Запах твоего страха — вишня

Четвертый день начался для Тэхена с принуждения. Чонгук не стал ждать вечера. В полдень к дверям «Winter Cherry» подъехал тяжелый черный внедорожник. Юнги, не тратя времени на вежливость, сухо сообщил, что «господин Чон ждет на обед». Тэхен мог бы сопротивляться, мог бы запереться в кабинете, но он знал: Чонгук просто вынесет дверь. Поэтому он решил пойти с гордо поднятой головой, выбрав свой лучший «боевой» наряд. Он переоделся в светлые, почти кремовые брюки, которые идеально подчеркивали его стройные ноги, и ту самую рубашку цвета спелой вишни из тончайшего шелка. Он намеренно оставил три верхние пуговицы расстегнутыми, открывая вид на ключицы и те самые пожелтевшие следы чужих пальцев на шее. Его привезли в один из закрытых клубов Чонгука на окраине города — место под названием «The Root». Если «Winter Cherry» был про блеск и неон, то это заведение пахло старым деревом, кожей и хвоей. Здесь всё было монументальным, темным и пугающе тихим. Чонгук ждал его в самом дальнем VIP-зале, скрытом за тяжелыми дубовыми дверями. Когда Тэхен вошел, Чонгук даже не поднял головы от бокала с виски. Он сидел в глубоком кресле, одетый в простую черную рубашку, и в полумраке его фигура казалась частью теней. — Светлые брюки? — Чонгук наконец поднял взгляд, и в его глазах промелькнула искра чего-то похожего на одобрение. — Смелый выбор для места, где повсюду грязь, Тэхен. — Грязь обычно исходит от людей, Чон, а не от мебели, — Тэхен прошел в центр комнаты, его походка была ленивой и вызывающей. — Зачем ты притащил меня сюда? Тебе стало скучно в своем аду? Чонгук указал на кресло напротив. На столе между ними стояла запотевшая бутылка виски и та самая рамка с фотографией матери Тэхена, Мирэ. Тэхен почувствовал, как сердце пропустило удар. Юнги, видимо, забрал её из кабинета, пока Тэ переодевался. — Ты... — голос Тэхена дрогнул от ярости. — Какого черта ты трогаешь мои вещи? Верни её сейчас же. — Сядь, Вишенка, — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма. — Мы здесь не для того, чтобы ты истерил. Мы здесь, чтобы выпить. Тэхен медленно опустился в кресло, чувствуя, как мягкая кожа поглощает его тело. Запах хвои здесь был настолько густым, что казалось, его можно потрогать руками. Чонгук разлил виски по двум тяжелым бокалам. — Правила просты, — Чонгук пододвинул бокал к Тэхену. — Это игра в «Правду или Искупление». Один вопрос — один честный ответ и глоток. Ложь или хамство стоят дорого. Сегодня ставкой будет эта фотография. Один неверный шаг — и я вскрою рамку. Ты ведь знаешь, что под стеклом бумага горит очень быстро? Тэхен замер. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла. Он посмотрел на улыбающееся лицо матери на фото, а затем — в холодные, обсидиановые глаза Чонгука. — Ты чудовище, Чонгук, — выдохнул Тэхен, хватая бокал и делая огромный глоток. Алкоголь обжег горло, даря ложное чувство уверенности. — Давай. Начинай свой допрос. Чонгук подался вперед, опираясь локтями о стол. На свете пластырь на его брови выглядел как боевой шрам. — Мой первый вопрос. Почему ты так отчаянно цепляешься за этот клуб? Ты ведь мог продать его, выплатить долг и уехать. Ты — «важная шишка», но ведешь себя как привязанная к колышку собака. Чего ты боишься потерять на самом деле? Тэхен достал из пачки вишневую сигарету, чиркнул зажигалкой, и по залу поплыл сладкий, тягучий дым, вступая в схватку с хвойным ароматом. — Боюсь? — Тэхен выпустил струю дыма прямо в лицо Чонгуку. — Я ничего не боюсь, Чон. Просто «Winter Cherry» — это последнее место в этом проклятом городе, которое не воняло тобой. Было. Пока ты не пришел и не пометил его своей гнилью. Чонгук усмехнулся, медленно потягивая виски. — Гнилью? Ты называешь порядок гнилью? Твой отец торговал смертью, Тэхен. Я торгую контролем. А ты... ты просто декорация, которая осталась от старого режима. Красивая, дерзкая, но декорация. Чонгук внезапно протянул руку и коснулся