Relovution

Столовая виллы «Последний Причал» была прохладным, затемненным убежищем от полуденного зноя. Массивный дубовый стол, накрытый простой глиняной посудой, ломался от яств, которые Леннарт с дочерьми приготовили заранее: салаты из свежих овощей, хамона, нарезанного тончайшими лепестками, местные оливки, пахнущие травами и солнцем. Но еда оставалась нетронутой. Воздух в комнате был гуще оливкового масла и насыщеннее вони паленого шалфея — его витал призрак, напоминающий о недавнем конфликте Фелис и Мэдисон. Гости сидели, словно расставленные по баррикадам. С одной стороны стола — Винсент и Алессандра. Винсент, уже успевший принять душ и сменить помятую рубашку на такую же, но чистую, развалился в кресле с видом человека, нашедшего свой личный Эдем. Он уже успел раздобыть откуда-то бутылку местного вина и наливал себе бокал с неприкрытым удовольствием. Алессандра, сидевшая с идеально прямой спиной, напоминала кошку, которую принесли в незнакомый дом. Ее взгляд, холодный и аналитический, скользил по присутствующим, оценивая, классифицируя, вычисляя слабые места. Она отодвигала от себя тарелку с оливками, будто это были не плоды, а навозные жуки. Напротив них — Вильгельм и Август. Вильгельм сидел, уставившись в свою тарелку, его пальцы нервно перебирали складки льняной салфетки. Он чувствовал на себе взгляд Симона, тот самый, обжигающий смесью дерзости и любопытства, и не знал, как на него реагировать. Быть принцем? Быть оскорбленным? Или… улыбнуться в ответ? Эта внутренняя борьба скрючивала его изнутри. Август, напротив, был воплощением ледяного спокойствия. Он отрезал кусочек хамона с хирургической точностью, его взгляд периодически останавливался на Алессандре, и в глубине его глаз вспыхивала искра не интереса, а узнавания. И, наконец, Симон и Маркус. Маркус нависал над столом, как грозный монумент. Его ссора с Августом, начавшаяся на парковке, перетекла в изысканно-ядовитый спор за обедом. Повод был пустяковый — качество оливкового масла. — Холодный отжим, очевидно, — произнес Август, поднося к носу кусок хлеба, сбрызнутый маслом. — Но чувствуются нотки окисления. Бутылку открыли более недели назад. — Вкусно, — парировал Маркус, его голос был грубым и безапелляционным. — И пахнет нормально. Не всем дано разбираться в тонкостях, которые существуют лишь в воображении снобов. Август улыбнулся, но улыбка не достигла глаз.  — Вкусно — это категория для фастфуда. Еда — это опыт. А опыт, как и люди, бывает разного качества. Симон в этот момент увидел её. Сара. Его сестра. Она вошла в столовую с подносом, полным свежего хлеба, и на мгновение их взгляды встретились. Она работала здесь, на вилле. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, понимающей улыбке. И Симон улыбнулся в ответ. Внезапно, несмотря на Маркуса, несмотря на заносчивого Августа, несмотря на весь этот цирк, мир перестал казаться таким уж враждебным. Здесь была Сара. Часть дома. Часть его мира. Именно в этот момент в столовую вошли Фелис и Мэдисон. Фелис была воплощением вымученного спокойствия. Ее руки были сцеплены перед собой так сильно, что костяшки побелели. Она чувствовала, как ее идеально организованный мир рушится под натиском этих пяти хаотичных элементов. — Кажется, у нас возникла небольшая проблема с бронированием, — начала она, и ее голос, несмотря на все усилия, дрогнул. — Система дала сбой. Было подтверждено две брони на четырех человек. Вилла рассчитана на двух-четырех. Мэдисон стояла чуть позади, ее взгляд был прикован к Симона. Она чувствовала исходящую от него энергию — вибрацию сдерживаемой творческой силы и скрытой уязвимости. Она инстинктивно искала в толпе того, кто не излучал агрессию или скуку. — Мы не уйдем, — заявил Винсент, отхлебывая вина. — Мы заплатили. Мы уже распаковались. Мои носки уже чувствуют себя как дома. — Никто никуда не уйдет, — раздался у входа новый, властный голос. В дверях стоял Леннарт Эренкрона. Он не вошел, а словно впитал в себя все пространство комнаты. Его суровый взгляд медленно обвел всех присутствующих, и даже Винсент невольно выпрямился в кресле. — Ошибка была на нашей стороне, — произнес Леннарт, не повышая тона, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. — А за свои ошибки платят. Вы все остаетесь. В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад за окном. — Но есть условие, — продолжал Леннарт. — Спальных мест на всех, с учетом моих девочек, ровно столько. Двоим придется делить одну кровать. Маркус, не раздумывая, толкнул локтем Симона. Его жест был грубым, собственническим, полным уверенности в их общем решении. «Мы пара. Это наш выход». Все взгляды устремились на Симона. Но Симон, встретившись глазами