Под светом Луны

Первым его ощущением было тепло. Глубокое, сонное тепло, идущее от маленького тела, прижатого к его груди. Его рука, все еще обнимавшая ее, онемела и затекла, но он не хотел шевелиться, боясь разрушить это хрупкое, невозможное спокойствие. Последние обрывки сна таяли, но реальность, в которую он возвращался, была не менее невероятной. Луна Лавгуд спала в его объятиях. Ее дыхание было ровным и глубоким, ее волосы цветущей сиренью и чем-то неуловимо сладким, что он не мог определить. Он медленно, чтобы не потревожить ее, открыл глаза. Свет раннего утра, тусклый и серовато-зеленый, пробивался сквозь толщу воды в черном озере, окрашивая все в приглушенные тона. Он видел макушку ее головы, ее руку, лежащую на его груди с безмятежным доверием спящего ребенка. И тогда до него дошло. Полностью. Осознание обрушилось на него, как ведро ледяной воды. «Что я наделал?» Он лежал с ней. Обнимал ее. Допустил, чтобы она заснула на его груди, в его постели. Он, Драко Малфой. А она… она была той, кого пытали в его доме. Чьи крики, пусть и только в кошмарах, преследовали его. Чью семью разрушили люди его крови, его мира. Где-то в глубине души шевельнулось то странное, теплое чувство, что заставило его сделать бумажного зайца, что заставило его выбежать к ней на мороз. Но его тут же затопила волна жгучего, ядовитого стыда. Он не имел на это права. Не имел права на ее доверие, на ее тепло, на ее покой. Его прикосновения были осквернением. Его комната, его постель — местом кошмара для нее. Он замер, боясь пошевелиться, но теперь по другой причине. Что, если она проснется? Увидит его лицо так близко, почувствует его руки на себе? Она содрогнется от ужаса. Она вскрикнет. Ее безмятежные глаза наполнятся страхом и отвращением, которые он заслужил. Он осторожно, сантиметр за сантиметром, отодвинулся от нее. Его пальто все еще было накинуто на нее, и он оставил его там. Он выбрался из кровати, его ноги были ватными, а сердце бешено колотилось. Он смотрел на нее, на спящую фигурку в его кровати, и чувствовал себя ублюдком. Самозванцем, укравшим что-то чистое, чего он никогда не сможет иметь. Он быстро оделcя, его пальцы дрожали, когда он застегивал манжеты. Ему нужно было уйти. Ей не следует просыпаться и видеть его здесь. Ей не следует чувствовать себя в долгу или, что еще хуже, запуганной. Он бросил последний взгляд на нее. Она пошевелилась во сне, ее лицо исказилось на мгновение, а затем снова расслабилось. Она что-то прошептала. Ему показалось, что это было «папа». Драко резко развернулся и вышел из спальни, стараясь, чтобы дверь не скрипнула. Он направился в ванную комнату, плеснул ледяной воды в лицо, пытаясь смыть с себя остатки сна и это дурацкое, сентиментальное уязвимое состояние. Он смотрел на свое отражение в зеркале — бледное, отмеченное бессонной ночью лицо, запавшие глаза. Лицо Малфоя. Лицо, которое она должна была ненавидеть. Она наверняка испугалась, — бичевал он себя, сжимая край раковины до побеления костяшек. Проснулась в подземелье Слизерина, в постели у сына Пожирателей:«Великий Салазар, я, должно быть, напугал ее до полусмерти. Она, наверное, убежала, едва придя в себя.» Мысль о том, что она проснулась в панике, в ужасе от его близости, причиняла ему почти физическую боль. Гнев, направленный внутрь себя, закипал в его груди. Гнев на свою слабость, на эту непрошеную, опасную нежность, которую он позволил себе проявить. Он должен был держать дистанцию. Он должен был быть тем, кем его воспитали — холодным, насмешливым, презирающим всех, кто не соответствовал его статусу. Он с силой ударил