Relovution

Номер, доставшийся Симону и Маркусу, был небольшим, но уютным. Две односпальные кровати с простеганными льняными покрывалами стояли у противоположных стен, словно два одиноких острова в море вытертого дубового паркета. Между ними — пропасть в несколько футов и целая вселенная невысказанного. Маркус молча раскладывал свои вещи в шкафу с методичной, почти военной точностью. Каждая футболка была аккуратно свернута, пара носков образовывала идеальный шар. Его спина, широкая и напряженная, была обращена к Симону, но каждый его нерв, казалось, был настроен на малейшее движение партнера. Он искренне не понимал. Раздельные кровати. После всего, что было. Для него это был не просто логистический промах, а молчаливый укор, символический отказ от близости, который ранил его тем сильнее, чем меньше он мог это выразить. — Тебе помочь с чемоданом? — его голос прозвучал глуховато, из глубины шкафа. Фраза была заботливой, но интонация — вымученной, как будто он пересиливал себя, чтобы ее произнести. Симон, сидя на краю своей кровати, лихорадочно листал что-то на телефоне. На его лице играла легкая, отстраненная улыбка. Он только что закончил перепаковку своего багажа — процесс, больше напоминавший творческий хаос, чем упорядочивание. Вещи лежали не сложенные, а скорее сброшенные в стопки, но в этом беспорядке, видимо, был свой понятный ему порядок. — Спасибо, я справлюсь, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы быстро пробежали по стеклу, отправляя ответное сообщение. Смартфон издал короткий, почти неслышный щелчок вибрации. Маркус замер. Он медленно обернулся. Его лицо, обычно такое сдержанное, было искажено внутренней борьбой. Ревность, подозрение и та самая, выстраданная потребность в честности, всколыхнулись в нем. — Кто это? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Симон поднял на него глаза. В его взгляде не было ни вины, ни вызова. Была лишь легкая усталость. — Так, — он пожал плечами, откладывая телефон. — Пустяки. — Для тебя всё пустяки, Симон, — Маркус сделал шаг вперед, его тень накрыла Симона. — Мы… мы уже сколько не разговариваем по-настоящему? Не о погоде и не о том, кто что будет есть на ужин. А по-честному. Кажется, с тех пор, как ты записал тот дурацкий кавер на песню liar. Это было преувеличением, но в нем была своя правда. Симон вздохнул, откинувшись на руки. — Ладно. Если тебе уж так важно знать, — он посмотрел в окно, на ослепительную синеву неба. — Еще в Швеции я начал договариваться о компании для похода в караоке-бар. Какой-нибудь. Здесь. Потому что ты, как я знаю, эти места не очень жалуешь. Потому что меня, по твоим словам, «несет после первых двух коктейлей». А мне… — он обернулся к Маркусу, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который так пугал и притягивал Маркуса одновременно, — а мне хочется. Испанцы, знаешь ли, считают, что любое действие, которое не приносит радости, становится почти что бессмысленным. Как несоленый суп. Маркус слушал, сжимая и разжимая кулаки. Он видел в этом не просто желание спеть, а очередной шаг к тому миру, который он считал опасным для Симона — миру безграничной, по его мнению, свободы. — Я… вообще-то не против караоке, — сказал он неожиданно для самого себя. Слова дались ему с трудом. Это была попытка. Жалкая, неуклюжая, но попытка найти хоть какую-то точку соприкосновения в этом рушащемся здании их отношений. — Мы же на одном из первых наших свиданий ходили петь в тот клуб в Гамла Стане. Ты пел «Mamma mia» ABBA. Симон удивленно поднял брови. Искреннее, неподдельное удивление отразилось на его лице. — Правда? — он рассмеялся, коротко и беззлобно. — Совсем не помню. Честно. Маркус пристально смотрел на него, пытаясь поймать ложь в его глазах, в микродвижениях губ. Он знал Симона. Знал его как свои пять пальцев. Симон редко врал. Он был ужасным лжецом, его лицо всегда было открытой книгой. Его оружием была прямотa, иногда ранящая, как удар хлыста. Симон мог выпалить что-то обидное с улыбкой, не