Relovution

Симон Эрикссон вышел из самолета, ощущая, как его тело, привыкшее к пластике танцевальных движений, деревянеет от долгого сидения. Он сделал глубокий вдох. Воздух был своим — густым, соленым, пропитанным ароматами чужой земли, цветущих растений и свободы. Но на его лице, обычно озаренном беззаботной улыбкой, лежала тень усталости и того нервного напряжения, что стало его постоянным спутником в последние недели с Маркусом. Скёльд следовал за ним в двух шагах, как тень, отбрасываемая заходящим солнцем — длинная, неотвязная, контролирующая каждый его шаг. Его мощная фигура в простой, но качественной футболке и камуфляжных шортах казалась чужеродным элементом в этой курортной суете. Он нёс свой собственный компактный рюкзак и… чемодан Симона. Без спроса. Естественно и безапелляционно, как будто это было его священным правом. — Маркус, я могу нести свой чемодан, — голос Симона прозвучал ровно, но в нем дрогнула тончайшая струна раздражения. Он протянул руку к ручке чемодана. — Отставь, солнышко, — ответил Маркус, не глядя на него, его взгляд сканировал толпу, выискивая указатели на багажные ленты. Его пальцы, большие и цепкие, сжимали ручку чемодана так, будто это был не предмет багажа, а символ его ответственности. Его контроля. — Ты вчера плохо спал. Экономь силы. Это «заботливое» замечание повисло между ними колючей проволокой. Симон сжал губы, чувствуя, как по его спине пробегает знакомая волна фрустрации. Он не плохо спал. Он не спал, потому что они снова спорили. Но сказать это вслух означало запустить новый виток конфликта, на пороге которого они стояли. Симон отдернул руку, словно обжегшись. На багажной карусели начался предсказуемый хаос. Чемоданы, сумки, детские коляски — всё плыло по кругу в гипнотическом танце. Симон, подвижный и азартный, сразу включился в процесс, его глаза весело блестели, он ловил взгляды других путешественников, улыбался, когда кто-то узнавал свою поклажу. Это была его стихия — лёгкость, импровизация. Маркус же стоял неподвижно, как скала посреди бурлящего потока. Его лицо было каменной маской сосредоточенности. Он высматривал их чемоданы с напряженностью сапёра, разминирующего мину. — Вон твой, — он указал пальцем на ярко-синий чемодан с испанской наклейкой, который только что выплыл из-за шторки. Симон, увлёкшись, сделал резкое движение, чтобы поймать его, но его локоть задел плечо пожилого немца. Чемодан проехал мимо. — Осторожнее! — резко сказал Маркус, его брови сдвинулись. Он уже видел сценарий: Симон, неуклюжий, вызывает международный инцидент. Он мощно развернулся, оттеснил Симона локтем назад, будто отодвигая ребенка от края платформы, и одним точным движением, демонстрирующим всю его физическую мощь, снял синий чемодан с ленты. Он поставил его перед Симоном, как трофей. Его жест говорил: «Вот. Я сделал это за тебя. Как всегда». На лице Симона застыла гримаса, в которой смешались благодарность и унижение. — Спасибо, — пробормотал он, глядя в пол. — Не за что, — Маркус уже искал свой чемодан. — Теперь мой. Черный, с кожаными уголками. Черный чемодан появился через минуту. Но когда Маркус потянулся за ним, его крепкая рука схватилась за ручку ровно в тот же миг, что и рука другого человека — поджатого, загорелого итальянца в яркой гавайской рубашке. Началось. — Scusi, questo è il mio! — воскликнул итальянец, пытаясь оттянуть чемодан на себя. — No. This is mine, — голос Маркуса был стальным, его пальцы не дрогнули. Он вцепился в ручку так, что кожа затрещала. Завязалась сюрреалистичная борьба. Два взрослых мужчины, стоя у багажной ленты, дергали один черный чемодан, как два пса, сцепившихся из-за кости. Итальянец сыпал эмоциональными итальянскими фразами, Маркус отвечал ему скандинавской непоколебимостью, повторяя английское безапелляционное: «My bag. Mine.» Симон наблюдал за этой сценой, и его сначала охватил ужас, а затем — неконтролируемый приступ смеха. Он подавил его, прикусив губу, но плечи его предательски тряслись. Это было так абсурдно! Маркус, всегда такой правильный и контролируемый, участвует в банальной драке за