кулаком по каменной стене, боль пронзила его костяшки, и это было почти приятно. В этот момент в ванную вошел Теодор. Он посмотрел на Драко, на его мокрые от воды волосы, на сжатые кулаки, на отражение в зеркале с горящими от ярости глазами. -Она ушла, — просто сказал Теодор, его голос был необычно тихим. -Я проснулся, когда она выходила. Она выглядела… спокойной. Просто кивнула мне и вышла. Драко резко обернулся. -Я не спрашивал, — прошипел он, его голос прозвучал резко и грубо. Теодор пожал плечами, -Просто сообщаю. Не хотел, чтобы ты волновался. -Я не волнуюсь!— отрезал Драко, проходя мимо него и выходя в общую гостиную. Он не волновался. Он был в ярости. На себя. На ситуацию. Он упал в кресло у камина, в котором уже потухли угли, и уставился на пепел. Он чувствовал себя опустошенным. Обманутым. Он ненавидел эту потерю контроля. Ненавидел эти неподконтрольные эмоции, которые заставляли его делать глупости. И больше всего он ненавидел ту маленькую, предательскую часть себя, которая, глядя на пепел, снова и снова переживала ощущение ее легкого веса у себя на груди. Это было правдой. И это было самой большой его ошибкой. Он почти не помнил, как собрался и пошел на завтрак. День тянулся мучительно медленно, каждая минута ощущалась как пытка ожиданием. Когда пришло время урока, он механически взял сумку и побрел в подземелье, надеясь, что хоть там, среди котлов и ингредиентов, он сможет заглушить этот внутренний хаос. Кабинет зельеварения был наполнен привычными запахами — горьковатым дымом сушеного змеелика , терпким ароматом корня мандрагоры. Слизеринцы и Когтевранцы рассредоточились по столам. И как по иронии судьбы, , Драко оказался за одним столом с Луной. Он не смотрел на нее, уставившись в медный котелок, будто в нем варился ответ на все его мучительные вопросы. Он чувствовал ее присутствие кожей — легкое, почти невесомое. От нее пахло тем же цветущим, неуловимо сладким ароматом, что и утром. Его пальцы, обычно такие ловкие и точные, вдруг стали деревянными. Он уронил мерную ложку, и громкий, металлический лязг заставил нескольких студентов обернуться. — Сосредоточьтесь, Малфой, — прозвучал у него над ухом бархатный, язвительный голос Слизнорта. Профессор бесшумно проплыл мимо,— Если вы перепутаете бобовую слизь с соком жабьих желез, ваш котелок просто взорвется. Драко стиснул зубы и кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал, как горит его шея. Он украдкой взглянул на Луну. Она работала с невозмутимым спокойствием, ее движения были плавными и точными. На ее запястье, поверх школьной мантии, был надет тот самый самодельный браслет из стеклянных камушков. И больше ничего. Никакого намека на вчерашнюю ночь. Ни слез потери ,ни страха, ни благодарности. Она была… просто собой. Это сводило его с ума. В двух столах от них стояли Пэнси и Теодор. Драко чувствовал их взгляды, тяжелые , будто два прицела на его спине. Пэнси что-то шептала Тео, и тот тихо фыркнул. Драко сглотнул ком унижения в горле. Они все видели. Они все знали. И теперь он был у них на крючке. Он попытался сосредоточиться на рецепте — Усыпительное зелье. До боли иронично. Он как раз наклонился, чтобы проверить температуру пара, когда дверь в класс зельеварения распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проеме, очерченная светом из коридора, стояла директор Макгонагалл. Ее лицо было бледным и невероятно суровым, а в глазах горел холодный огонь. Роскошная мантия была накинута на плечи, словно она прервала важное совещание. Разговоры и возня мгновенно стихли. ДажеСлизнорт, обычно невозмутимый, замер с поднятой