Под светом Луны

Пыль, позолоченная слабым послеобеденным солнцем, лениво кружилась в лучах света, падавших из высоких окон класса новой истории магии. Профессор Биннс монотонным, дребезжащим голосом вещал о последствиях Гоблинской войны восемнадцатого века для современного законодательства об банковской деятельности. Воздух в классе был густым и спертым, пропитанным скукой и запахом старой бумаги. Драко Малфой сидел, откинувшись на стуле, и механически водил пером по чистому пергаменту. Чернильная клякса медленно расползалась, заливая конспект . Он давно перестал делать вид, что слушает. Его взгляд, блуждавший по запыленным полкам с книжными фолиантами, бессознательно вернулся к его соседке по парте. Луна Лавгуд спала. Спала с безмятежностью, которой, казалось, не могли поколебать ни занудство Биннса, ни неудобство деревянной поверхности. Ее голова лежала на скрещенных руках, светлые волосы веером рассыпались по темному дереву, почти касаясь его собственного развернутого свитка. Губы были чуть приоткрыты, дыхание ровное и тихое. На ее запястье болтался самодельная браслет из стеклянных камушков, переливающихся на солнце. Драко наблюдал, забыв о кляксе, о Биннсе, о всей этой душной комнате. Его обычно напряженные, высокомерные черты лица смягчились. В уголках губ заплясала тень чего-то, что он ни за что не позволил бы себе назвать улыбкой. Он видел, как тонкая солнечная нить золотила ее ресницы, подсвечивала мельчайшие, почти невидимые волоски на ее коже. Она казалась существом из другого мира, случайно забредшим в эту цитадель скуки . Существом, которое даже во сне видело танцующих завихрюнов или разговаривало с лунными телятами. Он помнил их поход в «Три метлы». Помнил, как ее рука лежала в его, холодная и удивительно маленькая. Помнил, как ее безумные, спокойные слова о танцующих душах странным образом утихомирили бурю внутри него. И сейчас, глядя на нее, он чувствовал то же самое — призрачное, едва уловимое спокойствие. Внезапно Луна вздохнула во сне, и ее браслет со звоном ударился о дерево парты. Звук был тихий, но в гробовой тишине класса он прозвучал как выстрел. Несколько студентов обернулись. Драко заметил, как Пэнси Паркинсон, сидевшая прямо перед ними, слегка повернула голову, уловив шорох. Инстинкт велел ему отвести взгляд, сделать вид, что он смотрит в окно. Гордость шептала, что Малфой не должен глазеть на спящую Лавгуд, как первокурсник. Но он не отвел глаз. Вместо этого его рука сама потянулась к его собственному, идеально гладкому пергаменту. Он аккуратно оторвал чистый квадрат. Его пальцы, привыкшие к точным движениям при зельеварении, действовали почти без участия сознания. Под партой, скрываясь от посторонних глаз, они согнули и заправили бумагу. Через минуту в его ладони лежал крошечный, грубоватый, но удивительно узнаваемый бумажный заяц . Он бросил быстрый взгляд на профессора Биннса, который, не прерывая лекции, парил над учениками . Затем, движением, отработанным на поле для квиддича, он разжал пальцы. Зайчик бесшумно упал на парту, приземлившись в золотистом водовороте ее волос, в сантиметре от его собственного локтя. Бумажный зверек качнулся и замер. Луна не проснулась. Но во сне ее губы дрогнули, сложившись в самое мимолетное, самое безмятежное подобие улыбки, будто она видела. Драко отвернулся, снова уставившись в свое испорченый конспект .Щеки его горели, и он мысленно корил себя за этот дурацкий, сентиментальный порыв. Это было глупо. Неуместно. Совершенно не в его стиле. Но когда через несколько минут прозвенел звонок, и Луна проснулась, потянулась и увидела бумажного зверька в своих волосах, ее широкие глаза засияли Она бережно подняла его, повертела в пальцах, а затем посмотрела прямо на Драко. Она не сказала ни слова. Просто кивнула, как будто получила ожидаемое сообщение, и сунула зайца в карман своей нелепой сумочки. Драко быстро собрал вещи, стараясь ни на ком не фокусироваться. Но на выходе из класса его взгляд скользнул по Пэнси. Та ждала его у двери с Теодором и смотрела на Драко с таким убийственно-знающим выражением, что ему захотелось провалиться сквозь каменный пол. —Зайчики , Малфой? — тихо