с Сарой, а затем скользнув взглядом по Вильгельму, который смотрел на него с затаенным, почти детским любопытством, вдруг почувствовал прилив странного, безрассудного упрямства. Он не хотел идти по пути, который для него уготовил Маркус. Не здесь. Не сейчас. Он прикинулся шлангом. Слегка приподнял брови, развел руками в преувеличенно-непонимающем жесте и пожал плечами. Мол, «не знаю, о чем ты. Какая пара? Мы просто два парня, которые случайно оказались в одной стране». На лице Маркуса застыла маска изумления и ярости. Он был публично отвергнут. И тогда заговорил Август. Он отложил нож и вилку, сделал легкий, почти театральный жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Не вижу проблемы, — произнес он с ледяной невозмутимостью. — Мы с кузеном — братья. Троюродные, но суть не меняется. В детстве и не в таких дырах спали. Мы займем эту кровать. — Каких дырах?… Вильгельм, услышав это, внутренне ахнул. Он посмотрел на Августа, потом на широкую, но, без сомнения, единственную кровать в номере, которую он успел мельком заметить. Предвкушение смешалось с утрированным, почти комедийным страданием. Две недели. Рядом с Августом. С его перфекционизмом, его тихим презрением к слабостям, его ночными тренировками. Это был кошмар, обернутый в льняные простыни. Но в этом кошмаре, как странный, завлекающий огонек, мерцала возможность. Возможность наблюдать за тем самым дерзким, кудрявым парнем, который не боялся стучать по стеклу его машины и называть его «принцем». И эта мысль заставляла его сердце биться чаще, вопреки всему здравому смыслу. После того как вопрос со спальными местами был решен, повисла короткая, но густая пауза. Казалось, само здание виллы затаило дыхание, ожидая, чем же заполнится внезапно образовавшаяся пустота. И тут Леннарт, до сих пор стоявший в дверном проеме как монумент собственной воле, сделал шаг вперед. Его тень удлинилась, легла на стол, и разговоры стихли сами собой. — Правила, — произнес он, и это слово прозвучало не как просьба, а как констатация факта, с которой не спорят. Его пальцы с тонкими, аристократическими фалангами легли на спинку дубового стула, но он не сел. Он был смотрителем, объявляющим законы своего заповедника. — «Последний Причал» — не отель. Здесь нет обслуживания. Есть полностью укомплектованная кухня. Готовите сами. Убираете за собой. Мусор — в контейнеры. Сортировка — обязательна. — Его взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул по Винсенту, который как раз доедал оливку и не знал, куда деть косточку. — Территория закрыта. Пляж — только для постояльцев. Тишина после одиннадцати. Вопросы? Вопросов не было. Было ошеломление. Для Августа и Вильгельма, чья жизнь была расписана по минутам камердинерами и поварами, мысль о необходимости самостоятельно сварить яйцо была сродни предложению построить ракету. Алессандра едва заметно поморщилась, представив, как на ее идеально ухоженных ногтях может появиться запах лука или жира. — Отлично! — громко и единодушно нарушил тишину Винсент, вытирая пальцы о льняную салфетку. — Я, например, мастерски разогреваю готовую пиццу в микроволновке. Мои таланты наконец-то оценены по достоинству!  Леннарт не удостоил его ответом. Он лишь кивнул, повернулся и вышел, оставив гостей наедине с новой реальностью. Компания медленно, как бы нехотя, начала расходиться, словно молекулы, ищущие новое устойчивое положение. Маркус поднялся первым. Его движение было резким, выдавленным изнутри. Он бросил на Симона взгляд, полный немого вопроса и упрека, и, не дождавшись реакции, развернулся и тяжело зашагал на второй этаж, к их общей комнате. Он шел «разбирать вещи» — ритуал установления контроля на новой территории. Август, с изящной небрежностью отодвинув стул, поднялся следом. Драма с бронированием, телефонные переговоры и необходимость делить кровать с кузеном исчерпали его лимит социальных взаимодействий. Он удалялся, как усталый лев в свое логово. — Мне требуется час покоя, — объявил он миру в целом, и в его голосе звучала подлинная, вымотанная усталость. Алессандра же, напротив, расцвела. Она повернулась к Винсенту, и все ее существо преобразилось. Плечи опустились, взгляд из холодно-аналитического стал большим, немного растерянным и невероятно милым. Она даже слегка наклонила голову набок, как щенок. — Винсент, — ее голосок стал тише и мягче, — я, пожалуй, тоже пойду распакуюсь. Но мой чемодан такой тяжелый… Ты не поможешь мне донести его до комнаты? — Она сделала паузу, добавив с легкой, застенчивой улыбкой: — А то у меня, кажется, не хватает сил. Винсент, пойманный врасплох этим внезапным превращением из ядовитой спутницы в хрупкую даму, на мгновение опешил. Затем его лицо