бровью. — Профессор Слизнорт, прошу прощения за вторжение, — ее голос, четкий и резкий, как удар клинка, разрезал гнетущую тишину. Она обвела взглядом класс, и ее глаза остановились на одном столе. Казалось, сердце Драко замерло, а потом рухнуло куда-то в бездну. — Малфой. Лавгуд, — произнесла Макгонагалл, и в ее голосе не было ни капли тепла. — Немедленно проследуйте в мой кабинет. Ледяная волна прокатилась по спине Драко. Это было оно. Кто-то увидел. Кто-то донес. Может, один из портретов? Теперь все кончено. Он медленно, будто на эшафот, поднялся с места . Его ноги были ватными. Он не смотрел на Луну, но краем зрения видел, как она аккуратно отложила свой нож для измельчения и тоже встала, ее лицо было спокойным и задумчивым, будто она размышляла о каком-то редком явлении, а не шла на суд к директору. Шепот, похожий на шипение змей, пополз по классу. Драко чувствовал на себе десятки глаз — любопытных, злорадных, осуждающих. Он прошел между столами, глядя прямо перед собой, высоко подняв голову, как и подобает Малфою, даже когда земля уходит из-под ног. Пэнси смотрела на него с широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный шок. Теодор притворно уставился в свой котелок, но Драко видел, как напряжена его спина. Они вышли в коридор, и тяжелая дверь закрылась за ними, отсекая любопытные взгляды. Макгонагалл, не говоря ни слова, резко развернулась и зашагала вперед, ее каблуки отбивали четкий, безжалостный ритм по каменным плитам. Драко шел следом, чувствуя, как камень уходит из-под ног. Все рушилось. Все. И самым ужасным было то, что он даже не знал, о чем он будет жалеть больше — о возможном отчислении или о том, что этот взгляд, полный тихой паники, который Луна бросила на него, прежде чем выйти из класса, он увидит в последний раз. Он украдкой взглянул на нее. Она шла рядом, ее светлые волосы колыхались в такт шагам, а лицо было обращено к высоким арочным окнам, за которыми плыли серые облака. Казалось, ее это не волновало. Или она уже смирилась с неизбежным? Они поднялись по мраморной лестнице, прошли мимо шепчущихся портретов и остановились перед грифоном, охранявшим вход в кабинет директора. Макгонагалл бросила пароль, и статуя отъехала в сторону, открывая винтовую лестницу. «Это конец», — снова пронеслось в голове у Драко, пока они поднимались. Он готовился к худшему. Винтовая лестница плавно поднялась и остановилась. Дубовая дверь кабинета директора была перед ними, словно крышка гроба. Макгонагалл толкнула ее, и они вошли. Кабинет был таким же, как и всегда: заставленные полки с хитроумными приборами, портреты бывших директоров, притворяющиеся спящими, и огромный дубовый стол. Но атмосфера была ледяной и гнетущей. Даже феникс Фоукс на своей жердочке сидел, нахохлившись, и смотрел на них без обычного блеска в глазах. Макгонагалл обошла стол и встала напротив них, уперев руки в столешницу. Ее пальцы были белыми от напряжения. — Объясните, — ее голос был тихим, но от этого еще более опасным, — что, черт возьми, произошло прошлой ночью? Драко почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он украдкой взглянул на Луну. Та стояла, опустив глаза, ее пальцы теребили край мантии. Она казалась совершенно разбитой, ушедшей в себя. Смерть отца висела на ней невидимым, тяжелым плащом, и упрек Макгонагалл, казалось, не мог пробиться сквозь эту пелену горя. — Я задала вопрос, — холодно продолжила Макгонагалл, переведя взгляд на Драко. Ее глаза сузились. — Мистер Филч, обходя замок, стал свидетелем крайне неуместной сцены. Ранним утром, на рассвете, вы, Малфой, несли на руках мисс