прошипела она, пока Луна отходила, увлеченно рассматривая свой подарок. —Я ждала, что ты подожжешь ей косу, чтобы развеять скуку, но ты предпочел оригами. Трогательно до тошноты. Теодор фыркнул, подавив смех. Драко нахмурился, ощетинившись. — Заткнись, Паркинсон. Я не знаю, о чем ты. — Конечно, не знаешь, — парировала она, и в ее глазах мелькнула все та же редкая, понимающая улыбка, что и в «Трех метлах». — Просто продолжай в том же духе. Только в следующий раз, если захочешь привлечь внимание девушки, может, просто передай ей записку? Это менее поэтично, но зато не требует таких дурацких оправданий. И она пошла дальше, оставив Драко одного в коридоре с жгучим чувством стыда, досады и странного, непонятного удовлетворения. Он видел, как Луна, идя впереди, одной рукой держалась за ремешок своей сумочки, а пальцами другой — держала бумажную фигурку, будто это был самый ценный артефакт на свете. Гостиная Слизерина встретила его прохладной полутьмой и тихим гулом голосов. Теодор Нотт что-то читал в кресле у камина, но, увидев Драко, замолчал и поднял бровь. Драко проигнорировал его и прошел прямо в спальню, бросив сумку на кровать. Он нуждался в одиночестве. Но одиночества не получилось. Дверь вскоре отворилась, и на пороге возникла Пэнси. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. — Ну? — протянула она. Ее голос потерял язвительность, но в нем появилось что-то другое — настойчивое, любопытное. — Ну что? — буркнул Драко, отворачиваясь и делая вид, что ищет что-то в сумке. — Не веди себя как идиот, Драко. Я видела, как ты на нее смотрел. И в «Трех метлах», и сегодня. Ты смотришь на нее, как будто она какая-то… загадочная диковинка. Как на тех своих ручных павлинов в поместье, которых ты потом якобы приносил в жертву, когда они тебе надоедали, а твой отец не давал тебе это сделать. Драко резко обернулся. — Она не павлин. — О! — Пэнси улыбнулась, и это была недобрая, торжествующая улыбка. — Так в чем же дело? Она тебе нравится? Лавгуд? Дочь того сумасшедшего издателя «Придиры»? Девочка, которая носит серьги из репы и разговаривает с невидимыми созданиями? Гнев, горячий и знакомый, закипел в его груди. Старый, рефлекторный гнев. Гнев, который всегда приходил ему на помощь, когда ситуация выходила из-под контроля. — Заткнись, Паркинсон. Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю, что ты ведешь себя как последний романтик, а это, прости, не твой стиль. Твой стиль — это язвить, унижать и смотреть на всех свысока. Так что скажи мне, Малфой, что это? Новая забава? Спортивный интерес? Или у наследника самого древнего рода магии действительно завелись нежные чувства к полоумной? Он шагнул к ней, сжимая и разжимая пальцы. Он был выше ее, и обычно одного его вида хватало, чтобы заставить Пэнси отступить. Но сейчас она стояла на своем, ее темные глаза сверкали вызовом. — Она не полоумная, — тихо, но отчетливо произнес он. В комнате повисла тишина. Пэнси смотрела на него, и постепенно ее насмешливое выражение сменилось на нечто невозможное — на жалость. — О, боже. Так оно так и есть. Ты и вправду не замечаешь что я так не считаю. — Я ничего не хочу обсуждать , — отрезал Драко, отворачиваясь. Он ненавидел этот тон. Ненавидел ее за то, что она видела то, чего не должен был видеть никто. Ему снова снился Малфой-мэнор. Но не тот, что был наяву — сияющий, холодный, полный надменного величия. Этот Мэнор был искажен, как в кривом зеркале. Длинные коридоры растягивались до бесконечности, тени шевелились и тянулись к нему липкими щупальцами, а с портретов предшественников доносился не гордый шепот, а сдавленные стоны. Он шел по этим коридорам, и каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Он знал, куда ему нужно. Дверь в подвал была приоткрыта. Из щели лился ледяной , неровный свет и доносился голос. Высокий, скрипучий и от этого еще более чудовищный. Голос тети Беллатриссы. -...