Запах твоего страха — вишня

Прошло три дня. Три дня, которые превратили «Winter Cherry» из храма ночного разврата в стерильный склеп. Чонгук не забирал Тэхёна, но он сделал нечто худшее — он отравил его пространство. Теперь каждый раз, выходя из кабинета, Тэ натыкался на людей в черных костюмах с каменными лицами. Мин Юнги, казалось, вообще не спал: он неподвижно сидел в углу общего зала, монотонно изучая отчеты. От него веяло таким холодом, что даже мощные обогреватели клуба не справлялись с этим ледяным безмолвием. Тэхён стоял перед зеркалом в ванной. На нем не было ничего, кроме полотенца на бедрах. Он внимательно изучал свою шею. Пять багрово-синих пятен — четкий след пальцев Чонгука — уже начали цвести желтизной по краям. Уродливое напоминание о том, что его гордость имеет цену, и цена эта — его собственное горло. Он не стал замазывать их косметикой. Напротив, Тэхён взял бритву и аккуратно убрал едва заметную щетину, подчеркивая остроту скул и болезненную бледность кожи. Он выбрал рубашку из тончайшего шелка цвета переспелой вишни — настолько темную, что в тени она казалась черной. Три верхние пуговицы он намеренно оставил расстегнутыми. Пусть смотрит. Пусть видит плоды своей работы. — Ищи свет, Тэхёни… — прошептал он своему отражению, и его собственный голос показался ему надтреснутым звоном разбитого хрусталя. Свет был в деньгах. Весь этот день Тэхён провел на телефоне. Он звонил людям, которых его отец когда-то считал друзьями, а сам Тэхён всегда называл «шакалами». Он угрожал, льстил, продавал акции подставных компаний и даже заложил квартиру матери — ту самую, которую поклялся никогда не трогать. К вечеру на его закрытом счету лежала половина суммы. Это было чудо. Это была победа, пахнущая предательством самого себя. В семь вечера Тэхён спустился в бар. Клуб был официально закрыт. Ни музыки, ни липкого запаха чужого пота, ни дешевого веселья. Только он, Юнги в густой тени и низкий гул холодильников. Тэхён встал за стойку и сам налил себе виски, бросив в стакан один-единственный кубик льда. Достал пачку вишневых сигарет, чиркнул зажигалкой. Первый затяг обжег легкие знакомой сладостью. Он сидел там, глядя на пустую танцплощадку, и чувствовал себя королем руин. — Где он? — не оборачиваясь, спросил Тэхён. Юнги даже не поднял головы от планшета. — Скоро будет. Господин Чон не любит ждать, Ким. Надеюсь, ты подготовил не только свои ядовитые шуточки, но и цифры. — О, цифры тебе понравятся, Мин, — Тэхён выпустил струю дыма вверх. — Но еще больше мне понравится лицо твоего босса, когда он поймет, что я не сломался за эти три дня. Тэхён знал: Чонгук не просто мафиози. Он был архитектором боли. Весь город шептался о том, как Чон зачищал конкурентов: он не просто убивал, он стирал жизни в пыль. Его бизнес стоял на «белой смерти» — порошках, заставлявших людей продавать души. Тэхён ненавидел это. Его отец был мерзавцем, но он торговал азартом. Чонгук же торговал концом. Запах хвои просочился в зал раньше, чем хлопнула входная дверь. Тэхён почувствовал, как волоски на руках встали дыбом. Этот аромат преследовал его в кошмарах все эти ночи — холодный, влажный, как могильный лес. Чонгук вошел стремительно. Полы его пальто развевались, словно крылья ворона. Он пересек зал, не глядя на Юнги, и замер прямо напротив барной стойки. — Ты выглядишь слишком довольным для человека, который должен мне огромную сумму, — произнес он. Голос в пустом зале прозвучал как удар хлыста. Тэхён медленно повернулся, опираясь локтями о стойку. Он затянулся, задержал дым в легких и выдохнул его прямо в лицо Чонгуку. — Три дня, Чон. Половина суммы готова. Как тебе такая скорость? Или ты надеялся, что я приползу на коленях уже на вторые сутки? Чонгук даже не поморщился. Он лишь слегка сузил глаза, рассматривая шею Тэхёна, где в свете неона ярко выделялись синяки. — Впечатляет. Но деньги — это только бумага. Мне интересно, какую цену ты заплатил за эту спешку. Кого ты предал сегодня? Внутри Тэхёна что-то лопнуло. Эта ледяная уверенность, эта манера рассуждать о морали, когда собственные руки по локоть в