Лавгуд, одетую лишь в ночную сорочку, по коридорам в сторону подземелий Слизерина. Из ее спальни в Когтевране она не ночевала. Объясните это немедленно. Чем вы занимались? Мысли в голове Драко помутились от паники. Он видел разгневанное лицо директора, слышал ее обвиняющий тон. Он видел Луну, такую беззащитную и потерянную. Мысль о том, что ее накажут, отчислят, добивают, когда она только что потеряла отца, была невыносима. Он представлял себе заголовки в «Придире»: «Сын Пожирателей смерти совращает дочь Ксенофилиуса Лавгуда!». Он видел лицо отца. Чувство стыда, страха и отчаянное желание защитить ее — все это смешалось в нем в один клубок. — Мы… — начал он, и голос его сорвался. — Мы не могли… то есть, мы… Макгонагалл смотрела на него, ее взгляд был подобен отточенной стали. И тогда из его рта, прежде чем он сам успел понять что говорит, вырвалось: — Мы помолвлены! В кабинете воцарилась мертвая тишина. Даже притворно храпящие директора на портретах замерли. Фоукс тихо щелкнул клювом. Макгонагалл медленно выпрямилась, ее лицо выражало такое изумление, будто она только что увидела, как стол танцует вальс. — Вы… что? — произнесла она, и в ее голосе впервые за всю беседу прозвучала неподдельная растерянность. Луна медленно подняла на Драко свои широкие серебристые глаза. В них не было ни ужаса, ни гнева. Лишь тихое, отрешенное удивление, будто она наблюдала за особенно причудливым завихрюном. Драко, чувствуя, что почва горит у него под ногами, но уже не в силах остановиться, продолжил, запинаясь: — Да… помолвлены. Это… семейная тайна. Договор между нашими семьями. Мы… мы должны были сохранять это в тайне, но… вчера ей пришло известие о… об отце. Она была не в себе. Я нашел ее на улице, она замерзала. Что мне еще оставалось было делать? Я не мог оставить ее одну! — Он говорил все громче и увереннее, цепляясь за эту безумную идею как за спасательный круг. — Я отвел ее в свою комнату, чтобы успокоить, чтобы она не была одна в такой момент!ю! Мы ничего непристойного не делали! Он закончил, тяжело дыша. Его щеки пылали. Он посмел взглянуть на Макгонагалл. Профессор смотрела на него поверх очков. Ее взгляд был тяжелым и проницательным. Казалось, она пыталась разглядеть, где в этой безумной истории заканчивается ложь и начинается… что-то еще. — Помолвлены, — наконец повторила она, и в голосе ее слышалось ледяное недоверие. — Малфой и Лавгуд. Вы ожидаете, что я поверю в то, что ваши семьи, придерживающиеся… диаметрально противоположных взглядов, вдруг заключили брачный договор? — Война меняет многое, профессор, — выпалил Драко, вспомнив какие-то штампы из светских сплетен. — Союзы ради выживания. Восстановления крови. Вы же понимаете. Он посмотрел на Луну, умоляя ее глазами поддержать эту безумную версию. Она смотрела на него все с тем же безмятежным, немного отстраненным выражением. Казалось, она обдумывала его слова, как интересную гипотезу. — Мисс Лавгуд, — Макгонагалл повернулась к ней, и голос ее смягчился на полтона. — Это правда? Луна медленно перевела взгляд с Драко на директора. Но она тихо сказала: — Да. Это было одно-единственное слово, тихое и четкое. Оно повисло в воздухе, придавая безумной выдумке Драко призрачное подобие правды. Макгонагалл снова уставилась на Драко. Она сняла очки и медленно протерла их. — Даже если я, против всякого здравого смысла, допущу, что это правда, — начала она, и каждый ее звук был точно отточен, — ваши действия, Малфой, были безрассудны и крайне сомнительны с точки зрения правил приличия и устава школы. Вы должны были немедленно обратиться к профессору, к мадам