и все же, милая, ты оказываешься куда крепче, чем выглядишь. Это похвально. В наше время настоящую стойкость встретишь нечасто. Драко проскользнул внутрь, прижавшись к сырой стене. Воздух волнами ударил в него — запах пота, крови и озона от недавно примененной магии. В центре каменного помещения, под единственной горящей лампой, , стояла его тетя. Ее темные , кудрявые волосы как обычно не были уложе, черная шелковая мантия выглядела помято. И она улыбалась. Широко и безумно. А перед ней, прикованная к стулу холодным железом, сидела Луна. Ее светлые волосы были взъерошены, на щеке алела ссадина. Но ее глаза... ее глаза были широко открыты и смотрели на Беллатриссу не со страхом, а с каким-то странным, отрешенным любопытством, будто она изучала редкий, опасный вид живого существа. -Ваши глаза ... такие печальные, — голос Луны был тих, но абсолютно четок. — Там что-то сломалось и не может найти выход. Улыбка на лице Беллатриссы не дрогнула, но в ее глазах вспыхнула ярость. Она плавно провела палочкой по воздуху. -Круциатус! Звук был таким же ужасным, как и в прошлый раз. Тихий, шипящий щелчок, и тело Луны затряслось в немом крике. Ее пальцы впились в дерево ручек стула, костяшки побелели. Драко зажмурился, но не мог закрыть уши. Он слышал, как ее дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы. -Перестань, — хотел крикнуть он. — Остановись!»Но его голос застрял в горле, беззвучный и беспомощный. Он был лишь наблюдателем, призраком в своем же кошмаре. -Ну что, милая? — напевала Беллатрисса, медленно обходя стул. — Ты знаешь где прячется мальчишка? Луна медленно подняла голову. По ее лицу струились слезы, но взгляд не помутнел. -Они... обязательно победят…. Беллатрисса засмеялась — леденящий душу, колокольный смех. -Очаровательно. Просто очаровательно. Ты — как та бабочка, которую я коллекционировала в детстве. Такая хрупкая, такая красивая. И так интересно было наблюдать, как она бьется, приколотая булавкой к бархату! Она снова подняла палочку. Драко почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он попытался шагнуть вперед, броситься между ними, но его ноги были прикованы к месту невидимыми цепями. -Пожалуйста... — наконец вырвался у него шепот. — Тетя... остановись. Но Беллатрисса не слышала его. Ее палочка была направлена на Луну. -Давай попробуем что-нибудь... поинтереснее…. И тут Луна повернула голову. И посмотрела прямо на него. . Ее серебристые глаза, полные нечеловеческой боли, встретились с его. -Не смотри, — прошептали ее губы беззвучно. — Тебе же больнее, чем мне… Резкий, короткий вдох, и Драко метнулся на кровати, словно от удара . Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его, не давая дышать. Холодный пот заливал виски, а в ушах все еще стоял отголосок беззвучного крика и леденящий, колокольный смех тети. Перед глазами плясали остатки кошмара. — Опять? — раздался сонный, пропитанный раздражением голос с соседней кровати. Теодор Нотт повернулся на бок, щурясь в полумраке. — Малфой, если тебе снится, что ты ловишь снитчи, лови их тихо. Некоторые из нас пытаются выспаться . Драко сглотнул ком в горле, пытаясь отдышаться, вцепившись пальцами в холодный шелк простыней своей кровати с темно-зелеными занавесками. Это был всего лишь сон. Всего лишь очередной проклятый кошмар. — Заткнись, Нотт, — прохрипел он, голос сорванный и хриплый от невысказанного крика. — И не лезь не в свое дело. Теодор приподнялся на локте, и в тусклом свете Драко увидел его насмешливую, выжидающую ухмылку. — Что на этот раз? Приснилось, что твой любимый галстук съели гиппогрифы? Или, может, опять та самая… странная особа из Когтеврана? — Он намеренно избежал грубого эпитета, но вставил в слова такую язвительную интонацию, что они прозвучали еще обиднее. — Ты ворочался и что-то бормотал. Довольно громко. Гнев, горячий и мгновенный, пришел на смену ледяному ужасу. Старая, проверенная защита. Он схватил со столика у кровати кубок с водой и залпом осушил его, стараясь привести в порядок дрожащие руки. — Я сказал, заткнись. Мне не нужно, чтобы ты меня анализировал. Теодор свистнул, мягко и насмешливо. — Ва-а-ау. Так оно и есть. Паркинсон была права. У Драко Малфоя, наследника самого древнего и благородного рода, действительно завелись… чувства. К той, что видит кракозяблов в супе и носит браслеты из пробок от сливочного пива. Романтично. До тошноты. — У меня ничего не «завелось»! — рявкнул Драко, срываясь с кровати. Пол был ледяным, но он этого не чувствовал, лишь пылающие щеки и сжатые кулаки. — Ты вообще не знаешь, о чем говоришь. Она просто… она другая. И это раздражает. Все. — Знаю я прекрасно. Вижу, как ты на нее смотришь, когда думаешь, что никто не видит. — Тео фыркнул, откидываясь на подушки. — Будь осторожен. Драко больше не мог это слушать. Каждое слово Теодора било точно в цель, раскаляя и без того пылавшие щеки и заставляя сердце бешено колотиться уже не от страха, а от ярости и унижения. Он резко натянул брюки, нашел на спинке стула свое дорогое, отутюженное до идеального состояния шерстяное пальто и, не говоря больше ни слова, вышел из спальни, с такой силой хлопнув дверью,что книги на полках затряслись. Каменные коридоры Хогвартса были погружены в предрассветную тишину, нарушаемую лишь скрипом старых портретов и шепотом ветра за окнами. Воздух был пронизан ледяным холодом, иней причудливыми узорами покрывал стекла, а из-под ног с каждым шагом тянулись густые клубы пара. Драко застегнул пальто на все пуговицы, высоко подняв воротник, и засунул ледяные пальцы в карманы, бесцельно бродя по пустынным, освещенным лишь лунным светом переходам. Он пытался загнать обратно образы кошмара — ее глаза, полные боли и странного, неземного спокойствия, ее шепот: «Тебе же больнее, чем мне…». Чушь. Полная, бредовая чушь. Ей было больно. Ей. А он… он был лишь беспомощным свидетелем, прикованным к месту своим страхом. Он свернул в длинную галерею на третьем этаже, из высоких арочных окон которой открывался вид на черное озеро .И замер, как вкопанный. На берегу, у самой кромки темной, подернутой местами дымчатым льдом воды, стояла одинокая фигура в одном лишь легком, почти невесомом ночном платье. Светлые, почти белые волосы, отсвечивавшие в лунном свете, как озерная гладь, были безошибочны. Луна. Она стояла босиком по щиколотку в снегу, неподвижная, как призрачная статуя, и смотрела на темную даль озера, словно вглядываясь во что-то невидимое для других. Морозный воздух был таким густым и холодным, что Драко видел, как от ее бледной, почти прозрачной кожи поднимается легкий, быстро рассеивающийся пар. Ее руки были безвольно опущены вдоль тела, а тонкие плечи слегка подрагивали от холода. -Великий Мерлин!, — с такой силой, будто хотел, чтобы его услышали на другом конце замка, выругался он, и прежде чем успел подумать,его ноги уже понесли его вперед, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу. Он сломя голову побежал по галерее, его шаги гулко отдавались под сводчатыми потолками. Он с грохотом слетел по мраморной лестнице, пронесся через пустынный вестибюль, где лишь дремлющие рыцарские доспехи проводили его скрипом, и выскочил на заснеженный двор. Ледяной воздух обжег его легкие, как удар хлыста. — Лавгуд! — его голос прозвучал хрипло, грубо и неестественно громко в мертвой тишине. Она медленно, очень медленно обернулась, словно возвращаясь из другого измерения. Ее лицо было бледным, как мрамор, а глаза, огромные и серебристые, сияли в лунном свете мокрым, неестественным блеском. И по ее щекам, беззвучно и непрерывно, текли слезы, оставляя на ледяной коже блестящие, замерзающие дорожки, словно следы от падающих звезд. Вся ярость, все отчаянные, ругательные слова, которые он приготовил, застряли у него в горле комом. Он подбежал к ней: — Ты совсем рехнулась? — выдохнул он, срывая с себя тяжелое теплое пальто. Голос его дрогнул, сдавленный смесью гнева и внезапно нахлынувшей паники. — Здесь минус десять, а ты босиком! В одном этом… этом тряпье! Ты хочешь заработать воспаление легких и отправиться к мадам Помфри до конца семестра? Или просто решила превратиться в ледяную скульптуру для украшения двора? Он грубо, но в то же время с какой-то отчаянной осторожностью, стараясь не сделать больно, накинул теплое пальто на ее худые, ледяные плечи, закутывая ее в него, как в одеяло. Его пальцы на мгновение коснулись ее кожи, и он почувствовал, как по его спине пробежала судорожная дрожь — она была холодной, как сосулька. Луна не сопротивлялась. Она не отшатнулась и не удивилась. Она просто позволила ему это сделать, и все так же смотрела на него, и слезы текли и текли. Она замерзала. И она плакала. Вся злость и негодование разом отступили, оставив лишь щемящее, незнакомое чувство беспомощности и жгучего, неистового желания защитить. — Ладно, — резко сказал он, больше самому себе, сжимая зубы. — Ладно, все. Хватит. Не думая, не позволяя сомнениям себя остановить, он наклонился, поддел одну руку под ее колени, другую — за спину и поднял ее. Она была удивительно легкой, почти невесомой, словно полая внутри.