осознавая этого, мог затеять громкую ссору из-за пустяка, мог так эмоционально спорить о музыке, что соседи стучали по батареям. Маркус всегда списывал это на его «менталитет»: «Привезли его в Швецию в шесть лет, а Испанию не вывезли». Это читалось во всем: в его страстности, в его любви к шумным компаниям, в том, как он мог опоздать на встречу, потому что заговорился с незнакомцем в кофейне, в его привычке жестикулировать так, что сметал все со стола. Даже его любовь к сиесте Маркус воспринимал не как культурную особенность, а как проявление той самой «нерациональной» испанской души, не желающей жить по шведскому расписанию. И сейчас, глядя в его ясные, немного недоумевающие глаза, Маркус с горечью понял: Симон не врет. Он и правда не помнил. Для Маркуса то свидание было вехой, одним из кирпичиков, из которых он строил их общее будущее. Для Симона — просто одним из многих веселых вечеров, стершимся в памяти. А на самом деле Симон врал. Он помнил все. Помнил, как Маркус, тогда еще не такой серьезный и контролирующий, смущенно улыбался, пока Симон орал ABBA’у, помнил, как они потом пили пиво, и Маркус сказал, что у Симона «энергия, которая заряжает». Но признаться в этом сейчас — значило открыть дверь в тот болезненный разговор, к которому Симон не был готов. Признаться — значило показать, как сильно все изменилось, и как сильно это его ранит. И потому он солгал. Легко и непринужденно, спрятав правду за маской искреннего забвения. И чтобы это легкое вранье не повисло в воздухе тяжелым грузом, Симон вдруг сорвался с кровати. — Ладно, хватит копаться в прошлом! — воскликнул он с нарочитой бодростью. — Давай лучше наконец разберем этот чемодан, а то он тут как памятник моей неорганизованности стоит! Он подскочил к своему чемодану, с силой расстегнул молнию, и оттуда, словно клоуны из миниатюрной машины, посыпались разноцветные носки, футболки с принтами и несколько книг, очки. Симон схватил сверток носков и швырнул им в Маркуса. — Лови, Скёльд! Подарок от гильдии неуложенных носков! Маркус, все еще погруженный в свои тяжелые мысли, инстинктивно поймал сверток в паре сантиметров от своего лица. И увидел, как Симон, смеясь, начинает натягивать на голову свою же футболку, изображая привидение. В этот момент, глядя на его дурачащееся, беззаботное лицо, Маркус с болезненной ясностью осознал всю глубину пропасти. Они могли беситься и веселиться, как дети. Они могли даже, как прежде, сортировать вещи под крики и смех. Но между ними лежала невидимая, но прочная стена. И Симон, его страстный, прямой и открытый Симон, только что возвел ее еще на один кирпич выше, солгав ему с такой легкостью, что это было почти искусством. И самое ужасное было в том, что Маркус прекрасно понимал — почему. Дверь в ванную была тонкой, и сквозь нее доносился не просто шум воды. Это был целый перформанс. Симон, судя по всему, устроил в душевой кабине собственный карнавал. Вода барабанила по акрилу, а поверх нее — его голос, сильный, чистый и беззаботно фальшивящий на высоких нотах. Он орал на весь дом припев, который в данной ситуации звучал как злая насмешка судьбы: «Tonight I will love love you tonight! Give me everything tonight!» Маркус стоял посреди комнаты, застыв, как монумент собственному непониманию. Его руки бессильно повисли вдоль тела. В одной он все еще сжимал тот самый сверток разноцветных носков, который Симон швырнул в него пару минут назад. Жест, который должен был быть милым и дурашливым, теперь ощущался как символ всего их общего хаоса — яркого, беспорядочного и абсолютно ему чуждого. И он начал копаться. Не в вещах. В памяти. Он пытался найти тот самый шов, ту невидимую трещину, с которой начался разлом. Вначале был огонь. Он вспомнил их первую встречу после школьного концерта. Симон тогда пел что-то на испанском, его голос был таким же, как сейчас — живым, несущим в себе всё солнце и страсть. Маркус, всегда такой прагматичный и приземленный, был сражен наповал. Он подошел к нему, чувствуя себя