Помфри! А вы… вы пронесли полуодетую ученицу через пол-замка в мужское общежитие! — Она плакала! Она замерзала! — снова взорвался Драко, отчаянно жестикулируя. — Вы хотели, чтобы я вел ее к вам, когда у нее на щеках лед? Когда она только что узнала, что ее отец… — он не смог договорить, сглотнув. Макгонагалл снова надела очки. Ее лицо снова стало непроницаемым. — Обстоятельства, конечно, трагичны, и мое глубочайшее соболезнование, мисс Лавгуд. Но правила есть правила. Ваше поведение, Малфой, демонстрирует шокирующее отсутствие здравого смысла. Пятьдесят баллов со Слизерина. И для обоих из вас — месяц запрета на посещение Хогсмида. А теперь, мисс Лавгуд, вам следует отправиться в госпитальное крыло. Вы пережили тяжелейшее потрясение, и мадам Помфри позаботится о вас. Луна молча кивнула. Она бросила на Драко последний задумчивый взгляд и бесшумно вышла из кабинета. Дверь закрылась. Драко остался наедине с Макгонагалл. Она смотрела на него так, будто видела его насквозь. — Что касается этой… помолвки, Малфой, — ее голос стал тише, но от этого не менее опасным, — я буду вынуждена написать вашим родителям. Чтобы… прояснить ситуацию. Полагаю, они будут крайне удивлены. Ледяная струя страха пробежала по спине Драко. Письмо Нарциссе Малфой. О его помолвке с Луной Лавгуд. Это был смертный приговор. — А теперь, — Макгонагалл указала на дверь. — Вон. И да поможет вам Бог, если я узнаю , что вы солгали мне, используя горе мисс Лавгуд, чтобы прикрыть свои гнусные побуждения. Драко не заставил себя ждать. Он почти выбежал из кабинета, с грохотом спустился по винтовой лестнице и прислонился к холодной стене коридора, пытаясь перевести дух. Его колени подкашивались. Он только что солгал директору Хогвартса. Он только что объявил себя помолвленным с Луной Лавгуд. И теперь об этом узнает его мать. Он чувствовал себя так, будто прыгнул с утеса, и только сейчас понял, что внизу нет воды. Одно лишь каменное дно. Несколько дней спустя в Большом зале царила обычная утренняя суета. Звон ложек, аромат жареного бекона и гул голосов — все это сливалось в привычный фон. Джинни Уизли, доедая тост с мармеладом, лениво листала свежий выпуск «Пророка», пробегая глазами заметки о новых указах Министерства и скучных светских раутах. И вдруг ее рука замерла. Глаза, еще секунду назад полные сонной апатии, расширились, словно увидели соплохвоста. -Не может быть...— прошептала она, сжимая газету так, что бумага едва не рвалась. Гермиона Грейнджер сидела напротив, уткнувшись в толстенный фолиант «Теории трансфигурации высшего уровня» и пытаясь отхлебнуть чай, не отрывая глаз от текста. — Гермиона, — Джинни с силой толкнула ее локтем. — Смотри. Просто... смотри! — Ай! Джинни, что ты делаешь? — взвизгнула Гермиона, едва не пролив горячий напиток на книгу. — Смотри, — прошипела Джинни, тыча пальцем в газету. Ее лицо выражало чистейший, неподдельный шок. Гермиона, хмурясь от недовольства, отложила книгу и взяла газету. Заголовок был выполнен в лучших традициях желтой прессы: «СЕНСАЦИЯ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ КРОВИ? СЫН ОСУЖДЕННОГО МАЛФОЯ ПОМОЛВЛЕН С ДОЧЕРЬЮ ЛАВГУДА!» Ниже располагалась фотография Драко, сделанная, судя по всему, украдкой на улице Хогсмида. Он выглядел напряженным и пытался отвернуться от камеры. Рядом был старый снимок Луны . Гермиона читала, и ее брови поползли все выше и выше на лоб. Щеки покрылись ярким румянцем, но это был не румянец смущения, а горячая волна возмущения и непонимания. — Что... это... такое? — произнесла она, отчеканивая каждое слово. Ее голос дрожал. — Это чья-то дурацкая