расплылось в самодовольной ухмылке. «Ну конечно, не хватает сил», — пронеслось у него в голове с приятным щекотанием где-то в области эго. — Без проблем, красотка, — он галантно подскочил, подхватывая ее изящный, но на удивление увесистый чемодан. — К твоим услугам. Всегда рад помочь слабому полу. Она проскользнула за ним на лестницу, бросив через плечо многозначительный взгляд в сторону веранды, где остались двое. Итак, на веранде остались они. Вильгельм и Симон. Тишина между ними была уже иной — не напряженной, а зыбкой, пробной. Вильгельм неловко переминался с ноги на ногу, чувствуя себя школьником, оставшимся после уроков. Симон же, напротив, выглядел так, будто только что вернулся домой после долгой разлуки. Он подошел к резному деревянному парапету, закинул на него руки и подставил лицо солнцу, закрыв глаза. — Боже, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли наигранности, только чистое, животное блаженство. — Я и не понимал, как сильно скучал по этому солнцу. Не по шведскому, которое как будто светит из-под воды. А по этому. Оно же… живое. Оно жжет. Он говорил, и его тело расслаблялось, становилось пластичным, наполнялось той самой «распущенной» грацией, которая так раздражала Маркуса. Он был как ящерица на горячем камне — в своей стихии. Вильгельм наблюдал за ним, зачарованный. Он видел, как за пятнадцать коротких минут ссора на парковке испарилась из Симона без следа. Не осталось ни злобы, ни обиды, лишь легкий, почти невесомый след, как от дыма. Эта легкость, это умение отпускать, было для Вильгельма магией. Его самого каждое неловкое слово, каждый косой взгляд преследовали неделями, отравляя изнутри. — Ты… не злишься? — наконец выдавил он, сам удивляясь собственной прямоте. Симон обернулся, его карие глаза щурились от солнца.  — Злиться? За что? На ту машину? — Он рассмеялся, и смех его был звонким и искренним. — Да это же ерунда! Просто надо было проехать, а ты стоял. Я сказал. Ты подвинулся. Все. — Он пожал плечами, как будто речь шла о том, чтобы передать солонку через стол. — Держать в себе такое — все равно что носить с собой мешок мокрого песка. Зачем? Они разговорились. О ни о чем. О том, как пахнут здешние деревья, отличные от шведских. О вкусе только что съеденных оливок. О том, как странно, что вчера они были в Стокгольме, а сегодня — здесь. Симон говорил легко, жестикулируя, его речь то и дело пересыпалась испанскими словечками и смехом. Вильгельм сначала отвечал односложно, но постепенно, под теплым воздействием этого солнца и этого непринужденного общения, его плечи начали расслабляться. Он даже улыбнулся пару раз, и это была не та придворная, выверенная улыбка, а нечто неуверенное, но настоящее. Прошло минут пятнадцать этой мирной, почти идиллической беседы, когда с верхнего этажа донесся голос Маркуса, резкий и требовательный, как удар хлыста: — Симон! Ты будешь забирать свой увлажнитель воздуха из моего чемодана или мне его выбросить? Симон закатил глаза. Не со злостью, а с усталым пониманием. Он облокотился на перила, глядя куда-то вдаль, на море, и вздохнул. Этот звук был полон безмолвного диалога, длящегося месяцы. — Нет, — тихо сказал он больше самому себе, чем Вильгельму. — Так сейчас будет каждые пять минут. «Симон, где твои носки?», «Симон, убери свою зубную щетку». Он выпрямился, повернулся к Вильгельму, и на его лице снова появилась та самая, сметающая все на своем пути, открытая улыбка. — Ладно, принц, наслаждайся солнцем, — сказал он, уже отходя. — И, кстати… — Он сделал паузу, оглядев бледную, почти фарфоровую кожу Вильгельма. — Совет от местного: используй крем. Это испанское солнце — оно тебя, с твоей-то кожей, до хрустящей корочки зажарит. Не хочу потом видеть, как ты слезаешь, как вареный рак. И прежде чем Вильгельм успел что-то ответить, Симон, проходя мимо, легким, быстрым движением потрепал его по волосам. Жест был стремительным, дружеским, абсолютно лишенным какого-либо подобострастия или страха. Он был тактильным, как и все в его природе, — естественным, как прикосновение ветра. Рука Симона была теплой и шероховатой от гитарных струн. Прикосновение длилось меньше секунды, но Вильгельм застыл на месте, словно его коснулся электрический разряд. По его спине пробежали мурашки. Никто. Никто из посторонних не позволял себе такого. Никто не трепал его по голове, как щенка. Никто не заботился о его коже. Он смотрел, как Симон скрывается в дверях, и поднял руку, чтобы провести пальцами по тому месту, где только что были его пальцы. А потом, медленно, как бы не веря самому себе, он повернулся к солнцу, которое вдруг перестало быть карателем, а стало просто солнцем. Теплым, живым и бесконечно прекрасным.