воротника вишневой рубашки Тэхена, прямо там, где шелк соприкасался с синяками на шее. Тэхен вздрогнул, но не отстранился. — Ты надел светлое, что бы соблазнить меня? — прошептал Чонгук. — Или чтобы я захотел оставить новые метки? Тэхен перехватил его запястье. Его пальцы были тонкими по сравнению с мощной рукой Чона, но он сжал их до побелевших костяшек. — Ты ничего больше не оставишь на мне без моего разрешения, Дьявол. Спрашивай дальше. Или боишься, что мои ответы тебе не понравятся? — Второй вопрос, Вишенка. Та драка на полу... Когда ты сидел на мне, прижимая к полу. О чем ты думал в ту секунду? О ненависти? Или о том, что это был единственный момент в твоей жизни, когда ты почувствовал кого-то сильнее себя? Тэхен задохнулся. Вопрос ударил под дых сильнее любого кулака. Он вспомнил жар тела Чонгука под собой, вспомнил то дикое, первобытное электричество, которое прошило его насквозь. — Я думал о том, — Тэхен наклонился к самому лицу Чонгука, обдавая его запахом вишни и виски. — Как сильно я хочу увидеть твою кровь на этом полу. И только её. Чонгук молчал несколько секунд, глядя прямо в расширенные зрачки Тэхена. А затем он медленно взял фотографию Мирэ и положил её лицевой стороной вниз на стол. — Ложь, — тихо сказал Чонгук. — Ты лжешь даже самому себе, Тэхен. Пей. До дна. Тэхен смотрел на перевернутую фотографию матери так, словно Чонгук только что ударил его под дых. Виски внутри уже разгорался пожаром, туманя разум и делая движения плавными, почти тягучими. Он схватил бутылку и, не дожидаясь, пока Чон нальет, плеснул себе еще добрую порцию. — Ты думаешь, что если ты заставил меня сесть в это кресло, то ты владеешь моими мыслями? — Тэхен подался вперед, так низко, что полы его вишневой рубашки скользнули по краю стола. — Ты называешь это «ложью», потому что правда тебя пугает, Чон. Тебя пугает, что я не боюсь тебя и твоих псов. Чонгук молчал, его взгляд медленно спустился к расстегнутому вороту рубашки Тэхена, задерживаясь на острых ключицах. — Твой ход, Вишенка. Задавай вопрос. Сделай его таким же острым, как твои зубки. Тэхен облизал губы, чувствуя на них привкус дорогого алкоголя и вишневого табака. — Зачем тебе я, Чонгук? — голос Тэхена стал хриплым, интимным. — У тебя есть деньги, есть власть, есть целый город под каблуком. Ты мог раздавить меня в первый же день. Зачем эта неделя? Зачем эти игры в «правду»? Ты ведь не долг хочешь получить. Тебе нужно нечто большее. Скажи правду: ты хочешь, чтобы я сам умолял тебя забрать меня в свой особняк? Чонгук медленно поставил свой бокал на стол. В тишине VIP-зала этот звук показался громом. Он поднялся — медленно, по-хищному — и обошел стол, оказываясь прямо перед Тэхеном. — Ты хочешь знать, зачем мне эта неделя? — Чонгук наклонился, упираясь руками в подлокотники кресла, в котором сидел Тэхен, фактически запирая его в ловушку. — Потому что сломать человека — это просто. Одно движение, одна пуля. Но заставить такую «важную шишку», как ты, смотреть на меня так, как ты смотришь сейчас... это искусство. Чонгук потянулся рукой к шее Тэхена. На этот раз он не сжимал её. Его пальцы, горячие и грубые, медленно проследили контур одного из пожелтевших синяков, а затем скользнули выше, к подбородку, заставляя Тэхена задрать голову. — В твоих глазах — война, Тэхен. И я хочу победить в этой войне так, чтобы ты сам открыл мне ворота своего замка. Мне не нужен твой клуб. Мне нужно, чтобы ты, сидя в этих светлых брюках и шелковой рубашке, признал: ты принадлежишь мне больше, чем этой памяти о своей матери. Тэхен почувствовал, как к горлу подступает ком. Запах хвои теперь был повсюду — он исходил от кожи Чонгука, от его дыхания. — Никогда, — выдохнул Тэхен, хотя его тело предательски задрожало от близости врага. — Я скорее вырву себе сердце, чем признаю тебя своим хозяином. — Посмотрим, — прошептал Чонгук. Он внезапно перехватил бокал Тэхена и, не отрывая взгляда от его глаз, допил остатки виски.

