременно. Но где-то на задворках сознания, в том самом месте, где прячется интуиция, шевельнулся крошечный, едва уловимый червячок сомнения. Ему показалось, что пару часов назад, когда они спорили с Маркусом, он мельком уловил в ее взгляде не растерянность, а холодный, расчетливый интерес. Но сейчас, глядя на нее — такую мягкую, такую искренне восхищенную, — он отогнал эту мысль. — Не скромничай, — она покачала головой, ее голос стал заговорщицким, доверительным. — Я смотрю на этих аристократов, на этого принца… Они все такие… выхолощенные. Как будто они читают свою жизнь по сценарию. А ты — настоящий. Живой. Ты можешь рассмеяться, когда хочешь, нахмуриться, когда злишься… Ты не играешь роль. Я этому завидую. Я бы хотела быть хоть немного такой же… свободной. Она снова возвышала его. Ставила его, Винсента Клинтскогa, шалопая и пьяницу, выше принца крови. И делала это так тонко, через призму собственной, якобы, неполноценности. Она создавала иллюзию, что он — ее спаситель, ее учитель, тот, кто владеет неким секретом подлинной жизни, недоступным ей, бедной, запутавшейся девочке. Винсент клюнул. Его сомнения растаяли под теплым душем ее комплиментов. Он расправил плечи, его насмешливый взгляд смягчился. — Да брось, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, почти братская нежность. — Свобода — она не в том, чтобы нестись сломя голову. Она в голове. Просто перестань себя ограничивать. — Легко сказать, — вздохнула она, смотря на него с обожанием, от которого у Винсента перехватило дыхание. — Мне нужен кто-то сильный, кто мог бы меня этому научить. Показать, каково это — не бояться. Она не просила напрямую. Она просто бросала удочку, облеченную в форму признания его силы. И он уже готов был прыгнуть на крючок. — Эй, да мы тут всего на две недели, — сказал он, но в его тоне сквозила готовность стать этим «сильным» учителем. — Успеем еще твою свободу раскрутить. Она улыбнулась ему — ослепительной, благодарной улыбкой, которая, казалось, исходила из самых глубин ее души. И Винсент, глядя на эту улыбку, видел только милую, немного наивную девушку, которая увидела в нем героя. Он не видел стального расчета в ее глазах. Не видел, как ее пальцы, играющие с бахромой, сжались на мгновение с силой, не сочетавшейся с образом хрупкости. Он не понимал, что стал объектом тонкой, изощренной психологической операции, целью которой было не просто его обворожить, а поставить его уверенность и его мужественность на службу ее собственным, пока скрытым, амбициям. Он видел только лунный свет в ее глазах и был готов поверить, что это свет искренности. А она, наблюдая, как он расправляет плечи и его взгляд становится мягче, уже мысленно ставила галочку.