неловким гренландским охотником, вдруг оказавшимся в тропическом лесу. Симон тогда сиял. Он был самоизлучением. И Маркус полюбил его именно таким — этим вихрем эмоций, этой неспособностью скрывать что бы то ни было, которая читалась в каждой мелочи. В том, как он жестикулировал, рассказывая анекдот, словно дирижируя невидимым оркестром. В том, как он мог заплакать от грустного фильма, а через минуту уже хохотать до слез. В его привычке трогать людей при разговоре — легкий толчок в плечо, прикосновение к руке, как будто он физически проверял связь между собой и миром. Он полюбил его таким. И Симон почти не изменился. Это было самым болезненным осознанием. Если Маркуса не было рядом, Симон оставался тем же самым парнем — поющим в душе, танцующим в супермаркете под играющую из динамиков музыку, легко заводившим дружбу с кассиршами, таксистами и случайными прохожими. Его сущность была константой. А что же Маркус? Он стал меняться. Медленно, почти незаметно для самого себя. Его любовь, поначалу восхищенная и потрясенная, начала приобретать другую форму. Форму беспокойства. Он видел, как Симона травили в школе за его открытость, за эти самые «вызывающие» танцы, за манерность. И Маркус, как рыцарь, бросился его защищать. Но защита постепенно превратилась в ограждение. А ограждение — в попытку контроля. Он начал с малого. «Симон, не стоит так громко смеяться, на нас смотрят». «Эта футболка слишком яркая, надень что-нибудь нейтральное». «Может, не пойдем на эту вечеринку? Там будут те самые ребята...» Он не хотел зла. Он искренне верил, что строит для Симона безопасный мир. Крепость, где того не смогут ранить. Но он не понимал, что для Симона жизнь без риска, без этой спонтанной радости, была хуже любой травли. Это была медленная духовная смерть. «For all we know we might not get tomorrow! Let's do it tonight!» — неслось из-за двери. Ирония была убийственной. Симон жил по этому принципу. Маркус же жил с оглядкой на вчера и страхом перед завтра. Он строил отношения как строил бы дом — с чертежами, фундаментом и несущими стенами. А Симон видел в них дикий сад, который должен расти сам, где цвели самые неожиданные цветы и где могло не быть крыши над головой, зато были все звезды. В какой же момент они оказались так далеко? Маркус закрыл глаза. Возможно, в тот день, когда он впервые не пошел с ним на концерт его любимой группы, сославшись на усталость, а на самом деле — потому что там было «не его» окружение. Или когда он в сотый раз переспросил: «А кто этот парень, который лайкнул твое фото?», и в его голосе прозвучало не любопытство, а допрос. Маркус ненавидел себя за это. Ему не нравился тот человек, в которого он превратился — подозрительный, контролирующий, вечно напряженный. Он начал с того, что хотел защитить Симона от всего мира, а в итоге стал для него главной угрозой. Главным источником того самого напряжения, от которого когда-то обещал оберегать. Вода в душе внезапно выключилась. Наступила тишина, звенящая и пугающая после шумного карнавала. И тут, с кристальной, почти болезненной ясностью, мысль оформилась в его голове, тяжелая и неоспоримая, как приговор: «Он, наверное, неосознанно где-то и прав. И из нас двоих над отношениями все же стоит работать и что-то менять именно мне». Симон не изменился. Он все так же пел в душе. Все так же бросался носками. Все так же смотрел на мир с бесстрашием и жаждой, которые сначала восхищали, а потом стали раздражать. Проблема была не в нем. Проблема была в Маркусе, который полюбил ураган, но потом попытался поставить его на якорь, удивляясь, почему тот теряет свою силу и становится всего лишь неприятным сквозняком. Он разжал пальцы, и сверток с носками мягко упал на пол. Он должен был измениться. Или, по крайней мере, попытаться. Перестать быть скульптором, пытающимся вылепить из Симона удобную для себя статую, и снова стать тем, кем был в начале — восхищенным зрителем перед гениальной, хаотичной, живой картиной. Дверь в ванную со скрипом открылась, выпуская облако пара, в котором, словно дух этого самого карнавала, возник Симон. Его волосы были мокрыми и кудрявыми, как никогда, на лице сияла улыбка. — Ну что? Готов к приключениям? — крикнул он, с наслаждением вытирая голову полотенцем. Маркус посмотрел на него. И впервые за долгое время попытался увидеть не проблему, не объект для контроля, а просто Симона. Того самого, которого он полюбил. — Да, — тихо ответил он. И это «да» было обращено не только к вопросу, но и к чему-то гораздо более важному, что только что родилось в его душе в горьком озарении под аккомпанемент Pitbull.  