***

Игра в «Правду или Искупление» закончилась в «The Root» на звенящей ноте. Тэхён, чей разум был затуманен алкоголем и яростью, чувствовал, как стены VIP-зала смыкаются вокруг него. Чонгук не просто задавал вопросы — он вскрывал его, как консервную банку, добираясь до самого мягкого и уязвимого. Когда бутылка опустела наполовину, а фотография матери была возвращена Тэхёну с холодным «Достаточно», Чонгук поднялся. — Мы едем в офис, — скомандовал он. — Здесь слишком много призраков. Мне нужно, чтобы ты видел мой мир без декораций старого клуба. Тэхён не сопротивлялся. Алкоголь сделал его податливым физически, но внутри он всё ещё скалил зубы. Его привезли в центральный офис Чонгука — стальную иглу, пронзающую небо Сеула. Лифт поднял их на последний этаж за считанные секунды. Кабинет Чонгука встретил их стерильной тишиной и панорамным видом на огни города. Как только дверь закрылась, Тэхён, едва держась на ногах, прошел к массивному столу из темного дерева. Он положил рамку с фото на гладкую поверхность и обернулся к Чонгуку, который медленно снимал пиджак. — Ты победил в своей игре, Чон. Что теперь? Хочешь, чтобы я расписался в верности на твоих счетах? — Тэхён вызывающе приподнял подбородок, хотя его качнуло в сторону. Чонгук не ответил. Он подошел вплотную, сокращая расстояние до опасного. Запах хвои здесь был концентрированным, подавляющим. — Теперь, Вишенка, ты признаешь, что эта неделя — не про долги твоего отца. Чонгук внезапно схватил Тэхёна за талию и одним мощным движением усадил его на край стола, прямо рядом с фотографией Мирэ. Тэхён вскрикнул от неожиданности, его светлые брюки скользнули по лакированному дереву. Он попытался оттолкнуть Чона, но тот перехватил его запястья, прижимая их к столу. — Ты весь дрожишь, Тэхён, — прошептал Чонгук, наклоняясь к его лицу так близко, что их дыхание смешалось. — Ты надел эту шелковую рубашку, открыл свои ключицы… Ты ведь знал, к чему это приведет. Ты хотел, чтобы я сорвал с тебя эту маску гордости. — Я ненавижу тебя, — выдохнул Тэхён, хотя его тело предательски выгибалось навстречу теплу Чонгука. — Ненависть — отличное топливо, — усмехнулся Чон. Он выпустил его руки, но только для того, чтобы схватить за воротник рубашки. Раздался резкий звук рвущейся ткани — две верхние пуговицы отлетели, ударившись о пол. Чонгук грубо впился в губы Тэхёна поцелуем, который больше напоминал нападение. В нем был вкус виски, табака и многолетней жажды власти. Тэхён застонал в губы врага, его пальцы впились в плечи Чонгука. Он чувствовал под собой твердое дерево стола, а перед собой — стальные мышцы человека, который медленно, но верно забирал его душу. Чонгук отстранился на секунду, его глаза потемнели до состояния бездны. — Сегодня ты забудешь запах вишни, Тэхён. Сегодня в твоих легких будет только мой запах. Он подхватил Тэхёна под бедра, заставляя его обхватить свою талию ногами. Светлые брюки смялись, шелк рубашки окончательно расстегнулся. В этом стерильном кабинете, над спящим Сеулом, Чонгук взял его так, словно ставил окончательную печать на своей собственности. Шорох разлетающихся бумаг заполнил кабинет, когда Чонгук одним резким движением смахнул всё лишнее со стола. Тэхён почувствовал, как его спина соприкоснулась с пугающе холодной полированной поверхностью, контрастирующей с жаром, который исходил от тела Чона. Вишневая рубашка, лишившаяся пуговиц, окончательно сползла с плеч, обнажая бледную кожу. Чонгук не давал ему времени опомниться. Его губы, всё еще хранившие терпкий вкус виски, спускались ниже, по шее, задерживаясь на ключицах и оставляя новые, яркие метки поверх старых синяков. Когда он добрался до сосков Тэхёна, лаская их языком и слегка прикусывая, младший вскрикнул, напрочь забыв о своей гордости. Тэхён вцепился пальцами в край стола, костяшки его рук побелели. — Ты такой шумный, когда не пытаешься казаться скромным, — прошептал Чонгук в саму его кожу, и этот хриплый голос отозвался дрожью во всем теле Тэхёна. Чонгук внезапно перехватил его правую ногу и одним мощным движением закинул её себе на плечо, лишая Тэхёна малейшей возможности закрыться или отстраниться. В этой позе Тэхён чувствовал себя абсолютно