Луна инстинктивно обвила его шею руками, прижавшись мокрым, ледяным лицом к его щеке. Ее кожа была холодной, как снег, а прерывистое дыхание — обжигающе горячим. — Что ты делаешь? — прошептала она, и ее голос прозвучал глухо, уткнувшись в воротник его рубашки. — Несу тебя внутрь, прежде чем ты превратишься в ледышку и у тебя отвалятся уши, — пробормотал он, направляясь обратно к замку. Он старался говорить грубо,, но получалось как-то скомкано, неуверенно, голос срывался. — И перестань реветь. Все… все как-нибудь наладится. Обязательно. Он нес ее по хрустящему снегу, чувствуя, как ее легкая, непрекращающаяся дрожь постепенно начинает утихать под согревающим теплом его пальто и его собственного тела. Он не знал, что сказать. Не знал, как утешать. Он никогда никого не утешал. Он умел ранить, язвить, унижать. А сейчас он просто крепче прижимал ее к себе, стараясь идти быстрее, его ботинки тяжело проваливались в снег, а собственное дыхание свистело в ушах. Драко, не раздумывая, понес ее по знакомому маршруту — в подземелья, в гостиную Слизерина. Он не знал где находится гостинная Когтеврана, да и не мог сейчас оставить ее одну. Мысль о том, чтобы привести ее в свою спальню, показалась ему единственно верной в этом хаосе. Он плечом толкнул дверь в их с Теодором комнату. Теодор, уже сидевший на кровати , поднял голову — и замер, уставившись на них с таким выражением, будто увидел, как Драко танцует вальс с великаном. — Ты это… что ….., Малфой? — выдавил наконец Нотт, его глаза были круглыми, как золотые галеоны. — Заткнись, Нотт, и помоги, — рявкнул Драко, аккуратно усаживая Луну на свою кровать. Она вся еще дрожала, ее пальцы вцепились в его рубашку, прежде чем он смог осторожно освободиться. — Она замерзла. Теодор, отбросив насмешки, мгновенно взял себя в руки. Он спрыгнул с кровати, схватил самый толстый и теплый плед из своего сундука и накинул его поверх пальто Драко на Луну. — Что случилось? — спросил он тихо, его взгляд скользнул по ее бледному, исплаканному лицу и босым, покрасневшим от холода ногам. В этот момент дверь снова распахнулась. На пороге стояла Пэнси в шелковом халате, с растрепанными волосами и заспанным, но настороженным лицом. — Я слышала какой-то шум и… — она замолкла, увидев картину: Драко на корточках перед Луной, Теодор, закутывающий ее в плед, и саму Луну, маленькую и потерянную, сидящую на изумрудно-зеленом покрывале кровати Малфоя. — Великий Салазар, — прошептала Пэнси, но ее обычной язвительности не было. Было лишь потрясение. Она медленно вошла и прикрыла за собой дверь. — Что происходит? Драко ничего не ответил. Он смотрел на Луну. Дрожь понемногу отступала, но тихие, прерывистые всхлипывания все еще вырывались из ее груди. Он не знал, что делать. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Лавгуд, — сказал он наконец, и его голос прозвучал непривычно тихо и неуверенно. — Луна. Что случилось? Луна подняла на него свои огромные, заполненные слезами глаза. Казалось, она только сейчас осознала, где находится и кто ее окружает. Ее взгляд блуждал по его лицу, по ошеломленным лицам Теодора и Пэнси. Она глубоко, с трудом вдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я… ездила в выходные в Больницу Святого Мунго, — прошептала она. Слова выходили тихо, обрывисто. — Навестить папу. В комнате повисла гнетущая тишина. Все знали, кто ее отец. И все знали, почему он там. — Он… он был совсем плох. Слабел с каждым днем. — Голос Луны дрогнул. — В этот раз… он не узнал меня. Смотрел сквозь меня. И спрашивал… спрашивал, не видела ли я его дочь. Говорил, что она пропала. Пэнси прикрыла ладонью рот. Теодор смотрел в пол, его лицо стало каменным. — А сегодня утром, — голос Луны окончательно сорвался, превратившись в едва слышный, разбитый шепот, — пришло письмо от главного целителя. Они написали… что папа. Вчера вечером. Он… он нашел способ. Оборвал свою магическую нить. Покончил с собой. Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. Слезы снова беззвучно потекли по ее щекам. Драко застыл. Он смотрел на эту хрупкую, странную девочку, которая только что потеряла последнего близкого человека самым ужасным образом. И он понял, что никакие слова здесь не помогут. Никакие зелья, никакие заклинания. Он не думал. Он просто действовал. Медленно, почти неловко, он присел рядом с ней на кровать и обнял ее. Не страстно, не порывисто, а просто притянул к себе,она прижалась к его груди, спрятав лицо в складках его рубашки, и наконец-то разревелась по-настоящему — громко, безутешно, всем своим маленьким, измученным телом. Драко сидел, не двигаясь, и гладил ее по волосам, глядя куда-то в стену поверх головы Пэнси. Он видел, как Пэнси медленно подошла, села с другой стороны от Луны и тоже осторожно, почти матерински, положила руку ей на спину. Теодор молча подошел и протянул Луне свой носовой платок. Тихие, разбитые всхлипывания, наконец, стихли, сменившись ровным, глубоким дыханием. Истощенное горем и холодом тело Луны обмякло, полностью отдавшись тяжелому, целительному сну. Она так и осталась лежать на груди Драко, ее мокрое от слез лицо было прижато к его рубашке. Пэнси первой нарушила тишину. Она медленно поднялась, ее лицо было непривычно серьезным. — Ей нужно спать……Бедняжка— тихо сказала она, глядя на Драко. — И тебе тоже. Я… я зайду утром. Проверить. Она сделала паузу у кровати, ее взгляд скользнул по спящей Луне с странной, новой мягкостью. — Она… она мне симпатична. По-настоящему. После всего этого… я хочу с ней общаться. Драко лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Пэнси на мгновение встретилась с ним взглядом.Затем она развернулась и бесшумно вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Теодор Нотт постоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. Он посмотрел на Луну, потом на Драко, сжавшего в объятиях хрупкую фигурку. — Э-э… — он пробормотал. — Плед оставлю. И… если что, я тут. Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но слова не шли. Вместо этого он лишь снова, почти незаметно, кивнул и, потупив взгляд, вернулся на свою кровать, повернувшись к стене, давая им иллюзию уединения. Драко остался сидеть, не двигаясь. Его спина затекла, рука, обнимавшая Луну, онемела, но он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон. Он смотрел на нее, на разметавшиеся по его подушке светлые волосы, на длинные, мокрые от слез ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. В свете единственной ночной лампы она казалась еще более хрупкой, почти нереальной. Он думал о ее отце. О том отчаянии, что должно было жить в нем, чтобы решиться на такой шаг. Осторожно, движением, полным несвойственной ему нежности, он пальцами отодвинул прядь волос с ее лица. Его пальцы едва коснулись ее кожи, и он почувствовал, как по его руке пробежала дрожь. Не от холода. Прошло еще много времени. Свеча в ночнике догорела и с шипением погасла, окутав комнату уютной, безопасной темнотой. Драко почувствовал, как его собственное тело начинает сдаваться под тяжестью усталости и пережитых эмоций. Веки налились свинцом. Медленно, стараясь не делать резких движений, он опустил девушку на подушку на подушку , и аккуратно лег рядом.Она что-то тихо прошептала во сне и инстинктивно прижалась к нему ближе, ища тепла и защиты. Неосознанно, во сне, он крепче притянул ее к себе, как будто пытаясь стать для нее щитом от всего мира, что причинил ей такую боль. — Ты такая странная …- прошептал он,- Мне это нравится…. Нравилось еще тогда, прости что позволял мучить тебя , я был подонком- его шепот был едва слышен, но он и не хотел чтобы она проснулась,-Чудесная…. Драко накрыл себя и ее еще одним одеялом, лежащим в ногах. Снова повернувшись к девушке, он положил ладоньна порозовевшую щеку , погладив мягкую кожу большим пальцем,- Прости….