Послеобеденное солнце, растеряв утреннюю ярость, растекалось по вилле «Последний Причал» густым, тягучим медом. Воздух был наполнен ленивым гулом цикад и запахом нагретой хвои. Но внутри царила деятельная, хоть и разрозненная, суета. Винсент и Алессандра захватили террасу у бассейна, как колонизаторы — новые земли. Винсент, скинув рубашку, устроился в шезлонге с видом полного владения ситуацией и очередной бутылкой местного пива. Его вещи в номере представляли собой художественный беспорядок: чемодан зиял открытой пастью, из которой выпирали мятые вещи, а на тумбочке красовалась коллекция пустых бутылок из мини-бара, которую он с гордостью называл «инсталляцией». Алессандра, напротив, превратила свою половину номера в образец стерильного порядка. Каждый флакончик на туалетном столике стоял под строгим углом, платья висели в шкафу с точностью до миллиметра. Сейчас она, облаченная в идеально сидящий купальник, наносила солнцезащитный крем с таким сосредоточенным видом, будто проводила ювелирную работу. Их «совместное обживание» было иллюзией: они делили пространство, как два хищника, соблюдающие временное перемирие. Маркус, следуя своему решению «меняться», пытался навести порядок в вещах Симона. Он аккуратно складывал его футболки, но каждый раз, когда его пальцы касались ярких, не вписывающихся в его собственный строгий стиль вещей, он ощущал легкий укол неловкости. Это было похоже на попытку приручить дикую бабочку, поймав ее в коробочку. Он делал это из лучших побуждений, но сам процесс вызывал у него внутреннее сопротивление. Вильгельм укрылся в тени раскидистой оливы в саду. Он нашел старый гамак и улегся в него, уставившись в пронзительную синеву неба. Его комната, которую он делил с Августом, была полем невысказанного напряжения. Август разложил свои вещи с безупречной точностью, заняв ровно половину всех полок и вешалок, что само по себе было молчаливым укором хаосу. Вильгельм чувствовал себя в этих стенах как в изысканной, но душной клетке. Именно в этот момент Фелис собрала всех в гостиной для «организационного собрания». Ее щеки горели румянцем легкого стресса. — Поскольку готовим мы сами, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — предлагаю составить график дежурств. Покупка продуктов, готовка ужина, уборка после. После недолгих, и местами комичных, препирательств (Винсент предложил назначить ответственным за алкогольные поставки себя, на что Алессандра язвительно заметила, что это единственная должность, с которой он справится), график был составлен. Первыми по кухне выпало дежурить Симону на следующий день, что вызвало у Симона довольную ухмылку, а у Маркуса — нахмуренные брови. Когда собрание распалось, и гости снова разбрелись, Август задержался в тенистой арке, ведущей в сад. Его взгляд, холодный и оценивающий, упал на Сару. Она одна возилась с полотенцами на вешалке у бассейна, ее движения были немного угловатыми, но искренними. Она показалась ему идеальным объектом для кратковременного отвлечения. Милая. Скромная. Неопасная. Та, что не станет предъявлять претензий или бросать вызов. В ее простодушии была своя прелесть — прелесть тихой гавани после бури сложных отношений с матерью и финансовых тревог. Он подошел к ней с той самой, отработанной до автоматизма, улыбкой благородного аристократа, снисходящего до общения с простолюдинкой. — Позвольте предположить, вы здесь не только