беззащитным, выставленным напоказ под холодным светом офисных ламп. — Посмотри на меня, Вишенка, — приказал Чонгук, и Тэхён, тяжело дыша, открыл затуманенные глаза. Чонгук начал его растягивать. Он действовал медленно, с какой-то извращенной аккуратностью, словно действительно изучал инструмент перед важной партией. Сначала вошел один палец, заставляя Тэхёна мелко вздрогнуть. Следом — второй, а затем и третий. Тэхён всхлипывал, его пальцы царапали дерево стола, а спина выгибалась дугой, пытаясь найти опору в этой нахлынувшей волне ощущений. — Слишком узко... — Чонгук наблюдал за тем, как лицо Тэхёна искажается от смеси боли и удовольствия. — Ты ведь никого не пускал к себе, верно? Ты берег это для кого-то особенного, Ким Тэхён? — Заткнись... — выдохнул Тэхён, его голос сорвался на тихий стон, когда Чонгук нажал на самую чувствительную точку внутри. — Я... я ненавижу тебя. — Хорошо, — Чонгук добавил темпа, заставляя Тэхёна буквально метаться по столу. — Ненавидь меня. Но только не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты ломаешься под моими руками. В этом стерильном кабинете, пропитанном запахом хвои и вишни, Тэхён окончательно потерял связь с реальностью. Были только эти длинные пальцы, растягивающие его естество, только этот тяжелый взгляд и осознание того, что теперь его жизнь принадлежит человеку, который сейчас делает его своим — самым болезненным и желанным способом. Чонгук не стал больше ждать. Он видел, что Тэхён доведен до предела, что его сопротивление превратилось в лихорадочный бред, а тело — в натянутую тетиву. Одним резким движением он избавился от лишней одежды и, зафиксировав бедра Тэхёна своими тяжелыми ладонями, вошел в него единым, сокрушительным толчком. Тэхён захлебнулся собственным криком, который тут же перешел в надрывный, отчаянный скулёж. Боль и острое, невыносимое удовольствие смешались в один плотный ком, застревая в горле. Чонгук не давал ему привыкнуть, он начал двигаться сразу — жестко, глубоко, вытрахивая из Тэхёна остатки его гордости вместе с рваными выдохами. — Чон... Чонгук! — Тэхён метался по столу, сминая под собой оставшиеся важные отчеты и счета. Его пальцы судорожно искали опору, впиваясь в плечи Чона, оставляя на них красные следы. Кабинет наполнился звуками их соития: ритмичными ударами тел, скрипом дорогого стола и непрекращающимся скулежом Тэхёна, который уже не контролировал себя. Чонгук брал его так, словно в последний раз, словно хотел выжечь свое имя внутри него, заменить каждую клетку его существа своим присутствием. Запах хвои стал удушающим, он подавлял вишню, подчинял её себе, как и Чонгук подчинял Тэхёна. Когда финал накрыл их обоих, Тэхён вскрикнул, окончательно обмякая на столе. Его тело мелко дрожало, а в глазах стояли слезы, которые он так и не позволил себе пролить. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Чонгук тяжело дышал, уткнувшись лбом в плечо Тэхёна. Спустя минуту он отстранился. В его взгляде больше не было той ярости, только странная, темная задумчивость. Он молча взял со стола влажные салфетки и, приподняв бедра Тэхёна, начал аккуратно вытирать его. Тэхён лежал неподвижно, глядя в потолок пустым взглядом. Он не сопротивлялся, когда Чонгук привел его в порядок. В этом жесте было что-то пугающе интимное — то, как «Дьявол» заботился о своей жертве после того, как только что её растерзал. Чонгук подошел к шкафу, достал оттуда свою длинную черную футболку из мягкого хлопка. Он подошел к Тэхёну, помог ему приподняться и буквально натянул вещь через его голову. Футболка была Тэ по середину бедра, скрывая под собой всё, что произошло. — Иди сюда, — негромко произнес Чонгук. Он подхватил Тэхёна на руки, как ребенка. Тот был слишком слаб и пьян, чтобы спорить, поэтому просто уткнулся носом в изгиб шеи Чонгука, вдыхая его запах. Чон бережно уложил его на широкий кожаный диван в углу кабинета, накрыв сверху своим пиджаком. — Спи, Вишенка, — прошептал Чонгук, убирая прилипшую прядь волос с его лба. — На сегодня война окончена. Тэхён закрыл глаза, проваливаясь в тяжелый сон без сновидений, пока Чонгук вернулся за стол и, не зажигая света, закурил, глядя на то, как Сеул медленно готовится к рассвету.