чемодан! — Маркус, может, просто посмотрим бирки? — предложил он, пытаясь вставить голос разума. Но было поздно. Подошла служба безопасности. Началось выяснение на ломаном английском и итальянском. Маркус, пылая от праведного гнева, доказывал свою правоту, тыча пальцем в бирку, которую он, конечно же, аккуратно заполнил. Итальянец, не понимая, тыкал в идентичную бирку на своем ключе. Оказалось, что они были братьями-близнецами, эти чемоданы. Совершенно одинаковые. В натянутой тишине, под осуждающими взглядами окружающих, они наконец-то разъединились. Маркус получил свой чемодан, его лицо было пунцовым от ярости и унижения. Он никогда не позволял себе выглядеть так глупо. Они молча прошли к выходу. Напряжение между ними можно было резать ножом. — Ты мог просто отпустить, — тихо сказал Симон, когда они оказались на улице. — Мы бы купили тебе новые вещи. — Это не в вещах дело! — выпалил Маркус, останавливаясь и поворачиваясь к нему. Его глаза горели. — Это принцип! Это мое. И я не позволю кому-то просто так это взять. Ты никогда не понимаешь этого, Симон! Ты слишком легко отпускаешь то, что твое. Свои границы. Свое достоинство. Все! Это был удар ниже пояса. Симон отшатнулся, словно от физического толчка. Его улыбка исчезла без следа. — Я понимаю, что для тебя важно отстоять свой чемодан. А что насчет того, чтобы отстаивать наши отношения? Без драк и сцен? Маркус не ответил. Он просто схватил оба чемодана и грузно зашагал к стоянке такси, его спина была прямая и неприступная. Он проиграл битву за чемодан в глазах Симона, и это ранило его гораздо сильнее, чем спор с итальянцем. Симон последовал за ним, глядя на его широкую спину. Он чувствовал себя не парнем, а проблемой, которую нужно везти, как этот чемодан, к месту назначения, где ее, наконец, попытаются «починить». Ирония ситуации была горькой, как полынь. Испанское солнце в зените было не светилом, а карателем. Оно выжигало все тени, превращая мир в ослепительную, раскаленную монохромную картину. Узкая дорога, ведущая к вилле «Последний Причал», петляла меж оливковых рощ, словно усталая змея, и заканчивалась тупиком — не географическим, а созданным человеческой беспечностью. Темный внедорожник, предоставленный Киллианом Лайтвудом, стоял посреди пути, заблокировав единственную арку, ведущую на территорию виллы. Водительская дверь была распахнута, а сам Вильгельм, стоя рядом, вглядывался в экран своего телефона с выражением глубочайшей концентрации. Всё выдавало в нем человека, не привыкшего к бытовым неурядицам. Они опоздали из-за Августа: тот, уже находясь в пяти минутах от виллы, вспомнил о «важном звонке» матери и настоял на остановке в тени кипариса для десятиминутного разговора, который превратился в двадцать. Теперь же Вильгельм пытался найти код от ворот в зашифрованном сообщении, которое Август с надменным видом переслал ему, сказав: «Разберись, кузен, у меня голова болит от этого солнца». Август сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза, полностью абстрагировавшись от проблемы, как будто она его не касалась. В этот момент из-за поворота, с легким скрежетом гравия под колесами, вынырнуло такси. Оно остановилось в паре метров от внедорожника, беспомощно поморгав фарами. Из задней двери выпорхнул Симон. Воздух в машине за время поездки накалился до предела после их молчаливого противостояния у аэропорта, и он жаждал вырваться из этой камеры. — В чем дело? Почему мы стоим? — его голос, еще секунду назад напряженный, теперь звучал живо и заинтересованно. Маркус вышел с другой стороны, его лицо было хмурым.  — Пробка. Кто-то не смог припарковаться, походу. Симон обошел такси и увидел картину: роскошный автомобиль, перекрывший дорогу, и растерянного парня у водительской двери. Но Симон не видел растерянности. Он видел привилегию. Беспечность того, кто привык, что мир расступается перед ним. И это задело его за живое — за живое парня, которого всю жизнь заставляли чувствовать себя второсортным из-за его происхождения, манер и ориентации. Энергия, копившаяся в нем за время тягостного молчания с Маркусом, нашла наконец выход. Не гнев, а яростная, почти ликующая потребность в действии. Он шагнул вперед. Его походка была не агрессивной, а танцующей — легкой, пружинистой, полной уверенности, которую он черпал в себе в такие моменты. — Эй! — крикнул Симон, его голос, сильный и поставленный, легко преодолел расстояние.  