грязи… — Предал? — Тэхён горько рассмеялся, бросая недокуренную сигарету в виски. Жидкость зашипела. — Ты говоришь мне о предательстве? Человек, чей трон стоит на горах трупов? Он вышел из-за стойки, сокращая расстояние. — Я знаю, кто ты. Знаю про твои склады на севере и наркоту, которую ты распихиваешь по карманам школьников. Ты не бизнесмен, Чон. Ты — Дьявол, мясник. Ты жиреешь на том, что люди гниют заживо! Даже мой отец не опускался до того, чтобы торговать будущим этого города! — Замолчи, Ким. Ты не понимаешь, о чем говоришь. — О, я всё понимаю! — Тэхён яростно толкнул его в грудь обеими руками. — Ты пахнешь хвоей, чтобы скрыть вонь гнили! Тебе нравится, что тебя боятся? Но посмотри на себя — ты просто серийный убийца с хорошим портным! Чонгук перехватил его запястья. Хватка была такой силы, что Тэхён едва не вскрикнул, но вместо этого ударил — резко, наотмашь, вкладывая в этот замах всю ненависть последних дней. Кулак вырвался и врезался в челюсть Чонгука. Тишина, наступившая после удара, была страшнее взрыва. Чонгук медленно повернул голову. Его глаза превратились в две черные бездны. Он не стал звать охрану. Он просто набросился на Тэхёна, снося его своим весом. Они рухнули на пол. Грохот задетой, падающей мебели эхом разнесся по клубу. Тэхён дрался как дикий зверь: вцеплялся ногтями в лицо, пытался достать до глаз, бил коленом. Чонгук рычал, его удары были тяжелыми и профессиональными. В какой-то момент Тэхёну удалось использовать инерцию противника. Он перекатился и внезапно оказался сверху, прижав руки Чона к холодному полу. — Ну что? — прохрипел Тэхён. Из его разбитой брови кровь капала прямо на белую рубашку Чонгука. — Каково это — быть прижатым к полу тем, кого ты считал игрушкой? Ты воняешь смертью, Чон. Ты — ничто без своих пушек. Чонгук перестал сопротивляться. Он лежал под Тэхёном, чувствуя его бешеное сердцебиение. Его разбитые губы медленно растянулись в жуткой ухмылке. — Ты такой вкусный, когда думаешь, что победил… — голос Чонгука вибрировал в самых костях Тэхёна. — Твоя кровь смешивается с моей. Чувствуешь это, Вишенка? Твои волосы встают дыбом не от злости. Тебе нравится эта власть. Тебе нравится этот край, на котором мы стоим. Чонгук медленно поднял руку. Тэхён замахнулся для нового удара, но рука Чона не ударила в ответ. Она плавно скользнула по его шее, обхватывая её горячей, влажной от крови ладонью. Чонгук потянул его вниз, заставляя склониться к самим губам. — У тебя есть половина долга. Но ты ведь понимаешь, что я не уйду, когда ты отдашь вторую? Я уже здесь. Под твоей кожей. Ты пропитался моим запахом, а я теперь пахну твоей проклятой вишней. Тэхён замер. Его колено, упирающееся в грудь Чонгука, дрогнуло. Он чувствовал жесткие бедра мафиози под собой, чувствовал интимную, грязную близость. — Я… ненавижу тебя, — голос сорвался на шепот. — Ненавидь, — Чонгук большим пальцем мазнул по губе Тэхёна, размазывая кровь. — Но через четыре дня ты поймешь: деньги мне не нужны. Я заберу этот твой огонь. Я заставлю тебя кричать мое имя так же громко, как ты сейчас выкрикиваешь свои обвинения. Тэхён резко оттолкнул его и вскочил. Его пошатывало. Он прижал ладонь к брови, размазывая кровь по лицу. — Убирайся. Забирай своих псов и проваливай. И если ты еще раз прикоснешься ко мне… — То что? Снова ударишь? — Чонгук поднялся с пола удивительно легко. Он поправил рукава, игнорируя пятна на шелке. — Мне понравилось, Тэхён. Это было самое искреннее, что я чувствовал за годы. Твоя ярость… она такая чистая. Он подошел к стойке, взял пачку вишневых сигарет Тэхёна и закурил сигарету. Медленно выдохнул дым в сторону Кима. — До встречи, Вишенка. Отрабатывай долг. И не забудь обработать бровь. Я не хочу, чтобы на твоем лице оставались шрамы. Когда дверь за ними закрылась, Тэхён рухнул на стул. Его трясло. Он посмотрел на свои руки — они были в крови Чонгука. Вкус его имени на губах казался горьким, как пепел, и сладким, как переспелая ягода. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как в пустом зале оседает запах хвои, который теперь стал его персональной клеткой.