шутка? — В этом-то и дело! Это не шутка! — Джинни выхватила газету обратно и начала зачитывать вслух, понизив голос до шепота. — Наши источники в Хогвартсе подтверждают невероятную новость: Драко Малфой и Луна Лавгуд тайно помолвлены. Соглашение, якобы, было заключено между семьями после войны ради «примирения сторон»... Инцидент в замке, когда Малфой был замечен с полуодетой мисс Лавгуд на руках, теперь получает объяснение...» Гермиона, они что, с ума сошли?! Гермиона выдернула газету обратно, ее глаза бегали по строчкам. — Этого не может быть, — твердо сказала она, с силой потирая переносицу. — Мы бы знали. Луна... Луна бы нам сказала. Она замолчала, осознав всю шаткость этого утверждения. Сказала бы? Луна была... Луной. Она могла запросто забыть упомянуть о таком маленьком факте, как помолвка с бывшим Пожирателем Смерти, потому что в тот момент ее больше занимало наблюдение за повадками кентавров. Джинни фыркнула, прочитав ее мысли. — О чем ты? Она нам ничего не говорит. Мы же не... не подруги, по правде говоря. Она просто... ну, она с нами тусовалась. Потому что все остальные над ней смеялись, а мы — нет. В ее голосе прозвучала неприятная, но правдивая нота. Их «дружба» с Луной была скорее союзом по обстоятельствам, порождением войны и членства в Отряде Дамблдора. В мирное время их пути, естественным образом разошлись. Гермиона уважала Луну, но иногда ее эксцентричность действовала ей на нервы, а Джинни и вовсе относилась к ней снисходительно, как к милой, но странной чудачке. — Но зачем? — Гермиона снова надела очки, ее ум уже анализировал все возможные причины и следствия. — Зачем ей на это соглашаться? Ее отец... Ксенофилиус... он бы никогда не отдал ее Малфоям. Ни за что! Он ее обожал! — Может, она сама? — предположила Джинни, в голосе которой зазвучали отголоски светских сплетен. — После смерти отца она одна, у нее нет денег, никакого статуса... Малфои же все еще богаты и влиятельны, несмотря ни на что. Может, это сделка? Она получает защиту и состояние, а они... а они что? — Очищают имя? — мрачно закончила Гермиона. — «Смотрите, даже Лавгуды, пострадавшие от Пожирателей, нам доверяют». Это гениальный, хотя и абсолютно аморальный ход. Но Луна... она не такая. Она не продастся за галеоны. Обе девушки замолчали, уставившись на лицо Драко Малфоя. Они чувствовали себя ужасно. Ужасно от того, что пропустили что-то столь важное в жизни девушки, которую они считали частью своего круга. Ужасно от того, что их первым порывом было не волнение за Луну, а шок и непонимание. И ужасно от осознания, что их подруга (или просто знакомая?), похоже, совершила самую большую ошибку в своей жизни, а они даже не заметили, как она к этому шла. — Надо с ней поговорить, — наконец решила Гермиона, сгребая свои книги. Ее голос звучал твердо, но в нем слышалась неуверенность. — Мы не можем это просто так оставить. Джинни лишь кивнула, ее взгляд блуждал по Залу в поисках знакомых светлых волос. Но Луны за столом Когтеврана не было видно. Конечно! Вот исправленная версия, где Драко сохраняет холодное презрение и не раскрывает мотивы. Они обыскали пол-замка. Большой зал, библиотека, госпитальное крыло (где мадам Помфри лишь покачала головой, сообщив, что мисс Лавгуд выписана и чувствует себя удовлетворительно), даже теплицы. Луны нигде не было. Ее призрачное отсутствие начинало действовать на нервы. Гермиона шла с упрямым видом следователя, Джинни – с каждым шагом закипала все сильнее. Именно Джинни первой заметила их. В дальнем, тускло освещенном коридоре на южной стороне замка, где редко ходили ученики, широкий подоконник