Вильгельм вздрогнул и поднял голову. Его взгляд, обычно ускользающий, столкнулся с горящим, насмешливым взглядом Симона. Это был шок. Первый. Люди на него не кричали. На него шептались, на него смотрели с подобострастием, но не окликали так фамильярно. Симон подошел ближе, не сводя с него глаз. Он был меньше ростом, но в его позе была такая неоспоримая мощь самообладания, что Вильгельм на мгновение почувствовал себя карликом. Симон не видел принца. Он видел заносчивого красавчика, который испортил ему и без того непростой день. Он подошел вплотную к машине и негромко, но отчетливо постучал костяшками пальцев по стеклу пассажирской двери, прямо перед лицом Августа. Тот открыл глаза, и в них мелькнуло холодное недоумение. Затем Симон перевел взгляд на Вильгельма. Он окинул его насмешливым, оценивающим взглядом — с ног до головы, задержавшись на дорогих часах, на идеальной стрижке, на этом выражении растерянной невинности. И он улыбнулся. Широко, открыто, обнажив белые зубы. В этой улыбке не было злобы. Была дерзость. Вызов. И невероятное, парализующее обаяние. Он заговорил на ломаном английском, намеренно утрируя свой испанский акцент, подчеркивая свою «другую», не-аристократическую сущность. — Эй, principe! — это слово прозвучало не как титул, а как прозвище, ироничное и снисходительное. — Твой дворец, он что, слишком большой, чтобы поместиться сбоку? Или ты ждешь, пока слуги ворота откроют? — Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Вильгельм замер, его губы чуть приоткрылись от изумления. Он был парализован. Это было настолько далеко от любого сценария, к которому он был готов, что его мозг просто отключился. Симон продолжил, жестом указав на свое такси: — Мы, простые смертные, тоже хотим проехать. У нас, знаешь ли, ноги устали. И нервы тоже. В этих словах была не просто просьба. В них была вся суть Симона — жизнь человека, который пробивал себе дорогу, который не боялся говорить правку в лицо, который отстаивал свое место под солнцем с улыбкой и без тени страха. Для Вильгельма это панибратство, приправленное иронией и очарованием, сбило его с толку. Его не оскорбляли. Его… рассматривали. Как равного. Как помеху. И в этом было что-то освобождающее. Он не нашелся, что ответить. Он просто смотрел на этого кудрявого, взъерошенного парня с глазами, полными огня, и чувствовал, как что-то щелкает внутри него. Какая-то шестеренка, которую он считал намертво заржавевшей. — Я… мы… — пробормотал Вильгельм, и его собственный голос показался ему слабым и жалким. В этот момент вмешался Маркус. Он подошел и тяжелой рукой лег на плечо Симона, пытаясь оттянуть его назад. Его лицо было темной грозовой тучей. — Симон, хватит. Не унижай себя, — его голос прозвучал громко и осуждающе в натянутой тишине. Это замечание стало последней каплей. Симон резко дернул плечом, сбрасывая его руку. — Я не унижаюсь! Я прошу то, что положено! — бросил он через плечо, не отводя взгляда от Вильгельма. И в этот миг их взгляды сцепились снова. И Вильгельм, к своему собственному удивлению, увидел в этих карих глазах не злобу, а… понимание. Как будто Симон видел не только загороженную дорогу, но и ту невидимую клетку, в которой всю жизнь находился сам Вильгельм. Он его узнал? Или просто подколол?... Август, наконец, лениво вышел из машины, почитая собравшихся своим присутствием, как ненужную камарилью. Его появление было холодным и веским, как удар гонга. — В чем проблема? — его голос был ровным, но в нем вибрировала сталь. Он окинул Симона и Маркуса оценивающим, слегка брезгливым взглядом. Но момент уже нельзя было повернуть назад. Дорога была заблокирована не только машиной. И для Вильгельма эта случайная, дерзкая встреча с «простым смертным» оказалась куда более впечатляющей, чем все дворцовые приемы, вместе взятые.