***

Холодный ночной воздух Сеула ворвался в салон роскошного черного Майбаха вместе с запахом хвои и свежего снега. Чонгук опустился на заднее сиденье, тяжело откинув голову на мягкий кожаный подголовник. Он не спешил стирать кровь, которая уже подсохла на его губе и над бровью. В полумраке дорогого интерьера его лицо казалось высеченным из темного камня, а глаза лихорадочно блестели. Юнги сел за руль, но не спешил заводить мощный двигатель. Он молча наблюдал в зеркало заднего вида за своим боссом, а по совместительству — единственным человеком, которого мог назвать другом еще со времен их общей нищеты в трущобах Пусана. — Уезжаем, — коротко бросил Чонгук, прикрыв глаза. Юнги не двинулся с места. Он медленно повернулся вполоборота, окинув коротким взглядом побои на лице друга. — Охрана стоит за дверями клуба и ждет приказа, Чон. Но я велел им грузиться в машины сопровождения. Потому что то, что я видел в щель двери... это не было усмирением должника. Чонгук открыл глаза. В них не было гнева на Юнги, только странная, пугающая пустота. — Ты хочешь что-то спросить, Юн? Спрашивай. — Что это, черт возьми, было? — голос Юнги был тихим, но резким, как щелчок предохранителя. — Ты — глава крупнейшего клана. Ты держишь в страхе половину страны. А сейчас сидишь передо мной с разбитой рожей в машине за полмиллиона долларов, потому что позволил какому-то заносчивому мальчишке избить себя на полу его же собственного бара. Ты мог пристрелить его в ту же секунду, как он поднял руку. Мог позволить мне сломать ему пальцы. Но ты... ты просто лежал там и улыбался ему в лицо. Чонгук медленно провел кончиком языка по разбитой губе, слизывая металлический привкус. Боль была отрезвляющей. Она напоминала ему о том, что он всё еще жив. — Он не «какой-то мальчишка», Юнги, — Чонгук посмотрел сквозь тонированное стекло на неоновую вывеску «Winter Cherry», которая мерцала вишневым светом в ночи. — Он — Ким Тэхён. Ты видел его глаза? В них нет того липкого страха, который я вижу у всех, кто должен мне деньги. В них только чистая, концентрированная ненависть. — Ненависть не платит по счетам, — отрезал Юнги. — Он назвал тебя мясником. Он плюнул в твой бизнес. Он прижал тебя к полу при твоем же помощнике. Это удар по репутации, Чон. Чонгук наконец усмехнулся. Эта улыбка выглядела жутко на его окровавленном лице. — Репутация... Кому она нужна, если всё вокруг превращается в пыль? Знаешь, что мне понравилось больше всего? Юнги выжидающе молчал, хотя внутри него всё кипело от непонимания. — Его дерзость, — выдохнул Чонгук, и его голос стал почти мечтательным. — Она не фальшивая. Он не играет в героя, он и есть этот чертов король своего собственного маленького престола. Когда он сидел на мне... Юнги, я чувствовал, как он горит. Он не просто злится, он сопротивляется самой мысли о том, что его можно сломать. Все остальные под весом моего долга превращаются в слизней. А он? Он превратился в клинок. Острый, который хочет перерезать мне горло. — Это опасно, — Юнги нажал кнопку пуска, и Майбах отозвался едва слышным, благородным рокотом. — Такие клинки обычно ломаются и ранят того, кто пытается их удержать. — Пусть ранит, — Чонгук достал из кармана ту самую вишневую сигарету, которую забрал у Тэхёна, и задумчиво повертел её в пальцах. — Мне надоело, что все вокруг соглашаются с каждым моим словом. Тэхён пахнет жизнью. Грязной, порочной, ядовитой, но жизнью. Его дерзость — это вызов моему праву быть богом в этом городе. И я хочу увидеть, как далеко он зайдет. Автомобиль плавно тронулся с места, унося их прочь от клуба. — Ты ведь не ради денег даешь ему эту неделю, верно? — Деньги — это лишь повод, Юн. Мне нужно, чтобы он сам пришел к краю. Я хочу, чтобы он понял: он может выплатить весь долг мира, но он никогда не вернет то, что я уже забрал у него одним своим присутствием. Мне не нужен его клуб. Мне нужен его дух. Я хочу, чтобы он огрызался до последнего вздоха, пока я буду медленно выбивать опору у него из-под ног. Юнги только покачал головой. Это была не просто стратегия — это была одержимость. Одержимость Тэхёном, который пах вишней и не побоялся разбить лицо самому дьяволу.