***

Чимин стоял на парковке, прислонившись спиной к холодному металлу внедорожника. Ночной воздух кусал открытую шею, но он не застегивал куртку — кожа под ней и так горела от ярости. Внутри него всё дрожало. Тэхён был там, наверху, в лапах этого монстра, а его, Пак Чимина, просто оттеснили в сторону, как назойливую помеху. Щелкнула зажигалка. В паре шагов от него, привалившись к бетонной колонне, стоял Мин Юнги. Он курил медленно, глядя куда-то сквозь пространство. От него веяло тем самым спокойствием, которое обычно бывает у саперов за секунду до взрыва. — Ты выглядишь так, будто собираешься броситься на амбразуру, — не оборачиваясь, произнес Юнги. Его голос был хриплым и низким, почти сливающимся с гулом вентиляции. — Я должен быть там, — Чимин резко повернулся к нему, его пальцы вцепились в край собственной куртки. — Тэхён пьян, он разбит. Твой босс просто уничтожит его. Юнги наконец посмотрел на него. Его взгляд медленно, почти лениво скользнул по Чимину — от взъерошенных светлых волос до подрагивающих от холода и гнева пальцев. — Мой босс сейчас делает то, что никто не мог сделать с Ким Тэхёном годами. — Юнги выпустил струю дыма, которая тут же растворилась в ночи. — И, поверь мне, твоему другу это нужно больше, чем твоя опека. — Ты ничего не знаешь о Тэхёне! — Чимин сделал шаг к нему, его глаза сверкнули в тусклом свете парковочных ламп. — Ты видишь в нем только долг. Но он... он единственный, кто остался человеком в этом гнилом бизнесе. Юнги издал короткий, сухой смешок и, сделав последнюю затяжку, отбросил окурок. Он подошел к Чимину вплотную, сокращая расстояние до опасного минимума. Чимин не отступил, хотя аура Юнги давила не меньше, чем присутствие самого Чонгука. — Человеком? — Юнги наклонился к самому лицу Чимина, и тот почувствовал запах горького табака и мяты. — В нашем мире «человек» — это синоним слова «мишень». Твой Тэхён слишком долго играл в Принца, окружив себя вишневыми облаками. Чонгук просто приземляет его на реальную почву. Жестко? Да. Но так он выживет. Юнги внезапно протянул руку. Его движения были скупыми, лишенными лишней суеты. Он коротким, резким жестом поправил воротник куртки Чимина, застегивая его под самым подбородком. Его пальцы на секунду задержались у самого горла парня, и Чимин замер, забыв, как дышать. Тепло чужих рук обожгло холодом. — А ты, Пак Чимин... тебе бы тоже стоило поучиться у своего друга. Перестать дрожать каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя чуть дольше положенного. Ты ведь его «правая рука»? Так будь этой рукой, а не балластом. Чимин перехватил запястье Юнги, сжимая его так сильно, как только мог. Его ладонь была горячей от волнения, а взгляд — полным вызова. — Я не балласт. И я не боюсь тебя, Мин Юнги. Юнги чуть прищурился, и в глубине его кошачьих глаз на мгновение вспыхнул опасный, почти плотоядный интерес. Он не стал вырывать руку. Вместо этого он чуть сильнее надавил на воротник Чимина, заставляя того приподняться на носочки и смотреть прямо в свои ледяные глаза. — Вот как? Любопытно, — прошептал Юнги. Он отпустил Чимина так же внезапно, как и прижал. Развернувшись, Юнги направился к дверям, бросив через плечо, не оборачиваясь: — Твой Тэхён останется здесь на ночь. Езжай домой, Чимин. И молись, чтобы завтра утром они оба не сожгли этот город дотла. Чимин смотрел ему в спину, чувствуя, как на месте, где были пальцы Юнги, кожа горит, словно от клейма. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его холод, его уверенность и то, как легко он читал чужую слабость. Но еще больше Чимин ненавидел то, что внутри него, вопреки логике, зародился странный, пугающий отклик на эту грубую силу. В эту ночь на парковке начался их собственный отсчет.