за тем, чтобы загорать, — начал он, его голос был бархатным и располагающим. — Ваша помощь неоценима. В этом хаосе вы — островок спокойствия. Сара вздрогнула и обернулась. Увидев его, она покраснела до корней волос. Ее пальцы сжали полотенце так, что костяшки побелели. — О, я… я просто помогаю, — пробормотала она, опуская глаза. — Фелис… она много на себе тянет. — Фелис — воплощение собранности, — парировал Август, делая шаг ближе. — Но в ее собранности есть нечто… металлическое. А в вас — теплое. Солнечное. Как это испанское солнце. Он вел легкую, ни к чему не обязывающую игру. Его комплименты были как конфетти — яркие, пустые и осыпающиеся при первом же дуновении. Но для Сары, которая так отчаянно хотела хоть немного вписаться в этот блестящий мир, они были подобны нектару. Она застенчиво улыбалась, ловя каждое его слово. Именно в этот момент между ними, словно торнадо из блесток и дерзости, возник Симон. Он подскочил к ним с такой неожиданной скоростью, что Август инстинктивно отпрянул, будто от внезапного сквозняка. — О, извините, что врываюсь! — воскликнул Симон, его глаза весело искрились. Он был тем самым «пометом» — сбивающим с толку, непредсказуемым и совершенно не вписывающимся в выверенную картину мира Августа. — Маркус, кажется, искал тебя, — солгал Симон, обращаясь к Саре и легко беря ее за локоть. — Говорит, что-то сломалось в кране в нашей ванной. Ты же разбираешься в технике? Это была наглая, совершенно прозрачная ложь. Но произнесена она была с такой обаятельной наглостью, что Сара, смущенная и обрадованная вмешательством брата, лишь кивнула и позволила увести себя, бросив Августу взгляд, полный извинений. Август остался стоять один. Его улыбка медленно сползла с лица, как маска из воска, оказавшегося на солнце. Он пожимал плечами, но в его глазах бушевала настоящая буря. Он ненавидел, когда его планы рушились. И он ненавидел Симона. Почему они не выносили друг друга, даже едва зная? Для Августа Симон был воплощением всего, что он презирал и чего боялся. Он был хаосом в человеческом обличье. Его кудри, его жесты, его громкий смех, его привычка нарушать личное пространство — все это было анархией, бросающей вызов строгому, выверенному до миллиметра миру Августа. Симон был живым укором его собственным комплексам — нервной анорексии, вечному страху оказаться недостаточно совершенным. Рядом с Симоном, который так легко и радостно принимал свое тело и свою сущность, Август чувствовал себя роботом, собранным из деталей, которые вот-вот развалятся. Более того, Симон был из «простых». Он не имел права так свободно себя вести с ним, с Августом, чья кровь была отмечена благородством. Его дерзость была не просто оскорбительной — она была естественной, что делало ее вдвойне невыносимой. Для Симона же Август был ходячим памятником самодовольству. Он видел в нем не человека, а продукт — выхоленный, упакованный в дорогую одежду и отполированный до блеска цитатами из учебников по этикету. Он ненавидел этот холодный, оценивающий взгляд, которым Август сканировал всех вокруг, будто выискивая брак. Он видел, как тот смотрел на Маркуса, на него, на Сару — с тем же самым легким отвращением, с каким человек смотрит на насекомых. Август был тем, кто всю жизнь заставлял таких, как Симон, чувствовать себя второсортными. Он был системой, против которой Симон всегда бунтовал. Его уверенность была не уверенностью, а броней, под которой, Симон чувствовал, скрывается что-то уродливое и испуганное. И эта мысль вызывала у Симона не жалость, а раздражение. Зачем носить маску, если можно быть просто собой? Август проводил взглядом удаляющихся Симона и Сару, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Этот кудрявый выскочка испортил ему идеально начатую игру. Но что хуже всего — он заставил Августа почувствовать себя неуклюжим подростком. И за это он его возненавидел еще сильнее. А Симон, тем временем, отпустив Сару, обернулся и послал в сторону Августа самую ядовитую и самую сияющую улыбку.