***

Тэхён едва слышал звук собственных шагов, поднимаясь по мраморной лестнице. Гнев внутри него вибрировал, как натянутая струна, а в ушах всё ещё звенел низкий, властный голос Чонгука. Эта их недавняя схватка… она оставила после себя не только саднение на коже, но и странный, лихорадочный жар, который теперь разливался по венам, концентрируясь где-то внизу живота. Зайдя в ванную комнату, примыкающую к его кабинету, Тэхён с силой запер дверь. Он прислонился к холодному кафелю спиной, тяжело и рвано дыша. В зеркале отразился его беспорядок: растрёпанные волосы, покрасневшие скулы и глаза, в которых застыл вызов напополам с невыносимым напряжением. Он вспомнил, как пальцы Чонгука до боли впивались в его плечи, руки, придушивали. Вспомнил ту грубость, с которой Чон встряхнул его, заставляя смотреть прямо в глаза. Эта первобытная доминанта пугала, но в то же время заставляла сердце Тэхёна биться в бешеном ритме. Дрожащими руками Тэхён начал избавляться от одежды. Ткань рубашки казалась слишком грубой для его разгорячённой кожи. Он зашёл в душевую кабину. В тишине замкнутого пространства его собственное дыхание казалось слишком громким. Закрыв глаза, он снова увидел лицо Чонгука в паре сантиметров от своего. Он чувствовал его запах — запах хвои, терпкий и колючий, который, казалось, въелся в саму одежду Тэхёна. Стоило только представить эти сильные руки, снова сжимающие его тело, как низ живота прострелило острой судорогой. Его пальцы, всё ещё пахнущие вишней, скользнули вниз. Тэхён закусил губу до металлического привкуса крови, чтобы не издать ни звука. С каждым движением перед глазами вспыхивали кадры их драки: то, как Чонгук прижимал его к стене, как его колено оказывалось между бёдер Тэ, ограничивая любое движение. Эта грубость… она была неправильной, она была опасной, но именно она сейчас вела его к краю. Тэхён запрокинул голову, упираясь затылком в стену. В его воображении это были не его собственные руки. Это была хватка Чонгука — жёсткая, не терпящая возражений, заставляющая подчиняться. — Чонгук… — сорвалось с губ едва слышным, отчаянным стоном. Тэхён зажмурился настолько сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он ненавидел себя за эту податливость, за то, что собственное тело предавало его, откликаясь на воспоминания о силе Чонгука. Длинные, изящные пальцы входили ритмично, растягивая податливый вход и заставляя Тэхёна выгнуться дугой, до боли в лопатках прижимаясь к кафельной стене. Каждое движение отзывалось внутри тягучим, мучительным восторгом. Когда пальцы зашли слишком глубоко, задевая самую чувствительную точку, член ощутимо дёрнулся, а по ванной комнате разнёсся тихий, надрывный скулёж. Он кусал свои пальцы на другой руке, пытался подавить звуки, но природа брала своё. Кто же мог подумать, что гордый Ким Тэхён, будет ублажать себя в пустой ванной, скуля имя своего злейшего врага? Чонгук заполнил все его мысли, вытесняя логику и здравый смысл. В этом тумане похоти и злости границы стирались: Тэ уже не понимал, хочет он ударить Чона или почувствовать его внутри себя по-настоящему. Его бедра мелко дрожали, а сорвавшееся с губ имя — короткое, резкое, как выстрел — эхом отразилось от зеркал, окончательно подтверждая его поражение в этой безмолвной войне.