был занят тремя знакомыми силуэтами. Драко Малфой сидел, откинувшись на каменную стену, его ноги в дорогих черных туфлях были скрещены в лодыжках. Он смотрел в зарешеченное окно на покрытые тучами горы, и его лицо было холодной, отрешенной маской. Теодор Нотт что-то тихо ему говорил, а Пэнси Паркинсон, устроившись напротив, смотрела на приближающихся девушек с замешательством. – Нашла, – прошипела Джинни, хватая Гермиону за локоть. Гермиона на мгновение замешкалась. Подход к трем слизеринцам, умышленно уединившимся, сулил конфликт. Но мысль о Луне заставила ее сделать решительный шаг. – Малфой, – начала Гермиона, останавливаясь перед ними. Ее голос прозвучал резко в тишине коридора. – Мы ищем Луну. Где она? Что вы с ней сделали? Троица подняла на них глаза. Пэнси фыркнула. – Что это значит — «что сделали»? Мы что, по-вашему, похитители? – Мы прочитали «Пророк», – парировала Гермиона, сжимая книги в руках. – Мы знаем, что что-то произошло. Мы хотим поговорить с ней. – Тогда и ищите, – отрезал Драко, не глядя на них. Его голос был ровным и ледяным. – Она не здесь. Его тон, полный презрительного безразличия, стал последней каплей для Джинни. – Ага, конечно! – вспыхнула она. – Только вот почему-то она оказалась в твоей постели, Малфой? Что, решил поиграть в рыцаря? Или это новый изощренный способ насолить всем? Жениться на самой странной девушке в школе? Драко медленно повернул голову. Его серые глаза, холодные и бездонные, остановились на Джинни, и она невольно отступила на шаг. – Мои мотивы не твоя забота, Уизли. – Или это твоя мамочка придумала? – язвила Джинни, пытаясь вернуть себе наступательный пыл. – Нарцисса решила, что пора отмыть фамильное имя, и нашла самую беззащитную? Та, у которой нет ни гроша, ни отца, чтобы заступиться? И тут в разговор резко вступил Теодор. Он встал, его лицо было мрачным. – Заткнись, Уизли. Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем говоришь. Пэнси тоже поднялась, ее глаза сверкали. – Да, вы все такие благородные ! А где вы были, когда ей было плохо? Где ваша знаменитая дружба, когда она была нужна? А теперь прибежали выяснять отношения. Лицемерки. – Мы просто волнуемся за нее! – парировала Гермиона, чувствуя, как на щеки выступает краска. – Эта «помолвка»… это абсурд! Ты же понимаешь, Малфой, что это заведет ее в такую трясину, из которой она не выберется! Твои родители… общество… Драко наконец поднялся с подоконника во весь рост. Он смотрел на Гермиону сверху вниз, и его взгляд был подобен отполированному льду. – Что знаете вы о трясине, Грейнджер? – его голос был тихим и опасным. – Вы, которая всегда на стороне света и правильности? Вы не имеете ни малейшего понятия о том, какие сделки иногда приходится заключать, чтобы выжить. Или чтобы дать выжить кому-то другому. Не притворяйтесь, что понимаете то, что находится за пределами вашего удобного мирка. Он сделал шаг вперед, и девушки инстинктивно отступили. – А теперь проваливайте. И перестаньте искать ее. Луна сама решит, когда и с кем ей говорить. И поверьте, – его губы тронула холодная, недобрая улыбка, – после вашего сегодняшнего представления, вы вряд ли будете первыми в ее списке. Он развернулся и резко зашагал прочь по коридору, не оглядываясь. Теодор и Пэнси, бросив на девушек последние презрительные взгляды, последовали за ним. Джинни и Гермиона остались стоять в пустом коридоре, чувствуя себя оплеванными и униженными. Но хуже всего было давящее, неприятное осознание, что в его последних словах была какая-то страшная, недосказанная правда, которая заставляла их гнев казаться мелким и неуместным.